Young and Beautiful

      Глеб тычется носом в изгиб Серафимовой шеи, вдыхая спизженный у него самого баккара руж, пахнущий чем-то приторно-сладким. Талию оглаживают теплые ладони, пока Викторов зарывается в чужие кудри пальцами.       Сидорин ловким движением хватает Глеба за подбородок, приподнимая так, чтобы смотрел в глаза. Викторов и моргнуть не успевает, как оказывается ближе, а щеки-нос-лоб покрываются сахарно-нежными поцелуями. Губы касаются лица осторожно, будто боясь разбить этот по-хрустальному хрупкий момент.       Глеб же подается навстречу мягким прикосновениям, во всю сияя своей «ослепительной улыбкой», как говорил ему всегда Серафим. Прикрывает глаза, а потом указывает пальцем на кончик носа и сонно тянет: — Здесь поцелуй еще…       Легкий поцелуй мигом остается на указанном месте, заставляя Глеба светиться изнутри от переполняющего все его тело счастья. Он устало тянется на кровати, заваливаясь на бок.       Ловит себя на мысли, что невыносимо хочется сигарету, но не хочется делать это в своей же кровати, на которой ему потом спать придется. — Я пойду покурю, — произносит Глеб, нехотя вставая с кровати и вылезая из Серафимовых объятий.

***

      Едкий дым летит в вытяжку, и Глеб следит взглядом за тем, как сероватые клубы исчезают в вентиляции, когда чьи-то руки ложатся на глаза, и знакомый голос, прерываясь теплым дыханием, шепчет на ухо: — Угадай кто. — Кто же блять, интересно.       Серафим усмехается, перемещая руки с глаз на талию, прижимая к себе. Губы мажут по шее, оставляя влажную дорожку из поцелуев, идущих от линии челюсти до изгиба плеча. Глеб хихикает и притворно уворачивается, мол, щекотно.       Одна из рук Сидорина оказывается на щеке Викторова, заставляя того повернуть лицо в свою сторону. За головой потягивается и тело, и Викторов прижимается своей грудью к чужой.       Глеб смеется, когда соприкасается с Серафимом носами, а потом и губами. Поцелуй выходит нежным, почти целомудренным, а сигарета медленно дотлевает в руке, обжигая Глебову руку, из-за чего тот роняет её на пол. — Сим, останется след теперь, — шепчет Викторов в поцелуй, косясь на след сизого пепла, конденсата и красующегося в середине сей композиции окурка. — Похуй, — Сидорин отстраняется, сразу же пряча лицо в чужой шее, ведя носом по когда-то своей растянутой футболке, которую Глеб нагло присвоил себе в самом начале их отношений.       Глеб фыркает, по-доброму закатив глаза. Обхватывает Серафима за плечи, явно не выказывая желания заниматься сейчас попытками спасти пол, но поспорить нужно обязательно, иначе предаст все свое естество. — Тебе-то похуй, а мне здесь жить еще. — От одного черного пятна на полу никто не умирал еще, насколько я знаю. — Ну, — не унимается Глеб, — а если я все-таки не смогу пережить такое моральное испытание?       Серафим молчит несколько секунд, прикидывая что-то в голове, а потом тихо хмыкает, ведя рукой по спине Викторова. — …Карл Танцлер выкопал труп своей возлюбленной и жил с ним в одном дома семь лет… — Фу, Серафим, я теперь точно никогда не умру, хуй знает, в какой момент ты окончательно ебанешься. — Тогда давай вместе никогда не умирать.       Сидорин исподлобья смотрит на то, как Глеба все же пробивает на очередную улыбку. — …Я согласен.