Rattenkönig

Adolescence didn't make sense

A little loss of innocence

The ugliness of being a fool

Ain't youth meant to be beautiful?

— Как вы думаете, почему вместо геенны огненной Данте описал девятым кругом ада именно ледяную пустыню? Разве холод ужаснее открытого огня? — А сам как считаешь? — Отвечать вопросом на вопрос — невежливо. Мистер Расселл только усмехнулся, не отрывая глаз от контрольной работы, которую проверял. Оскар же нетерпеливо встал из-за парты, принявшись расхаживать вокруг учительского стола все еще на почтительном расстоянии. Что-то невыносимо прелестное, почти трогательное было в его порывистости, жадности до знаний (только академических?), импульсивности — все это было так несвойственно его привычному флегматическому образу. Этот факт льстил самолюбию Джорджа возможно больше, чем это было уместно. — Вместо того, чтобы артачиться, лучше поделись тем, что уже успел сообразить. Ты никогда не задаешь мне вопросов, не имея уже готовое, аргументированное мнение. Джорджу не нужно было видеть, чтобы понимать — Пиастри зарделся. Как легко было его смутить, как жарко обжигал юношеский румянец его бледные щёки от любого, даже самого простого лестного слова. — Я считаю, что третий пояс седьмого круга, гораздо ужаснее ледяного озера. Горючие пески, огненный дождь, льющийся на головы грешников — эта пытка впечатлила меня больше всех. Жестоко даже для богохульников и содомитов. — Ты рассуждаешь с точки зрения мучений тела физического. А что насчёт души? От чего душе будет нестерпимее? Джордж подчеркнул красными чернилами абзац в чьей-то работе, который показался толковым, но требовал переформулировки. Легко скрипнул край ближайшей парты — Оскар бесцеремонно уселся на нее, чтобы быть ещё ближе, все же не переступая эту условную, сомнительную с точки зрения приличий, границу. — Я не слишком хорошо знаком с душой в отдельности от ощущений телесных. Когда больно телу — изнутри тоже не радужно, разве не так? — Хорошо, пусть будет так. Огонь, жар — он перегружает рецепторы, уничтожает материю быстро, слой за слоем, боль приходит мгновенно и столь мгновенно же и уходит, потому что живая плоть отмирает. Холод же убивает медленно, постепенно лишая чувствительности, ткани впадают в сон и отмирают. Ты чувствуешь, что что-то не так, когда становится слишком поздно, когда обмороженную конечность уже невозможно согреть и оживить. С душой примерно так же, гнев — удар хлыстом, молчание — пытка нагишом на морозе. — Расселл говорил негромко, прокручивая ручку между длинных пальцев, на этот раз неотрывно наблюдая за выражением лица своего ученика. Отмечая, как тот практически перестает моргать, пока анализирует, вслушивается, представляет его слова. — Это ведь не сложно, Оскар. Ты сам уже сталкивался с разницей этих явлений — Когда это? — Когда начал чаще пересекаться с тем мальчишкой, Ферстаппеном. Оскар замер, словно Джордж сделал ему выговор, костяшки пальцев чуть крепче вцепились в край парты. — При чем здесь… этот? — Оскар едва сдерживался, чтобы брезгливо не поморщиться. — Я сделал так, как вы попросили — помог выправить успеваемость. Не более того. Мы уважаем друг друга, но мы не друзья. Джордж не смог сдержать саркастический смешок, слегка опираясь на стол локтями, придвинулся ближе. Улыбка его была почти плотоядной. — К чему такая откровенная ложь? Тебе незачем врать мне, вы не то что не друзья, вы даже не знакомые — ты ведь терпеть его не можешь. Извини, конечно, если я встреваю не в свое дело, — издевательски изобразил скромность Расселл. — Ты уважаешь только тех, кого считаешь хотя бы отчасти равным себе, не то что бы таких ровесников у тебя много. Ты прекрасно осознаешь, как жаждет этот юноша твоего внимания, как напрасно пытается заполучить твое одобрение любым способом. Отчаялся даже до того, что стал вовремя приходить на мои занятия. Всем известно, меня-то он просто на дух не выносит. Оскар снова смотрел на него этим пристальным, бесконечно жадным взглядом изголодавшегося по лакомствам кота. В данный момент его никто не хвалил вовсе, да разве имело это значение? Он боролся за единственно ценную для себя вещь — безраздельное внимание своего ментора. — Так молод и уже так хорошо умеешь разрывать людские сердца. Далеко пойдешь, Пиастри. — Мистер Расселл снова опустил глаза в кипу сочинений, на губах его мелькнуло лишь легкое подобие одобрительный улыбки. И даже столь незатейливая похвала приятным медовым теплом прокатилась у Оскара внутри. Но этого было явно недостаточно. — Что