Колыбельная ненависти

На красочных и блестящих анфиладах Заполярного Дворца, сплетаясь в причудливые картинки, теряются в вышине морозные узоры. Они будто бы играются между собой: то отпрыгивают друг от друга, то вновь перехлестываются где-то в темноте высоких потолков, возвращаясь, весело посмеиваясь забавными рисунками. Синие, голубые, сиреневые… На темных стенах, сделанных из прочного полуночного нефрита и блестящего звездного серебра, их видно особенно ярко. Если намеренно разглядывать сотни залов Заполярного, то можно проследить откуда берут свое начало красочные узоры и где они заканчиваются – в крыле Предвестников. Там уж каждый сам волен выбирать, что сегодня будет на ближайшей стене: очередные булавки с множеством непонятных чертежей или пятно от крови, которую забыли, а потом и не смогли оттереть. У Панталоне заместо глаз уже давно зияющие дыры. Такие же пустые и бездушные – нет там и намеку на что-то живое. Пальцы нервно перебирают то складки пальто, то отдергивают рукава, то внезапно оглаживают перстни, больно втыкая в нежную кожу острые грани. Он пытается, честно пытается найти хоть какую-то забаву для неугомонных рук, но они все равно тянутся туда, к нагрудному карману. И не поймешь так сразу: за очередной сигаретой ли или выдрать к чертовой матери это блядское ноющее сердце. Панталоне все-таки цепляется за стену, пытаясь откашляться. В горле тяжестью грядущих свершений стоит комок, что все не желает пропадать. В первое время думается, что дело в разряженном воздухе Ирминсуля, но вот он уже на пороге Дворца, а в гортани, кажется, расцвел целый гнойник. Хочется выплюнуть, отхаркнуть, выскрести когтями, да не получается. Слишком он далеко залез, по самое «нехочу». Предвестник хрипит, половиной плеча заваливаясь на стенку. Глаза, прикрытые стеклами запотевших очков, утыкаются в очередную фреску. Он ощупывает шершавую поверхность – находит применение беспокойным рукам, с интересом оглядывает сюжет. В голове непрошенным советом всплывают чьи-то слова: «постоянно повторяющиеся действия помогают снизить уровень когнитивной нагрузки и способствуют снижению стресса». Делец мотает головой, как завороженный обводя причудливые узоры пальцами, цепляясь широкими рукавами за гипсовую лепнину на вычурных стенах. Он улавливает композицию, идею, задумку, возможно, может даже вспомнить автора, но отдельные слова все никак не хотят складываться в осмысленные предложения, фразы. В голове будто разом схлопнулись все мысли последних несколько недель, превратив и так измученный разум в вавилонское столпотворение. Виски жгучей волной окатывает терпкая боль, заставляя крепко зажмуриться и сдавленно выдохнуть, царапая плотными перчатками картину. Панталоне, даже сквозь всю эту сумятицу, чувствует, как по подбородку что-то стекает, пачкая лацкан пиджака и светлый подол роскошной шубы. Приходится все же отодрать руку от картины, утираясь – на ладони в темноте приглушенного освещения слабо угадывается кровь. Мужчина издает невнятный звук перед тем, как закашляться и снова согнуться в три погибели, хватаясь за опору. Смешливые лица героев фрески тут же жутко искажаются, запачканные предвестничьей кровью. Чем больше он кашляет – тем красочнее становится тусклая лепнина, окрашиваясь от соприкосновения в монарший красный. В стенах Дворца это давно не новость – Панталоне лишь хмурится, продолжая трогать грязными руками причудливые узоры. Он медленно бредет вдоль коридора за мудреной сеть узоров как за нитью Ариадны, оставляя за собой кровавый след. В ночи его тень кажется особенно зловещей – безрадостная, огромная, она закрывает собой те крохи лунного света, что робко пробиваются сквозь витражные окна. А орнамент все петляет-петляет, заставляя удаляться все дальше и дальше от крыла Предвестников. Он проходит пустые, мрачные конференц-залы с замерзшими спинками стульев, угрюмые гостевые комнаты, где даже пыль, кажется, слилась с инеем. Двигается и мимо чужой