party animal

На протяжении всего этого ёбаного сезона-2026 Оскар ловил себя на одной и той же навязчивой, зудящей мысли: Ландо стал весить меньше. Физически, метафорически, как угодно — он просто казался чертовски «похудевшим». В нём появилась пугающая, почти неприличная искренность. Он перестал юлить на брифингах, перестал подбирать обтекаемые формулировки для прессы и теперь рубил абсолютно прямо, безжалостно и со смешком обо всем, что было не так с их черепашьей машиной. С их великим, блять, болидом. Ландо просто двигался вперёд — шаг за шагом, от сессии к сессии, методично вычеркивая из головы всё, что он физически не мог контролировать. А контролировать в этой команде сейчас было нечего, потому что их ведро в текущем году не стояло даже близко к понятию «конкурентоспособность». И Ландо, судя по его блаженному лицу, даже не пытался прыгнуть выше головы. Зачем насиловать движок, если они в половине гонок даже до стартовой решетки нормально доехать не могли? Из боксов сразу в траурный список сходов — потрясающий мать вашу тайм-менеджмент. Из Норриса словно разом выкачали вечную, маниакальную тягу к борьбе, которая прошлые два года висела на его плечах мёртвым, неподъемным грузом в миллион фунтов, буквально впрессовывая в асфальт паддока, утягивая к земле и делая каждый вдох судорожным, поверхностным, рваным. Теперь всё изменилось. В этом году Ландо наконец-то дышал. Глубоко, ровно, полной грудью, и Оскар, пялясь на мерный подъем его ключиц под тонкой тканью командной футболки во время разборов, ловил себя на глупом, предательском ощущении: это выглядело потрясающе. До безумия красиво. Новообретённая, слегка пофигистичная уверенность шла Норрису так, словно он всю жизнь только и делал, что пилотировал тракторы с улыбкой на лице. Оскар пялился. Оскар ловил себя на том, что засматривается на Ландо постоянно, ежесекундно, превращаясь в профессионального исследователя чужой мимики. Он изучал каждую мелкую, едва заметную деталь, которой раньше в Ландо не водилось: как расслабились вечно напряженные плечи, как разгладилась морщинка между бровями, как он перестал грызть ногти до мяса, когда тайминги летели к чертям. И Оскар ни капли, ни единой клеткой своего тела не тосковал по той удушающей, липкой тревоге, что заполняла Ландо прошедшие два года. Но про себя Оскар, хоть убей, не мог сказать того же. У него-то внутри никакого просветления не случилось. Он всё еще был голоден. До тошноты, до спазмов в желудке голоден до титула, до нормальной, предсказуемой машины, на которой можно атаковать, а не выживать, до одного-единственного шанса получить то, ради чего каждый из них вообще садится за руль и гробит своё здоровье, но чего добиваются лишь единицы. Текущий год — вообще не тот самый, Оскар знал это математически точно, видел по графикам, и от тупого, вынужденного ожидания на душе становилось только тяжелее, свинец прямо-таки заливал легкие при мысли, что все его идеальные сектора и выверенные траектории ведут сейчас абсолютно в никуда. Их болид был настолько ненадежным, сука, куском железа, что мог развалиться на части без малейшей на то причины прямо посреди отличного, выстраданного заезда, когда ты идешь на пределе возможностей. И ведь самое паршивое, самое ироничное во всей этой комедии — Оскар знал, что пилотирует просто охренительно. Он выдавал свой максимум в каждой сессии, выжимал из этого корыта секунды, которых там физически не было, не совершал глупых ошибок и вел машину настолько хладнокровно, насколько это вообще возможно, когда у тебя под задницей всё горит и коротит. Меньше всего Оскару с этим долбаным симулятором катастроф не хватало ввязаться в аварию и собирать карбоновые осколки по всему треку под недовольный ор инженеров в радио. Но было и кое-что ещё. Другая