я ещё могу сделать для вас, мистер Расселл? Ферстаппен… он полный кретин, но не идиот. Он вполне способен выучить, если по-настоящему захочет. — Если захочешь ты. — все ещё не отрывая взгляда от классного журнала, добавил Джордж. — Пусть так. — нетерпеливо оборвал его Оскар. Такая порывистость была ему совсем несвойственна. — Вы хотите, чтобы в успеваемости он сравнялся со мной? Я могу это устроить. — Ты такой сообразительный и при этом такой наивный, Оскар. — брови преподавателя забавно взметнулись вверх, почти касаясь темно-русых кудрей. — Мне всего-навсего любопытно, какая выгода лично тебе со всего этого? Кошка проглотила язык Оскара, он не нашелся, что ответить. Правда, внезапно липкая, неуместная, непристойная, тяжело ворочалась внутри его рта. «Я хочу всецело завладеть вашим вниманием, мистер Расселл» «Я хочу, чтобы я один был достоин вашей похвалы, вашей улыбки» «Я хочу, чтобы вы смотрели только на меня и слушали только меня» «Я вырву Ферстаппену его глупые глаза и принесу их вам в формалине, если вы этого пожелаете» «Я протащу его за волосы через всю школу, потому что он мне это позволит» «Просто чтобы позабавить вас, мистер Расселл. Джордж.» — Я слышу, как бегают шестерёнки в этой умной голове. — мистер Расселл улыбнулся почти отечески, но в улыбке в этой не было ни искры тепла. — Не обещай себе того, чего все равно не сделаешь, только время зря потеряешь. — Я сам решу, что стоит моего времени, а что — нет. — внезапно ощетинился Оскар, отчего учитель лишь едко, еле слышно хихикнул. — Разумеется. Но мытарить бедного мальчика, чтобы потешить свое или чужое эго — однозначно, не лучшая трата минут. Я призываю вас к порядку посредством договоренностей, никак не террора. — Люди понимают гораздо быстрее, если знать, чем их напугать. Длинные пальцы Расселла по паучьи ползут к краю учительского стола, упираются, практически полностью отзеркаливая позицию рук самого Оскара на краю парты. Вызывая практически нестерпимый импульс дотронуться до них. — А вот этому я тебя не учил. Тебе пора идти, опоздаешь на урок. Обед почти кончился. Передай ещё мистеру Албону, если ещё раз я увижу в его реферате цитату из учебника с готовыми ответами — не допущу до итоговых экзаменов. — игриво-ядовитый тон преподавателя сменился сухим и деловым. Джордж с хлопком закрыл журнал и убрал его в ящик стола. Оскар, стремясь подавить странное смятение и досаду, засобирался в сторону выхода из аудитории. Внезапно, ледяные пальцы обхватили его свободное запястье, что-то вкладывая в руку. Борясь с желанием позорно взвизгнуть, Оскар закусил нижнюю губу кроличьими резцами, глядя на их плотно сплетенные пальцы. Не обмануть — пульс под кожей колотился так, что слышно было, наверное, в соседнем спортзале. — За знание положена награда. Пальцы исчезли так же быстро, как и появились, но ощущение жжения от их холода никак не проходило. Оскар почувствовал в руке знакомый колючий фантик, ему не нужно было смотреть, чтобы понять, что это. Его любимые вафли в шоколаде. Мистер Расселл запомнил эту мелочь из их бесед. Оскар уже беззастенчиво впился глазами в прислонившегося к своему столу преподавателя, его вязаный бежевый пуловер, идеально начищенные лоферы, безупречные локоны на высоком лбу, пухлые, почти девичьи чувственные губы, точеный угол челюсти. Но самым прекрасными были глаза, умные и холодные, как колодезная вода. Гребаное совершенство. Несправедливо, что разница в десяток с лишним лет и социальный статус не давали и шанса Оскару преодолеть расстояние и ощутить эти губы на вкус. Социальные устои, Оскар подчинялся им, подыгрывал, но внутри себя люто ненавидел. Он не привык говорить себе «нет». — Спасибо, мистер Расселл. — Оскар испытал странную смесь смущения и дерзости, ему не было стыдно, что лицо его пылало, как и уши. Да пусть видит. Юноша положил угощение в карман и покинул класс, не оборачиваясь. Расселл с полу меланхоличным выражением лица проводил его силуэт взглядом. Сдался ему этот юноша, который не ровен день, набросится на него, не в силах совладать с гормональным всплеском и подростковым бунтом. Скука иногда подталкивала его делать немыслимые с точки зрения морали вещи. Но что есть мораль кроме как сомнительный ремень безопасности в машине общества, где у власть имущих есть все средства, чтобы от этой морали откупиться?

I know I'm young, but my mind is well beyond my years

I knew this wouldn't last, but fuck you, don't you leave me here

Teacher's pet

If I'm so special, why am I secret?