лаборатории, дверь которой сиротливо поскрипывает от легкого сквозняка, что тянется по полу от самого входа. Лишь на секунду дольше, чем следовало бы останавливает тонкие пальцы на слезшей позолоте ручки. Пачкает в крови, несмело борясь с желанием заглянуть внутрь. Но узоры загадочными нитями будто бы подсвечивают тьму коридора, перетягивая внимание. Он оставляет дверь в покое, заколдованный этим непонятным волшебством и идет дальше. Каблуки совсем мягко звучат в тишине опустевшего Дворца. Панталоне сам не понимает, как оказался в Главном Зале. Он осознает себя с задранной головой, рассматривающего фреску с Царицей на высоком потолке. Приходится щурить глаза – слишком далеко, деталей практически не заметишь, зато отчетливо видно, как все линии узоров сходятся в скипетре Её Величества, расходясь орнаментом по другим углам комнаты. Делец косит взгляд в сторону дубовых дверей – на них не видно, но он чувствует, знает, где оставил отпечатки кровавых пальцев. Где-то за спиной раздается тихий вздох. Мужчина дергается, успевая только рвано выдохнуть и обернуться, когда на его плечо ложиться изящная рука. Даже сквозь теплую шубу и несколько слоев одежды чувствуется промозглый холод, пробирающий до самых костей. — Ваше Величество… — тихо и робко звенит мужской голос, отражаясь от высоких стен Заполярного, расходясь куда-то волнами под самый потолок. Слова почему-то сами застревают в горле. Но и Архонт не спешит ему отвечать, разглядывая так, что Панталоне невольно ежится. Кажется, что она смотрит куда глубже залегших теней под глазами, дальше размазанной крови на лице. Льдинки чужих глаз забираются под кожу, анализируя, препарируя, насильно вытягивая на свет все язвы и нарывы. Почему-то хочется стряхнуть чужую руку, развернуться, убежать. Но разве это не он прочертил сюда путь собственной кровью? — Не стоит. Ты проделал долгий путь. – легко бросает она, предугадывая попытку Дельца отдать запоздалый поклон. В ее волосах – прямо как в помянутых узорах – переливается лунный свет, коего в главном зале полно. Только сейчас Панталоне замечает огромные панорамные окна, в свечении которых и кровь на перчатках становится слишком заметной. — Как твое путешествие в Сумеру? – Царица наконец опускает руку, плавно разворачиваясь и практически невесомо следуя к престолу. А у мужчины все замирает только для того, чтобы через мгновенье начать безумное движение внутри: мысли все еще никак не хотят складываться обратно в кучу, в голове будто бы выжженный пустырь, язык предательски заплетается, не в силах выдавить хотя бы что-то. Глупо было бы ждать, что его здесь встретят с распростертыми объятиями. Это он, дурной, заявился сюда посреди ночи, чтобы…Чтобы что? Почему-то он никак не может вспомнить. Панталоне мнется, осторожно семеня следом за Архонтом, не решаясь ничего произнести. Царица останавливается в паре метров от престола так, что мужчина видит лишь часть ее отстраненного лица. Делец только успевает открыть рот, чтобы выдать какое-то оправдание в ответ, но не успевает. — Ты знаешь, почему мы на самом деле боремся с Небесным порядком, Панталоне? – женский голос звучит совсем тихо, вкрадчиво, вкручиваясь под кожу болезненным винтом, — сотни и тысячи лет он диктует нам жизнь, спускает свои абсурдные директивы, заставляет подчиняться вздорным правилам. Но есть ли дело обычному кузнецу до судьбы, если все его думы заняты только тем, как прокормить голодную семью? Задумывается ли рыбак на пристани о божественной несправедливости, когда улова нет? Никому нет дела до чужого произвола. Покорись да будет тебе счастье, — Царица на мгновенье замолкает. Взгляд ее до дрожи пустой, пугающий обращается к Предвестнику. Она слегка наклоняет голову, — Осознание приходит только когда сталкиваешься непосредственно. Чувствуешь, как цепкие руки лезут, переписывая и переворачивая уже случившееся. Когда отбирают и те крупицы, что есть. Разве я не права? Панталоне осторожно мотает