проблема. Нелепая, лохматая, зеленоглазая проблема, которую Оскар пытался игнорировать и заталкивать в подсознание дальше, чем готов был признать даже наедине с самим собой. Оскар больше не мог обманывать себя и списывать чувства на профессиональное восхищение напарником — когда речь идет о парне, с которым ты делишь моторхоум, застреваешь в паддоке и видишься чаще, чем с собственной матерью, это тупое оправдание теряет всякий смысл. Новое чувство за пару месяцев мутировало во что-то куда более громоздкое, мешающее жить и откровенно проблемное. Во что-то, слишком сильно смахивающее на классическую, подростковую, блять, влюбленность со всеми вытекающими симптомами в виде потных ладоней и глупых взглядов на чужие губы. В чувство, которому он упорно не желал давать названия. И, если честно, просто не осмеливался. Потому что совсем недавно, в бешеном угаре прошлого сезона, прямо посреди сумасшедшей, выжимающей все соки битвы за титул чемпиона мира, всё между ними окончательно и бесповоротно перепуталось. Весь огромный, давящий внешний мир изо всех сил пытался развести их по разные стороны баррикад, вылепить из них непримиримых врагов, но добился ровно противоположного. Центростремительная сила паддока сработала извращенно: вместо того чтобы возненавидеть друг друга, они просто сжались в одну общую точку. На самом деле это походило на тяжелое психическое расстройство — опыт, который должен был в щепки, в алмазную крошку разнести их дружбу, стал для них единственным доступным способом хоть как-то понять друг друга. И Оскар определенно понял. Возможно, даже слишком хорошо, до опасного, анатомического детального знания чужих триггеров. Между ними за запертыми дверями моторхоумов соткалось то, о чем они никогда не заговаривали вслух, — густое, липкое напряжение, которое, как Оскар ни пытался убедить себя в обратном, просто физически не могло быть его личной галлюцинацией. Где-то между безумными дозами адреналина на финише и удушающим давлением чемпионской гонки они стали слишком близки. Слишком тактильны. Случайные касания локтями длились на пару секунд дольше положенного, а взгляды на брифингах стали тяжелыми, горячими, почти непристойными. Ничего криминального не произошло, но они оба буквально балансировали на самом краю обрыва. Оскар, как истинный заложник собственной рациональности, пошёл до конца и честно расстался с Лили еще до того, как отгремела финальная гонка сезона. А Ландо? Ландо со своей Магуи не расстался. И этот маленький, упрямый факт, по скромному мнению Оскара, просто идеально, в один ёмкий абзац описывал разницу в том, как каждый из них относился к происходящей чертовщине. Теперь же, когда их болид превратился в ведро, а от былого соперничества, давления руководства и чемпионского накала не осталось и следа, Оскар понятия не имел, на какой стороне отношений они вообще находятся. Как им существовать в общем вакууме с невысказанным, зависшим в воздухе дерьмом? Поэтому на протяжении всего текущего сезона он не нашёл ничего умнее, кроме как продолжать работать штатным надзирателем Ландо, безостановочно фиксируя каждое его движение. Смотрел на богоподобное (по скромному мнению Оскара) британское изваяние со стороны, из своего тихого угла, ловя каждое микроскопическое движение. Как этот человек с лёгкостью бабочки порхает по вечеринкам, пьет текилу и не убивается из-за проваленных заездов дольше пары часов. Ландо погрустил, Ландо выпил, Ландо снова улыбается. Сам Оскар внутри этого праздника жизни чувствовал себя абсолютным чужаком — у него тупо не хватало ментального ресурса на то, чтобы натягивать веселую мину и имитировать бурный восторг, пока его собственная карьера катилась куда-то в район десятого места. И всё же, когда Ландо оборачивался в паддоке, дёргал его за край худи