Двадцать один год был подарком

Нил смотрел на кольцо на своей цепочке. Простое, серебряное, без камней — Эндрю ненавидел вычурность, но согласился надеть его. Он не думал, что переживет его. Квартира пахла Эндрю. Кофе, который тот заваривал каждое утро, несмотря на то, что сам пил только черный чай. Стиральный порошок с легким запахом лаванды — Эндрю ворчал, что это «слишком нежно», но покупал именно его, потому что Нил однажды сказал, что ему нравится этот запах. На кухонном столе до сих пор стояла его любимая кружка с треснувшей ручкой — Нил не мог заставить себя убрать её. Он сидел на подоконнике, прижимая колени к груди, и смотрел на пустую парковку во дворе. Там, где Эндрю всегда курил перед тренировками — не потому что любил, а потому что это давало ему пять минут тишины. Нил часто выходил к нему, и они стояли молча, пока Эндрю докуривал, а потом затягивал его в машину и говорил: «Опоздаем — Кевин убьёт нас обоих». Теперь Нил выходил на парковку один. И курить не начинал — Эндрю не одобрял. — Ты должен был сказать мне, — прошептал он в пустоту. Голос сорвался, как будто он не говорил вслух уже несколько дней. Может, так и было. — Ты должен был сказать, что у тебя болит. Нил не заметил. Как он мог не заметить? Эндрю всегда был бледным, всегда двигался с той грацией хищника, которая маскировала усталость. Когда он начал чаще держаться за ребра, Нил списывал это на старую травму, на погоду, на что угодно, только не на то, что его тело, наконец, решило сдаться. «Ты просто переутомляешься, — говорил Нил. — Возьми выходной.» А Эндрю просто смотрел на него и молчал. Потому что Эндрю всегда молчал, когда речь шла о нем самом. Он умел кричать словами «я убью тебя» и «отвали», но никогда не говорил «мне страшно» или «я устал». Нил должен был научиться читать между строк. Он думал, что научился. Он ошибался. Тот день начался обычно. Победа в матче, Эндрю поймал его взгляд на скамейке запасных и едва заметно кивнул — их версия «ты справился». Дома они заказали пиццу, и Нил рассказывал что-то смешное про Кевина, а Эндрю слушал, подперев щеку рукой, с той своей полуулыбкой, которую никто больше не видел. А потом он встал, чтобы налить чай, и упал. Нил помнил звук. Глухой удар тела о паркет. Кружка, разбившаяся вдребезги. И тишину, которая наступила после. — Эндрю. Он не кричал. Он просто сказал его имя. Снова. И снова. Как будто это могло вернуть его обратно. Как будто если произносить достаточно громко и достаточно отчаянно, Эндрю откроет глаза и скажет: «Заткнись, Джостен, я сплю». Но он не открыл. В больнице Нил почти не помнил, что говорил врачам. Помнил только, как они качали головами, как говорили о сердце, о слабом клапане, о том, что случилось это не вчера и не месяц назад — это копилось годами, и любой стресс мог стать последним. — Он принимал лекарства? — спросил врач. Нил замер. — Какие лекарства? Он не болел. Врач посмотрел на него с сочувствием, которое Нил ненавидел всей душой. — Мистер Миньярд должен был ежедневно принимать препараты для поддержания сердечной деятельности. Без них... Нил вышел из кабинета. Он не помнил, как вышел, не помнил, как добрался до такси, не помнил, как открыл дверь квартиры, где на тумбочке стояла маленькая белая коробочка с таблетками. Нетронутая. Полная. Он открыл её дрожащими руками. Внутри была записка. Почерк Эндрю — резкий, угловатый, почти нечитаемый, если не знать, как он пишет. «Я не хочу жить дольше, чем нужно. Двадцать один год был подарком, который ты мне дал. Я не прошу