головой, не понимая, к чему ведет Архонт. Да и едва ли он вообще осознавал смысл всего этого монолога – в голове сегодня действительно творилось черти что. Анастасия Федоровна наконец выдыхает, и в помещении будто бы сразу же на несколько градусов становится теплее. В льдистых глазах загорается теплый огонек. — Боль – это единственное, что Небесный порядок оставляет нам в наследство, чтобы мы не смели даже пытаться становиться счастливыми. Но скорбь – не враг любви, Панталоне. Она ее вечный спутник. Бессмертное напоминание за нашу борьбу, за наши мечты и желания. У любви много граней, не стоит рассматривать ее так однобоко. — Царица вновь разворачивается к нему лицом, внезапно беря чужие руки в свои. И почему-то это прикосновение ощущается так интимно, доверительно, будто и не разделяют их вовсе ткани перчаток. Кажется, что она дотрагивается до самых его промерзших костей и того противного сердца, что ноет, не успокаиваясь. — Я не могу утешить тебя. Ты водишь пальцами по древним фрескам с божественными сюжетами, как слепой, пытаясь найти ответ. Но его нет. Мы можем только помнить, - Панталоне наконец находит в себе силы поднять взгляд, пусть это и дается с трудом, когда понимает, что к крови на щеках примешивается что-то еще. Слезы хрустальными ручейками прокладывают себе путь вниз, скатываясь по подбородку и опадая на пол, почти моментально замерзая. Анастасия Федоровна по-матерински нежно утирает с чужого лица мокроту. Словно бы лавиной Феофана накрывают все невысказанные чувства, что он так ревностно хранил весь путь домой. Он вновь начинается задыхаться под этим ласковым взглядом, карябая ногтями сначала женские руки, цепляясь за рукав накидки, за плащ, а потом уже и за подол платья, медленно опускаясь на колени. Слезы по щекам уже льются градом, пока Панталоне давится рыданиями, пытаясь вставить хоть слово, но выходит до ужаса неразборчиво, что слышно лишь отдельные фразы. В руках мужчина сминает чужой подол в бессильной ярости. Да и не на Архонта она направлена – на самого себя, что не уберег, не отговорил, не смог. Царица мягко кладет ладонь на черные кудри, одаривая снисходительным взглядом незадавшегося подопечного. И будто бы с каждым движением руки по голове, в душе Дельца надрываются какие-то невидимые струны, превращаясь в беспомощный рев. Колени давно леденеют от холодного пола, но Панталоне не до того – он одним движением отшвыривает очки куда подальше, стараясь утереть глаза. — Любовь позволяет нам не терять холод мести, Панталоне. Вот почему борьба против Небесного порядка так важна. Она разная для каждого из нас, но причины у всех едины. Главное – найти источник. У тебя он есть. – голос Царицы звучит убаюкивающе, словно давно забытая колыбельная, так что и истерика постепенно отходит на второй план, уступая место чему-то колючему и противному. Делец цепляется еще сильнее за чужое одеяние. Боль сменяется злобой. В сиреневых глазах уже нет и остатков от той разъедающей грусти, теперь там плескается только всепоглощающая ярость. И Панталоне вспоминает, зачем на самом деле сюда пришел. В голове, как по команде, всплывают все обещания, данные перед горящем Ирминсулем и задолго до него. Хочется прямо сейчас подскочить и с размаху засадить копье прямо в центр Селестии, но он продолжает сидеть здесь, в Заполярном Дворце. Не потому, что не может, а потому что осознает, что нужно действовать хитрее, ловче, коварнее. Ему думается, что недаром Анастасия Федоровна, в первую очередь, Архонт Любви. Холод и нежность переплетаются в ней, словно узоры на высоких потолках главного зала, и каким-то удивительным образом рождают в душе могучее пламя. — Да, Ваше Величество. – выдавливает Панталоне сквозь крепко стиснутые зубы, стряхивая прилипшую челку со лба. Он еще обязательно разберется, кто прав, а кто виноват. Напишет истину, верную только для себя одного, а пока остается лишь утереть сопли и нежно огладить кольцо на безымянном пальце.