Чужая вера

Новость о том, что фиолетовый платок Повелителя достался строптивому чужеземцу в синем кафтане, разнеслась по коридорам Топкапы быстрее, чем степной пожар. Гарем гудел, как потревоженное осиное гнездо. Наложницы шушукались по углам, бросая на Кастиэля взгляды, в которых смешались жгучая зависть и страх, а Бобби-ага, казалось, постарел разом лет на десять. ​— Балбес! Ну какой же балбес! — Бобби мерил шагами небольшую комнату для подготовки, то и дело прикладываясь к кубку и утирая пот со лба надушенным платком. — Ровена, ты видела это? Он же не поклонился! Он смотрел на нашего Повелителя так, словно Дин Хан должен ему три мешка золота и корову! Если этот безумец выкинет что-то подобное в султанских покоях, нас всех троих зашьют в кожаные мешки и сбросят в Босфор! ​Кастиэль сидел на низком табурете посреди комнаты, пока вокруг него порхали служанки. Ровена лично втирала в его широкие плечи ароматное масло с запахом сандала и мускуса, её пальцы двигались уверенно и мягко. На вопли главного евнуха она лишь снисходительно хмыкала, щуря свои хитрые глаза. ​— Успокойся, Бобби, дорогой, ты портишь цвет лица своим криком, — пропела калфа, поправляя выбившуюся тёмную прядь на лбу Каса. — Повелитель устал от пресных кукол, которые падают в обморок от одного его взгляда. Нашему льву нужно мясо позубастее. И посмотри на этого мальчика — он прекрасен, как рассвет над Мраморным морем. ​— Да мне плевать на его рассветы! — Бобби остановился прямо перед Касом, грозно нависнув над ним и потрясая пальцем. — Слушай меня сюда, Кастиэль, или как там тебя звали на твоем варварском диком берегу. Покои Султана — это не трюм невольничьего судна. Когда двери откроются, ты опускаешь глаза в пол. Ступаешь тихо, как мышь. Доходишь до кровати Повелителя, падаешь на колени и ползёшь по ковру, пока не доберёшься до края его покрывала. Целуешь подол его кафтана, ждёшь, пока он позволит тебе подняться. Ты понял меня, ходячая катастрофа? Ковёр целовать! ​Кас медленно поднял голову. В его синих глазах, подёрнутых дымкой лавандового пара, вспыхнул знакомый холодный огонёк. ​— Я не буду ползать на коленях перед человеком, Бобби. Даже если на его голове корона. ​Бобби аж воздухом поперхнулся, его тюрбан опасно съехал набок, а рука судорожно потянулась к сердцу. ​— Ровена, скажи ему! Скажи этому самоубийце! — взмолился евнух. ​В этот момент двери тихо приоткрылись, и в комнату скользнул Бальтазар. В руках он держал тяжёлый бархатный кафтан глубокого изумрудного цвета, расшитый серебряными нитями по вороту — подарок из личной кладовой гарема для особо важных ночей. ​— О, здесь, как я вижу, весело, — ухмыльнулся блондин, бесцеремонно усаживаясь на край сундука и подмигивая Касу. — Бобби, не растрачивай шербет понапрасну. Кастиэль, друг мой, послушай добрый совет. Ползать перед Дином и правда не стоит — он парень простой, его это скорее рассмешит, чем заведёт. Но и бросаться на него с кулаками не вздумай. Будь как вода — мягким снаружи, но способным затопить весь дворец. Позволь ему думать, что он победил. Мужчины любят чувствовать себя завоевателями. А когда он расслабится… тут-то ты и возьмёшь его за горло. Метафорически, разумеется. ​Кас бросил на Бальтазара долгий, задумчивый взгляд. В словах этого хитреца был смысл. Чтобы выжить и обрести силу в этой золотой клетке, нужно было принять правила игры — хотя бы для видимости. ​— Кафтан надевай, чудо в перьях, — вздохнул Бобби, понимая, что спорить с этим чужеземцем бесполезно. — Солнце зашло. Золотой путь ждёт. И упаси тебя всевышний оступиться на этом пути. ​