прощения. Ты не проси меня не уходить. Мы оба знаем, что я всегда держу слово. И я обещал тебе честность. Так что будь честен со мной хотя бы теперь — не делай из моей смерти трагедию. Просто живи. Я сделал свой выбор. Не вини себя. Ты не мог меня спасти, потому что я не хотел, чтобы меня спасали. У меня была лучшая жизнь, которую я мог вообразить, и она была у меня с тобой. Этого достаточно.» Нил прочитал записку один раз. Потом второй. Потом перечитал каждое слово, вглядываясь в буквы, пытаясь найти между ними что-то, что дало бы ему право злиться на Эндрю. Но он не мог. Эндрю был честен. Впервые в жизни — по-настоящему честен. Он не принимал таблетки, потому что не хотел жить вечно. Он хотел только достаточно. Достаточно, чтобы увидеть, как Нил выигрывает чемпионат. Достаточно, чтобы чувствовать, как Нил обнимает его ночью. Достаточно, чтобы знать, что он любим. И Нил не мог его спасти, потому что Эндрю не хотел, чтобы его спасали. Он хотел уйти на своих условиях. В своё время. Когда он будет готов. Но Нил-то не был готов. Никогда не будет. На похоронах собрались все. Кевин стоял у гроба, сжав челюсти так сильно, что на скулах вздулись желваки. Он не плакал — Кевин не умел плакать на людях, он вообще не умел показывать слабость, но Нил видел, как дрожат его пальцы, сжимающие край деревянного гроба. Он что-то шептал — возможно, просил прощения за то, что не заметил, за то, что был слишком занят своей карьерой, своей одержимостью игрой. Эндрю был его стеной, его гарантом, что экси всё ещё имеет смысл. Рене сидела на скамейке, сцепив руки в замок, и слезы текли по её щекам, не переставая. Она не вытирала их — просто позволяла течь, позволяла себе эту слабость, потому что Эндрю, чёрт возьми, заслужил, чтобы по нему плакали. Она помнила, как он защитил её в тот первый год, как без слов встал между ней и её прошлым. Она никогда не говорила ему спасибо. Теперь уже не скажет. Ники стоял чуть поодаль, в чёрном костюме, который сидел на нём нелепо и слишком торжественно, и рыдал. В его глазах читалась пустота и неверие. Мэтт стоял рядом, положив руку ему на плечо, и молчал — что было для Мэтта хуже любых криков. Дэн сжимала его другую руку, и её глаза были красными, но она держалась, потому что кто-то должен был держаться. Эллисон пришла с русыми волосами — она специально перекрасилась перед похоронами, потому что говорила, что Эндрю ненавидел её блондинистый цвет. Аарон пытался удержать маску безразличия, но все прекрасно понимали, что еще немного и он сорвется. Что все те не высказанные слова для брата скоро сорвутся и он сломается. Ваймак стоял дальше всех. Он не мог смотреть на то, как хоронят очередного ребенка которого сломала жизнь. Все лисы были семьей для него. Семьей которой раньше у него не было. Эбби обнимала Нила за плечи — мягко, но настойчиво, как будто боялась, что он упадёт. И он действительно почти упал, когда увидел, как опускают гроб в землю. Его колени подогнулись, и кто-то подхватил его — он не понял кто, может, Кевин, может, Мэтт, ему было всё равно. Нил стоял у могилы и смотрел на лицо Эндрю в последний раз — спокойное, почти умиротворённое. Без брони, без масок, без той вечной готовности к бою, которая жила в нём всегда. Он выглядел моложе. Беззащитным. Таким, каким Нил видел его только в свои самые тёмные, самые честные ночи. — Ты обещал, что умрёшь только от моей руки, — прошептал Нил. — Ты нарушил обещание. Он ждал ответа. Пустого, тихого, насмешливого голоса, который сказал бы: «Ты не просил меня