и звал с собой, Оскар безвольно шёл следом. Ему следовало бы включить остатки благоразумия и выстроить между ними бетонную стену — это было единственным логичным, спасительным решением. Ведь любой другой сценарий, разворачивающийся во влюблённом мозгу Пиастри был настолько далёк от реальности, что гарантированно принес бы Оскару одну лишь чистую, концентрированную боль. Но он ничего не мог с собой поделать. Вся его выдержка летела в тартарары перед глупой, собачьей потребностью следовать за Норрисом по пятам, куда бы того ни занесло. Херово магнитное притяжение, которое он кожей ощущал каждый раз, стоило Ландо оказаться в радиусе двух метров, путало все мысли, закорачивало синапсы и связывало по рукам и ногам. Оскар буквально глупел, теряя способность нормально функционировать. — Ты пришёл! Боже, я и не думал, что ты реально придёшь! Этот голос прорезал шум толпы раньше, чем Оскар успел сориентироваться в пространстве. Стоило ему подойти достаточно близко, чтобы Ландо его зафиксировал, как тот мгновенно, без всякого предупреждения, по-хозяйски закинул тяжёлую, тёплую руку ему на плечи. Притянул к себе с ходу, врубая улыбку настолько яркую, сочную и счастливую, что она, кажется, могла бы ослепить ёбаное солнце. У Оскара внутри всё перевернулось на 180 градусов, позвоночник задеревенел, а мышцы мгновенно превратились в камень от этого внезапного контакта. Ландо, разумеется, считал это телесное оцепенение по-своему — воспринял как прямой призыв к действию. Он бесцеремонно положил обе ладони Оскару на плечи и принялся слегка, размашисто массировать их через ткань, двигаясь так обыденно, словно мял собственную подушку по утрам, а не ломал чужую психику. — Да ладно тебе, Пиастри, расслабься, мы же тут развлекаемся! Вокруг них тут же образовалось кольцо — небольшая, плотная компания каких-то смазливых людей, друзей Ландо, как Оскар уже успел уяснить за последние несколько вынужденных вылазок. Они что-то громко обсуждали, перекрикивая басы, смеялись, но стоило им заметить Оскара, как вся толпа дружно и одобрительно зашумела, приветствуя его. Жар мгновенно, как по щелчку, хлынул вверх по шее, заливая щёки пунцовым, горячим цветом — то ли от внезапного всеобщего внимания, то ли от того, что горячие ладони Ландо всё еще продолжали давить на его плечи, посылая по телу короткие разряды тока. Оскар мысленно вознес хвалу безумным, хаотичным вспышкам клубных стробоскопов, которые резали темноту и делали его позорный румянец абсолютно невидимым для окружающих. Музыка колотила по барабанным перепонкам с такой силой, что расслышать чью-то речь можно было, только если тебе орали прямо в ухо, обжигая раковину дыханием. Пространства вокруг практически не осталось — толпа сдавливала со всех сторон, вынуждая тереться друг о друга. Разноцветные, неоновые лучи светомузыки бешено метались по стенам, выхватывая из темноты фигуру Ландо, и Оскар сглотнул, когда свет скользнул по чужой шее. На тонких, острых ключицах Норриса отчетливо блестели мелкие, влажные капли пота. И Оскара накрыло. Дико, до глухого стука в висках, до судороги в пальцах захотелось податься вперед, прижаться губами к манящей, тёплой коже и медленно, грязно слизать всю эту влагу прямо здесь, посреди танцпола. Так или иначе, тяжелый стеклянный стакан с неопределенным, обжигающе-сладким содержимым в его руке всё же оказывается — Ландо впихивает его Оскару с такой уверенностью, будто вручает спасительный круг, а сам тут же уносится лавировать среди многочисленных, бесконечных знакомых. Норрис двигается сквозь толпу как рыба в воде: болтает, взрывается смехом, жестикулирует и касается решительно, абсолютно каждого, кто попадается в радиусе вытянутой руки. Оскар к этому моменту уже успел досконально, до болезненных мелочей выучить, каким