***

​Пока в покоях подготовки завершались последние приготовления, на другой стороне дворца Топкапы, в покоях главной фаворитки, царила удушливая, давящая тишина, прерываемая лишь тихими, горькими всхлипами. ​Лиза-султан сидела на диване, спрятав лицо в ладонях. Её роскошное шелковое платье цвета увядающей розы казалось сейчас тусклым, а дорогие алмазные шпильки небрежно съехали, растрепав аккуратные локоны. Рядом, в резной колыбели, завернутый в тончайший батист, мирно спал маленький шехзаде Бен, совершенно не подозревая, какая буря разыгрывается над его головой. ​У окна, величественно выпрямив спину, стояла Валиде Мэри Винчестер. Её строгое, красивое лицо, тронутое первыми благородными морщинами, выражало холодную решимость. Она перебирала чётки из дорогого нефрита, и каждый стук бусин отзывался в ушах Лизы погребальным звоном. ​— Прекрати плакать, Лиза, — не оборачиваясь, твёрдым, привыкшим повелевать голосом произнесла Мэри. — Слёзы — это удел слабых рабынь, а ты мать старшего наследника империи. Ты должна держать лицо, даже если весь мир рушится. ​— Валиде… — Лиза подняла заплаканные, покрасневшие глаза. — Как я могу молчать? Дин… он ведь обещал мне. Когда родился Бен, он смотрел на меня так, словно я — вся его жизнь! Он называл меня своей весенней розой. А сегодня… на глазах у всего гарема он бросил платок этому… этому мерзкому чужеземцу с корабля! Мужчине! Наглому, ободранному рабу, который даже кланяться не умеет! ​Лиза подбежала к Валиде, упав перед ней на колени и преданно заглядывая в глаза: — Помогите мне, Валиде! Вы ведь знаете, как сильно я люблю Дина. Этот раб околдовал его своим дерзким взглядом! Дин никогда не любил интриги, он всегда ценил покой и верность, которые я ему давала. Что если этот чужак отнимет у нас всё? Что если он настроит Повелителя против Бена? ​Мэри Винчестер медленно опустила взгляд на невестку. В глубине её зелёных глаз — таких же, как у Дина — промелькнула тень застарелой боли. Она слишком хорошо знала, как устроен этот дворец. Османы правили миром, но их гаремами всегда правила страсть, способная сжечь целые династии. ​— Дин молод, Лиза, — тихо, но весомо ответила Валиде, аккуратно поднимая её с колен. — В его жилах течёт горячая кровь его отца. Охота, вино, новые лица — это лишь мимолётная прихоть правителя. Он мужчина, и ему нужно выпустить пар после долгих походов. Этот Кастиэль — всего лишь строптивая игрушка на одну ночь. Завтра Дин забудет его имя, наигравшись с его гордостью. ​Мэри повернулась к окну, за которым в темноте шумел Босфор. — Но если этот раб окажется хитрее, чем я думаю… если он посмеет задержаться в покоях моего сына дольше, чем на одну ночь — я сама позабочусь о том, чтобы его шёлковый кафтан превратился в погребальный саван. А пока — утри слёзы, обними сына и жди. Твоя сила — в твоем терпении, Лиза. ​Но Лиза, прижав руку к груди, чувствовала, как внутри всё выжгло ледяным предчувствием. Сердце кричало ей, что эта ночь изменит всё навсегда.