не умирать. Слово было сказано не так». Но Эндрю молчал. И будет молчать всегда. Когда гроб опустили, Кевин вышел вперёд. Он бросил в яму свою повязку вратаря — ту самую, старую, первую, которую Эндрю когда-то отдал ему, когда Кевин сломал руку. «Возьми, — сказал тогда Эндрю. — Я не играю с чужими вещами». Кевин хранил её все эти годы. — Ты был моим лучшим вратарём, — сказал Кевин в пустоту. Голос дрогнул, и он замолчал, не в силах произнести больше ни слова. Нил смотрел, как земля покрывает гроб. С каждым комком, с каждым звуком удара о дерево часть его умирала вместе с Эндрю. Он чувствовал, как Кевин сжимает его плечо, как Рени берёт его за руку, как Дэн что-то шепчет ему на ухо — слова поддержки, которые он не слышал. Он хотел закричать. Закричать на них всех, что они не понимают, что Эндрю ушёл не из-за сердца, а из-за него, из-за того, что Нил не заметил, не настоял, не потребовал, чтобы он принял эти чёртовы таблетки. Но он молчал. Потому что Эндрю просил его молчать. Потому что записка всё ещё была у него в кармане, прижатая к груди. После похорон команда собралась в доме Эбби. Кто-то принёс еду, кто-то алкоголь, но никто не прикасался ни к тому, ни к другому. Все сидели в гостиной, где когда-то Эндрю сидел на подоконнике с сигаретой, игнорируя всех и слушал тишину. — Он не хотел, чтобы мы знали, — сказала наконец Рени, вытирая слёзы. — Он всегда так делал. Защищал нас от себя. Нил поднял на неё глаза. Пустые, красные, безжизненные. — Я должен был знать. Я жил с ним. Я спал с ним каждую ночь. Я должен был чувствовать, что он умирает. Эбби покачала головой, притягивая его к себе. — Ты не мог. Никто не мог. Эндрю был мастером скрывать всё, что хотел скрыть. Даже от тебя. — Особенно от меня, — прошептал Нил. Он смотрел на кольцо на своей цепочке. Простое, серебряное, без камней. Оно было холодным, как руки Эндрю в последний раз, когда Нил держал их в своих. Теперь он просыпается каждое утро на его стороне кровати. Спит с его футболкой, которую нашел в шкафу — ту самую, с дыркой под мышкой, которую Эндрю ни за что не хотел выбрасывать. Варит кофе на двоих, хотя пьёт только один. Он всё ещё ходит на тренировки, всё ещё играет, потому что знает — Эндрю хотел бы, чтобы он играл. Но каждый раз, когда он забивает гол, он поворачивается к скамейке, где больше никто не сидит с равнодушным лицом и книгами в руках. Иногда ему кажется, что он слышит шаги в коридоре. Что Эндрю просто задержался на кухне. Что сейчас он войдёт, скажет «Ты опять не убрал кроссовки, Джостен», и Нил притворно закатит глаза, пряча улыбку. Но никто не входит. Нил выжил. Он научился дышать, говорить, смеяться на людях. Он стал тем, кого Эндрю хотел бы видеть — сильным, живым, смотрящим вперёд. Он делает это ради него. Ради того, чтобы последние годы Эндрю не были зря. Но по ночам, когда город затихает, Нил берёт в руки серебряное кольцо на цепочке и шепчет в темноту: — Я прощаю тебя. За то, что ты ушёл. За то, что не сказал. За то, что оставил меня одного. И пауза. Тягучая, бесконечная пауза, в которой Нил ждёт, что кто-то ответит. — Но я никогда не прощу себя за то, что позволил тебе уйти одному. Он зажигает свечу на подоконнике — ту самую, которую Эндрю купил однажды, сказав с усмешкой: «На случай, если ты захочешь помолиться». Нил не молится. Он не знает, кому. Но он зажигает свечу каждую ночь. Просто чтобы было светло. Просто чтобы Эндрю знал — он всё ещё здесь. Он всё ещё помнит. Он всё ещё любит. Даже если это единственное, что от него осталось.