невыносимо, патологически тактильным становится Ландо, стоит ему пригубить хоть каплю алкоголя. Он превращается в один сплошной оголенный провод, распространяющий объятия и мимолетные шлепки, и для Оскара, вынужденного наблюдать за этим аттракционом невиданной щедрости со стороны, это кажется какой-то изощрённой, высокодуховной дополнительной пыткой к его и без того богатому повседневному набору мучений. В какой-то неопределенный момент этой душной вечеринки он окончательно теряет Ландо из виду. Яркое пятно чужой макушки просто растворяется в мареве чужих тел. Это, конечно, чертовски обидно неудобно, внутри сразу предательски ёкает, но Оскар заставляет себя сделать глубокий вдох и твердо решает не зацикливаться на напарнике — чисто ради сохранения остатков собственного рассудка, который и так держится на честном слове. Вместо этого он предпринимает героическую попытку социализироваться: общается с какими-то парнями из окружения Ландо, вежливо и вовремя смеётся над их шутками, периодически прикладывается к стакану и изо всех сил пытается ни о чём особо не париться. Логика простая и тупая до безобразия: раз уж Ландо безоговорочно доверяет этим людям, значит, в теории, может довериться и он. Хотя бы на одну ночь. Наступает благословенный момент, когда Оскар действительно перестаёт судорожно, как запрограммированный радар, высматривать Ландо взглядом в каждом темном углу. Для Норриса ведь это абсолютно обычное, штатное дело — раствориться где-то в гудящей толпе, попутно очаровывая всех и каждого вокруг своей фирменной, белозубой улыбкой и раздражающе лёгким, врождённым умением сходиться с первыми встречными. Иногда Оскар ловит себя на глухом, подвальном желании быть хоть немного похожим на него: стать таким же открытым, вечно веселым, искренне не парящимся о чужом мнении и не просчитывающим последствия каждого вдоха на три шага вперёд. Но Оскар парится. Ещё как, блять, парится. Оскар понятия не имеет, какую кнопку в своей голове нужно нажать, чтобы заглушить липкую, удушливую тревогу, которая услужливо подступает к горлу всякий раз в непривычной обстановке, при знакомстве с новыми шумными людьми или когда сценарий вечера идёт не по его строгому внутреннему плану. Поэтому он просто продолжает методично пить. Жидкость приятно обжигает пищевод, за занавесом алкоголя мир становится чуть менее требовательным, и это действительно помогает не сойти с ума. Оскар окончательно теряет счёт времени — в полумраке клуба проходят то ли несчастные десять минут, то ли целых два бесконечных часа, — но в конце концов где-то в самой гуще толпы раздается пронзительный свист, взрываются одобрительные, пьяные крики, и люди со всего бара начинают активно сбегаться в одну точку, образуя плотный, предвкушающий круг. Оскару даже не нужно включать свои аналитические способности, чтобы понять: это представление может быть устроено только одним человеком. Ничто другое в этой вселенной не вызывает у толпы такой дикой, первобытной реакции, когда Ландо Норрис находится где-то поблизости и решает, что ему скучно. Оскар, ведомый совершенно естественным, непреодолимым порывом, физически не может остаться в стороне; он подходит ближе, вытягивает шею, пытаясь разглядеть происходящее поверх чужих голов, и, разумеется, обнаруживает в самом центре внимания своего напарника. Который прямо сейчас, под улюлюканье толпы, неторопливо стягивает с себя футболку. Футболку. Просто берет и снимает. Посреди клуба. Ландо заливисто смеётся, его лицо раскраснелось, кожа блестит от пота после безумных танцев, и Оскар ловит себя на том, позорно пускает слюни при виде его обнажённых, влажных мышц, так удачно подчёркнутых резкими отсветами стробоскопов. Взгляд намертво прилипает к мокрым, растрепанным кудрям, к отчетливо проступившим, вздувшимся