Rattenkönig

Some days, you're the only thing I know

Only thing that's burning when the nights grow cold

Can't look away, can't look away

Beg you to stay, beg you to stay, yeah

- Всем спасибо за занятие, все свободны! Класс зашумел, ожил после долгого урока. Оскар принялся не спеша укладывать конспекты и учебники в сумку, мыслями все еще увлеченный темой занятия - иллюстрация неотвратимости в античной и современной культурах. Наверное, не стоило так красочно описывать механику работы самосбывающего пророчества на примере фильма ужасов, где главный герой, потворствуя своей алчности, разрушил жизни всех вокруг, включая свою собственную и навлек страшную судьбу на свою возлюбленную. У бедняжки Лиззи Шорт даже губы задрожали, пока Оскар с почти неуместным восторгом описывал нервный срыв героини в конце фильма. Мистер Росберг даже попросил его прервать рассказ - одноклассница от графичных описаний насилия побледнела как простыня. Какая скука. Бритни в принципе был слишком сердобольный для такого предмета, как социология, где, на личный взгляд Пиастри, следовало сохранять хотя бы толику цинизма для чистоты исследования. Звук быстрых шаркающих шагов вырвал Оскара из пелены раздумий. Ярко синий рюкзак с эмблемой двух красных быков грохнулся прямо поверх его пишущих принадлежностей, сшибая на пол бутылку с водой. Пиастри даже не обязательно было смотреть в лицо, чтобы знать, кто был нарушителем его покоя и личного пространства. - Ты сейчас свободен? Можем выйти и поговорить? - Ферстаппен пытался прозвучать уверенно, Оскар краем глаза увидел, как подрагивают пальцы на лямках рюкзака. Каким бы буйным не был бык, да? Капитан школьной команды по баскетболу, клишированный плохой парень, почти секс-символ. Бравада, яркая обертка энергетика, призванная отпугнуть слабодушных. "Комплекс Наполеона" как выразился бы мистер Расселл. Лев, который от силы тянул на теленка: глупого, с сопливым носом, со своим почти заросшим проколом в ухе и взглядом исподлобья синих глаз. Оскар молча выдернул тетрадь на пружинах из под чужого рюкзака, уголок конспекта, кажется, оторвался, видимо, Ферстаппену на память, поднял валяющуюся в ногах бутылку. Вытекшая вода неприятно просочилась сквозь сетчатый материал кроссовок, намочив ему ноги. Все так же не удостоив Макса взглядом, Оскар двинулся в сторону коридора. Проход ему заслонила рука, с огрубевшей кожей, но при этом аккуратно подпиленными ногтями, чтобы не мешали во время игр. Макс был такой дотошный, когда захочет. И такой же, сука, надоедливый. - Тебе надо, вот, сцену устраивать? Нравится, когда за тобой носятся? Внимания не хватает? - неясно, чего в голосе Макса было больше - раздражения или почти отчаяния. Оскар нехотя, почти лениво, поднял глаза, отметил новый бомбер с уже знакомыми быками, криво-косо шнурованные армейские берцы, капельки пота на бровях. Брови эти привлекали особенный интерес, особенно когда смешно заламывались домиком от напряжения. Их единственная на данный момент драка - Пиастри, ничего не видя от боли в переносице, схватил Ферстаппена прямо за его грязно-блондинистые вихры. По ощущениям вырвал клок, прямо скальп под пальцам натянулся. И эти дурацкие брови особенно запомнились - по-детски трогательные галочки на обиженном лице. Опять прогуливал, на турниках подтягивался? Вспоминал элементы из спортивной гимнастики, звездой которой так и не стал? Не стоило кому попало упоминать байку о том, как Макса некогда дисквалифицировали из молодежной сборной за нападение на сокомандника. У Оскара не было причин, чтобы подвергать эту сплетню сомнениям. Слухами земля полнится, склонность решать вопросы грубой силой у Ферстаппена была отмечена не единожды. - Это мне-то внимания не хватает? Мне хотя бы доподлинно известно, что такое - когда кому-то по настоящему есть дело до меня, не только до моих достижений. - Оскар произнес это мягко и негромко, наслаждаясь эффектом от своих слов. Оппонент, такой поначалу грозный и взбудораженный, застыл, как будто Оскар с локтя зарядил ему в солнечное сплетение. Кто бы ему раньше сказал, что помощь с домашней работой по четвергам в библиотеке одному из самых отпетых раздолбаев старшей школы перерастет в настоящее преследование, даже одержимость. Мистер Расселл разово попросил Оскара об этом одолжении, сущая мелочь. Для любимого преподавателя он сделал бы и не такое. - Это не с домашкой подтянуть, Ферстаппен. Тут, понимаешь, нужно уметь выиграть в лотерею еще при рождении. Да ты хоть олимпийское золото на блюдечке принеси, за это твой папочка купит тебе все, что пожелаешь. Может даже обнимет тебя при всех, а на городской доске почета будет висеть твое фото. Но ты как был по сути никем для него, да для всех, так им и останешься. Это хотел от меня услышать? Или мне еще вспомнить, за что тебя “похвалить”? Пиастри чувствовал себя примерно так же, как на лабораторной по биологии, когда впервые наблюдал так называемый эффект “животного электричества” на препарированной лягушке. Материя, утратившая чувствительность, от разряда тока дергалась, словно живая. Его слова - как оголенный контакт, почти любовно гладили каждую складочку насквозь травмированной спортивным детством и жестоким воспитанием, психики