***

Коридор, который во дворце уважительно именовали Золотым путем, на деле оказался обычным длинным каменным переходом с высокими сводами, тускло освещённым редкими факелами. Никакого золота на стенах не было — только холодные плиты да гулкое эхо от шагов. Бобби-ага довёл Каса до огромных резных дверей, в последний раз выразительно зыркнул на него из-под бровей, беззвучно шевельнув губами: «балбес», и отступил назад. Стражники молча распахнули створки. Кастиэль вошёл внутрь. Покои Султана были огромными, но обставлены на удивление практично: тяжёлые ковры на полу, чтобы не дуло от мрамора, низкие диваны, пара столов, заваленных какими-то картами и бумагами, и большая кровать под балдахином в глубине комнаты. Пахло здесь сухими травами, деревом и порохом — Дин, видимо, совсем недавно чистил своё охотничье оружие. Сам Султан сидел у невысокого столика в одном нижнем кафтане из мягкого белого хлопка. Без мехов и тяжёлых перстней он выглядел моложе и... проще. Обычный парень, подтянутый, широкоплечий, с чуть растрёпанными после мытья короткими волосами. Услышав шаги, Дин поднял голову от бумаг. Кас остановился в паре метров от него. Помня советы Бальтазара, он не стал вставать в позу борца за свободу, но и падать лицом в ковёр, как требовал Бобби, тоже не собирался. Он просто опустил голову, глядя Дину куда-то в район груди, и замер. Дин отложил чернильницу, поднялся и неторопливо подошел к нему. Обошёл кругом, рассматривая изумрудный кафтан, который на Касе сидел чуть мешковато из-за того, что парень сильно похудел на корабле. — Бобби сказал, ты буянил в порту, — спокойно, без гаремного пафоса проговорил Дин, останавливаясь прямо перед ним. — Говорил, что рабом не будешь. — Не буду, — тихо, но твёрдо ответил Кас, подняв глаза. Синева снова встретилась с зеленью. На таком близком расстоянии Кас разглядел мелкие веснушки на носу Султана и небольшие морщинки в уголках глаз. Дин хмыкнул. На его лице не было гнева — скорее, любопытство. — Все вы так говорите сначала. А через неделю плачете у дверей и просите лишний кусок лукума или шёлковый платок. Как тебя зовут? — Кастиэль. — Странное имя. Слишком длинное, — Дин подошёл ещё ближе, так что Кас почувствовал тепло, исходившее от его тела. Султан протянул руку и аккуратно, едва касаясь, провёл пальцами по сбитым запястьям Каса, где кожа ещё шелушилась после кандалов. — Больно? — Бывало и хуже, — буркнул Кас, но руку не отдёрнул. Дин посмотрел на него как-то понимающе. Он сам провёл половину юности в военных походах, спал на голой земле и знал, что такое грязь и шрамы. Эта прямота в чужеземце ему импонировала куда больше, чем заученные ласки наложниц. — Ладно, Кастиэль, — Дин чуть улыбнулся, и на его щеках появились едва заметные ямочки. — Давай так. Ползать передо мной не надо, я этого дела не люблю. Но и волком на меня смотреть бросай. Ты теперь здесь. Обратной дороги нет. Если будешь умным — мы поладим. Понял? Кас коротко кивнул. Этот Султан оказался совсем не похож на того тирана, которого он рисовал в своём воображении. В нём была какая-то странная, располагающая к себе простота, несмотря на всю его власть. Дин мягко взял его за плечо и увлёк за собой в сторону ложа. Свечи в покоях горели тихо, за окном лениво шумел ночной Босфор, и первая ночь в Топкапы, вопреки всем страхам Каса, началась без криков и насилия — только с тихой, изучающей друг друга нежности. Утро в гареме началось как обычно. Рабыни мыли полы, на кухне стучали посудой, Бобби-ага раздавал мелкие подзатыльники нерадивым слугам. Но когда двери из султанских покоев открылись и Кас вернулся в общую комнату, все разговоры снова затихли. Кас выглядел уставшим, шёл медленно, но в его походке появилась какая-то новая уверенность. Он был всё в том же изумрудном кафтане, только ворот был слегка расстёгнут. Бальтазар, сидевший у окна с неизменной тарелкой инжира, тут же оживился и поманил его пальцем. Кас подошёл и молча сел рядом, устало прикрыв глаза. — Ну? Живой? — шёпотом спросил блондин, оглядывая друга. — Судя по тому, что твоя голова всё ещё на плечах, Дин остался доволен. Кас ничего не ответил, но слегка приподнял правую руку. На его среднем пальце тускло блеснуло тяжёлое серебряное кольцо с простым, но красивым синим камнем — не султанский люксовый изумруд, а личная вещь Дина, которую тот просто отдал ему перед сном. Бальтазар тихо свистнул: — Ого. Ну всё, парень. Ты официально попал в высшую лигу. В этот момент в дальнем конце коридора показалась Лиза. Она шла к Валиде, ведя за руку маленького Бена. На ней было простое домашнее платье, под глазами залегли тени от бессонной ночи. Она выглядела не как мстительная султанша из легенд, а как обычная уставшая женщина, у которой только что отобрали что-то очень дорогое. Лиза остановилась, заметив Каса. Её взгляд упал на его руку, на это самое серебряное кольцо. На мгновение её губы дрогнули, она крепче сжала ладошку сына. Бен удивленно посмотрел на маму: — Мам, ты чего? — Ничего, бен, пойдём, — тихо сказала Лиза. Её голос был глухим, без капли злобы — только глубокая, серая обида. Она прошла мимо, даже не посмотрев Касу в лицо, словно его здесь и не было. Кас посмотрел ей вслед. Ему не было её жалко — во дворец его привезли силой, и он просто выживал, как мог. Но он впервые отчётливо понял: у каждой красивой ночи в этих покоях есть своя, вполне реальная и осязаемая цена. И платить её придётся не только ему.