венам на руках, когда Ландо, дурачась, натягивает через голову другую — очевидно, чужую — футболку, отобранную у кого-то из толпы. Оскару требуется несколько драгоценных секунд и невероятное ментальное усилие, чтобы сфокусировать затуманенное зрение и осознать, что, чёрт возьми, вообще там написано крупными буквами. А когда до его заторможенного алкоголем мозга наконец доходит смысл, он просто не может сдержать короткий, искренний смех, пущенный прямо в край стакана. Ну конечно. Только Ландо, ходячий генератор неловких ситуаций, мог выкинуть подобную херню с абсолютно невозмутимым видом, и только ему во всем паддоке это бы гарантированно сошло с рук без визита к пиар-менеджеру. На груди красуется огромная, вызывающая надпись: Eat pussy, it’s vegan. Оскар качает головой, даже не зная, как правильно реагировать на весь звенящий абсурд происходящего, плавно перетекающий в категорию комедии. Это просто невероятно, это за гранью его привычного, упорядоченного мира. Ландо же выглядит так, будто проживает свой самый лучший, абсолютный момент в жизни — такой оглушительно счастливый, пьяный, бьющий через край нескончаемой, чистой энергией. Он победно обводит сияющим взглядом беснующуюся толпу, пока наконец хаотичный прожектор его глаз не натыкается на замершего чуть поодаль Оскара. Заметив напарника, Ландо начинает смеяться еще громче, еще более открыто и заразительно. Затем он начисто, абсолютно демонстративно игнорирует парня, с которым только что совершил высокосветский обмен одеждой, и направляется прямиком к Оскару, разрезая толпу. Оскар послушно ждет его на месте, натянув свою самую понимающую, привычную веселую усмешку, и крепче сжимает в пальцах почти опустевший стакан — кажется, это был уже третий за вечер, и координация начинает слегка сдавать позиции. Ландо упрямо пробирается сквозь танцующие тела, подходит вплотную, нарушая все мыслимые границы личного пространства, и его огромные, искрящиеся безумной жизнью глаза смотрят в упор, снизу вверх, пока горячие, влажные ладони мгновенно, без заминки ложатся Оскару на плечи, намертво фиксируя его на месте. — Я тебя искал! — Ландо орет прямо ему в лицо, перекрикивая долбящие по мозгам басы, и в его голосе столько искреннего, незамутненного восторга, что Оскару внутри становится по-настоящему, физически больно. Сердце делает какой-то дурацкий, кульбит, ломая ребра. — Вовсе нет, — Оскар вообще-то совершенно не планировал озвучивать эту жалкую, детскую обиду, но слова, как назло, сами упрямо срываются с губ, пока он буквально гипнотизирует взглядом блестящие, подернутые хмельной дымкой глаза и влажные, забавные кудри, намертво прилипшие к чужому лбу. Ландо от такого заявления растерянно хмурится, и его брови смещаются к переносице, ломая ещё секунду назад сиявшую физиономию. — Конечно искал! — Норрис возмущённо подаётся вперёд, обдавая его волной тепла. — Я всегда тебя ищу, Оскар. Абсолютно всегда. И эта фраза колет Оскара где-то глубоко изнутри, под самым сердцем, потому что его дурацкий, сухой аналитический ум слишком хорошо знает правду: это ни хера не так. Ландо просто соткан из красивых преувеличений. Он отлично, просто восхитительно проводил время и без него последние пару часов, срывая с себя шмотки под свист толпы; Ландо в нём не нуждается так, как Оскар нуждается в Норрисе, и уж точно не думает о своём молчаливом напарнике так много, как Оскару хотелось бы в его самых идиотских, потаённых фантазиях. И всё же Оскар затыкается. Он просто молчит, запоздало понимая, что и так сболтнул лишнего, разрушив их привычный, безопасный паттерн легкого общения. Сказал глупость, как самый последний дурак. Как обычно, когда Ландо оказывается слишком близко. Его резкие слова словно ушатом ледяной воды трезвят Ландо на какую-то долю