юноши, заставляя жилы ходуном ходить. Даже, кажется, на лбу вена вздулась. Не бог весть какое развлечение, но Оскару оно доставляло подлинное наслаждение. Он не привык к ограничениям, нравственным или вещественным, ни в школе, ни дома. Он получал лучшее из возможного, как единственный сын и брат, любимец, умница, золотой ребенок. С годам аппетиты его росли, а взрослые не утруждали себя вопросами скромности и высокой морали. Ведь Оскар был гордостью, желанным ребенком. В отличие от этого конопатого неудачника. Так к чему было сейчас лишать себя удовольствия причинить этому строптивцу вполне заслуженный дискомфорт? Тем более, когда это оказалось легче, чем надуть и прокусить пузырь из жвачки? Макс фыркнул, напрасно стараясь придать себе непринужденный вид. - Я только хочу услышать "Да, я принимаю твое щедрое предложение, Макс, и буду в команде". Ни больше, ни меньше. Оскар едва сдержался, чтоб не возвести глаза к небу. Вот что за баран. Ферстаппен, кажется, страдал выборочной глухотой на отказы. Макс, вероятно, ожидал, что Оскар сломается под его давлением и будет покорен этим неловким, но преданным вниманием. Где же такое видано - ботаник гонял от себя школьную звезду от себя, как приставшего на улице бездомного. Не кричал, не скандалил - всю дурь выбивал одними лишь аккуратными фразами, как загнать булавку под ноготь. - А что, на того, плетущегося за тобой хвостиком, соплячка, уже не встаёт? Как его там, Антонелли? Он твои берцы готов вылизать за место в основе. Чести ради, он действительно талантлив. Что ты за мной-то увязался, как вшивая псина? Аджар из твоей своры мне не для этого расколотил две пары очков, чтобы я, наконец, соблазнился вашим цирком уродов, он же - школьная сборная. Макс словно пытался что-то сказать, ощетиниться, огрызнуться, заорать, оскорбить в ответ. И нихрена не смог - возразить было просто нечего. Пиастри ведь действительно не давали прохода ребята из сборной на правах крепышей-хулиганов. Пока Макс окончательно не закрепил за собой право сильнейшего, и не пообещал лично выбить зубы всякому, кто сунется к "очкастой коале". Еще и дурацким прозвищем наградили. Очень оригинально. Его парни, естественно, это схавали, не смея возражать и не имея, особо, иного выбора. Хоть и не без подозрений в сторону капитана. Мало ли какие у их “вожака” прихоти. Но в глазах Оскара их “Летучий Голландец” вне площадки был жалким, бесхребетным слабаком. Игрушкой, которой вспороли брюхо и из нее вывалился синтепон. - А теперь дай пройти, мне нужно успеть перекусить перед физкультурой. Ты же не хочешь, чтобы я травмировался? - Оскар улыбнулся одними губами, но улыбка эта не коснулась его глаз. Он знал, что играл грязно, практически обливая Макса помоями в лицо, разыгрывая карту несчастной жертвы обстоятельств. Потому что понимал, что за подобное блядство ему ничего не будет. Макс звезды с неба открутил бы за один лишь снисходительный кивок в его сторону. Рука, загораживающая дверной проем, опустилась, путь был свободен. - Я тебе предложил лучшее из возможного. Успеваемость я свою почти выправил, парни от тебя отстали. Что ты еще от меня хочешь, Пиастри? Почему тебе всегда всего мало? Глухой, почти умоляющий тон - Макс звучал почти как ребенок, у которого отобрали машинку, сломали дверцы и швырнули ненужную вещицу назад. - Потому что как только ты своего добьешься, Ферстаппен, я тебе надоем, и все вернется как было. Твои ребята снова начнут меня поколачивать, если я начну лажать во время игры. А увидят, что ты делаешь мне поблажки и заступаешься - сами тебя забьют до смерти, как свинью, и насадят твою голову на пику. Так в чем тебе выгода? Я-то надеялся, что занятия пойдут на пользу, головой начнешь думать, а не только причинным местом. Ну так, для разнообразия. Но оказывается, я просто зря потратил на тебя время. Оскар едва заметно поджал губы, покачал головой. Он прекрасно знал, как такое очевидное выражение недовольства, почти девичий каприз, действовало на сестер, на маму, на преподавателей. И, на его счастье, на этого идиота Ферстаппена. - И не вздумай пропустить литературу, по программе будет Голдинг. За спиной Оскара раздался грохот - Макс уже начал вымещать досаду на школьном табурете, практически отбив ножку ботинком. - С хера ты взял, что я приду?! - Тогда можешь забыть о нашем уговоре - у тебя ниже “C” по литературе - я не приду на твой матч. Он, кажется, заключительный в сезоне перед каникулами? Оскар прекрасно знал, с каким неистовством Макс и его подпевалы тренировались до трещин в костях ради победы в чемпионате. Помнил он и бегающий по трибунам взгляд, полный почти детской надежды, что Оскар придет на него посмотреть. Ради этого Макс смог одолеть домашнее чтение, непосильный для обиженного интеллектом, труд. Какая жалость. - Понял, извини. Скрипнули по полу ножки табурета, который нехотя вернули на место. Оскар был невероятно доволен собой. Безумный Макс стал не больше, чем его ручной собачкой. Замрет и умрет, стоит Оскару только пожелать и поманить пальцем. Ему будет, чем порадовать мистера Расселла, помимо собственных сочинений.

Push you right to the edge

See you starting to sweat, oh my

Glad you have your regrets

Hope you feel like that 'til the day you die.