секунды. Хмельная веселость на чужом лице сменяется чем-то непривычно серьёзным. Горячие, влажные ладони с плеч Оскара медленно, тягуче перемещаются выше, ложатся на шею, пальцы зарываются в волосы у затылка, почти баюкая его лицо, бережно фиксируя в звенящей темноте. Ландо заглядывает ему в самые зрачки и тихо, с какой-то запредельной, пугающей нежностью спрашивает: — Оск, ты в порядке? Этот жест слишком сильно влияет на Пиастри — Оскар чувствует, как у него подкашиваются колени от внезапной, интимной ловушки, — и ему чертовски сильно хочется, чтобы руки Ландо никогда, вообще никогда не отпускали его шею. — Да, — выдыхает он в губы Ландо так тихо, так хрипло, что в грохоте клубной музыки никто вокруг не смог бы расслышать этот звук, даже если бы очень постарался. Но Ландо стоит не просто близко — он практически врос в его личное пространство. Оскар кожей чувствует его горячее, частое дыхание на своем лице — оно пахнет чем-то приторно-сладким, фруктовым коктейлем и слишком большим, явно избыточным количеством крепкого алкоголя. Оскар, теряя последние крупицы самоконтроля, просто не удерживается и опускает взгляд на его влажные, приоткрытые губы — пусть даже на долю секунды, фиксируя запретную цель в своей голове. — Уверен? — Ландо внимательно сканирует его лицо, и пальцы на затылке Оскара делают легкое, успокаивающее движение. — Мы можем уйти отсюда к чертовой матери. Только скажи. И это ранит Оскара сильнее всего — то, насколько хорошо, оказывается, этот гиперактивный кудрявый парень его знает. Считывает его внутренний перегруз без единого слова. Оскар снова заставляет себя посмотреть прямо в глаза Ландо и понимает, что в интимной близости он больше просто физически не способен лгать и натягивать дежурную улыбку. Но и портить парню вечер, ломать его заслуженное веселье своим унылым видом он тоже не имеет права. — Оставайся, развлекайся, — каким-то невероятным чудом, собрав в кулак остатки выдержки, Оскар находит в себе силы договорить эту связную, чертовски правильную фразу и делает осторожный шаг назад, пытаясь разорвать удушающее притяжение. Руки Ландо нехотя соскальзывают с его шеи, мажут по плечам, затем медленно опускаются вниз по предплечьям, заставляя кожу покрываться мириадами мурашек, пока прикосновение не разрывается окончательно, оставляя после себя лишь ощущение ледяной пустоты. — Нет, я... Я не хочу, чтобы ты уходил один. Это ведь я тебя сюда вытащил, — Ландо выглядит искренне, до паники обеспокоенным, его брови снова жалобно взлетают вверх. — Просто... побудь здесь, я сейчас вернусь, ладно? Не уходи, пожалуйста, Оскар. Ландо делает порывистое движение и снова перехватывает Оскара за руку, сжимая его запястье своими длинными пальцами — отчаянная, глупая попытка физически убедиться, что его молчаливый напарник действительно никуда не сбежит, пока он отвернулся. И Оскар, в конце концов, в который раз за ночь проявляет позорную, непростительную слабость: под упрямым взглядом Ландо он покорно кивает и натягивает блеклую, вымученную улыбку, чтобы хоть немного успокоить взвинченного британца. — Хорошо. Побуду тут. Стоит Ландо развернуться и снова скрыться в колышущемся мареве танцпола, Оскар чувствует, как внутри всё окончательно рушится. Он одним резким, яростным глотком осушает остатки своего тёплого алкоголя, позволяя жгучей жидкости выжечь вставший в горле ком, и с глухим стуком опускает пустой стеклянный стакан на ближайший свободный столик. Он упирается обеими ладонями в липкую столешницу, переносит на руки весь вес своего обмякшего тела и плотно прикрывает глаза, делая медленный, глубокий вдох. Этот чёртов вечер должен был стать просто хорошим, самым обычным вечером — по плану они должны были немного выпить, лениво повеселиться, отдохнуть от провальных практик и всё в таком духе. Но вместо этого Оскар чувствует себя абсолютно, беспросветно паршиво. Он чувствует себя жалкой деталью, которая не подходит к этому празднику жизни. Шум колотит по вискам, вспышки света пробивают даже закрытые веки, а в грудной клетке ворочается такая тяжёлая, острая мешанина из ревности, желания и глухой тоски, что дышать становится физически трудно. Оскар без понятия, сколько времени он проводит в позе сломанного манекена — проходит то ли вечность, то ли пара минут, — но этого затишья как раз хватает, чтобы Ландо вернулся. Тот буквально влетает обратно в его пространство, тяжело, прерывисто дыша, и порывисто, по-хозяйски опускает широкую, горячую ладонь прямо Оскару на спину, между лопаток. — Пойдём, — Ландо дёргает его на себя, и его голос звучит на удивление твёрдо. — Давай на выход. Хватит с тебя этой богадельни. Оскар ощутимо вздрагивает от внезапного, сильного касания, его сердце делает очередной панический толчок, но, за долю секунды осознав, что этот жар принадлежит Ландо, он делает еще один глубокий, стабилизирующий вдох и послушно позволяет увести себя прочь, сквозь плотную толпу, прямиком к спасительному выходу. Прохладный, колючий ночной воздух, резко коснувшийся разгоряченной, липкой кожи, стоило им наконец-то вывалиться из душного чрева клуба на темную улицу, принес мгновенное, почти физическое облегчение. Чистый, спасительный кислород ворвался в лёгкие, выжигая остатки сигаретного дыма и тяжёлого алкогольного амбре, позволяя Оскару наконец-то дышать свободно, без удушливого чувства сдавливания в груди. Он был до глубины души, до дрожи в коленях благодарен Ландо за то, что тот не дёргал его, не задавал тупых вопросов, а просто замер рядом, дав ему ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы унять паническую, подступившую прямо к горлу тревогу и дурацкий спазм в желудке. Через несколько минут Оскар почувствовал, что его наконец-то отпускает — он всё еще ощущал себя абсолютно разбитым, ментально выжатым и голым, но с внутренним хаосом уже хотя бы можно было как-то совладать. Оскар медленно, пересиливая тяжесть в веках, бросил взгляд вбок на Ландо, который послушно подпирал плечом холодную кирпичную стену рядом с ним, всё еще озабоченно, как-то по-детски трогательно хмурясь в темноту. — Лучше? — тихо спросил Норрис, едва заметив, что Оскар наконец-то сделал шевеление и отлепился спиной от грязной стены. Оскар посмотрел на него — внимательно, в упор, фиксируя взглядом каждую чёрточку в полумраке улицы, — и красноречиво приподнял одну бровь, выразительно разглядывая дурацкую чужую футболку, которая всё еще красовалась на напарнике. — Ты прямо так собираешься возвращаться в отель? — Оскар хмыкнул, кивая на грудь Ландо. — Пешком через город? Ландо сначала заторможенно моргнул, явно не понимая, в чём прикол, но затем послушно проследил за направлением взгляда Оскара, опустил подбородок, уткнувшись глазами в свою вызывающую веганскую надпись, и негромко, как-то очень уютно рассмеялся: — Пожалуй, нет. Пиарщики меня точно придушат, если это увидит хоть один случайный фанат с телефоном. Или, что еще хуже, заставят писать трехстраничное извинение перед ассоциацией любителей овощей. И затем, к сокрушительному ужасу Оскара, которого к такому повороту событий жизнь явно не готовила, Ландо без всякого предупреждения ухватился за край ткани и одним слитным движением стянул футболку через голову. У Оскара внутри закоротило. Он замер, физически не способный отвести расширившихся глаз от этого внезапного зрелища: от загорелой, покрытой мелкими каплями пота кожи, которая в свете одинокого уличного фонаря казалась невероятно, запретно мягкой, и от плавно перекатывающихся при малейшем движении мышц спины и плеч. Сердце Оскара заколотило какой-то безумный ритм, а в голове зациклилась одна-единственная паническая мысль: Не смотри, придурок, отвернись, это твой напарник, у него есть Магуи, прекрати пялиться. Но Оскар КОНЕЧНО ЖЕ не отвернулся. Секундой позже Ландо, абсолютно не парясь, натянул футболку обратно, но на этот раз наизнанку — так небрежно, что наружу теперь нелепо торчали белые внутренние швы и длинная, дурацкая бирка на шее. Оскар лишь обречённо, пряча за этим жестом подступающую к щекам теплоту, весело покачал головой. Ландо был просто невероятен в своем тотальном, искромётном пофигизме. — Ну вот, теперь ведь гораздо лучше, да? — Ландо победно улыбнулся, расправляя швы на груди. — Стиль, тренд, высокая мода. Влияние, которое кудрявый британец имел на его внутреннее состояние, откровенно пугало Оскара, гранича с ментальной катастрофой. Это было просто необъяснимо: то, как Оскару мгновенно, по щелчку пальцев становилось легче, спокойнее и правильнее, стоило им просто оказаться на расстоянии вытянутой руки друг от друга. То, как всю его глухую, тяжелую тревогу начисто отпускало от любой, даже самой идиотской выходки этого человека, или от того, что Ландо, кажется, на каком-то подсознательном уровне физически не мог перестать к нему прикасаться — то плечом заденет, то локтем подтолкнет. Оскар понимал, что он попал. Наглухо, бесповоротно, со всеми потрохами. — Да, гораздо лучше, — выдохнул Оскар, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, а не как у влюбленного подростка. — Ну тогда пошли, пока нас тут не сожрали местные бродячие критики высокой моды, — Ландо шутливо подмигнул и двинулся вперед. До отеля, где базировалась команда, было недалеко — минут пятнадцать ленивым шагом по пустым ночным тротуарам. И Оскар сейчас определенно, всеми фибрами души предпочитал эту прохладную прогулку любой, даже самой быстрой поездке на убере. Ему до зареза, до скрежета зубовного нужно было проветрить свою забитую Ландо голову и попытаться вернуть мысли в хоть какое-то подобие рабочего состояния. Ландо, вопреки всем законам физики и геометрии, по-прежнему шел практически вплотную к нему, буквально втираясь в его бок. В какой-то момент он бесцеремонно переплел свою руку с его рукой, из-за чего они теперь держались еще ближе, соприкасаясь предплечьями при каждом шаге. Они молчали. Оскар позволял внезапной, уютной тишине заполнить всё свободное пространство между ними, упрямо не озвучивая вслух то, что обоим на самом деле так отчаянно, до боли хотелось сказать. По крайней мере, они героически держали оборону большую часть из этих десяти минут пути. — Прости, что вечер в итоге вышел таким... смазанным, — Ландо нарушил тишину первым, и в его голосе Оскар отчетливо уловил нотки искренней, виноватой грусти. — Я не должен был пропадать. — Брось, Ландо, — инстинктивно, почти грубо отозвался Оскар, включая привычный режим защиты и изо всех сил пытаясь оградить Ландо от дурацкого, неуместного чувства вины. — Прекрати. Все нормально, мне правда понравилось. У тебя действительно очень классные, веселые друзья. Особенно тот, что отдал тебе эту высокоинтеллектуальную веганскую шмотку. — Да, но я действительно не хотел оставлять тебя одного, Оскар. И я… Я отлично понимаю, что просто испарился, как последний мудак. Не должен был так поступать, честно, — Ландо звучит глухо и по-настоящему виновато. Оскар отвечает далеко не сразу. Шаги по ночному тротуару звучат ровно, размеренно, контрастируя с тем, какой бедлам творится у него в груди. В конце концов, если отбросить дурацкую гордость, Ландо прав — именно так всё и было. Оскара накрыло липкой, удушливой паникой как раз в ту секунду, когда он потерял чужую кудрявую макушку из виду. Осознание, что единственный человек, которого в неоновом аду он по-настоящему знал и к кому был привязан всеми своими ментальными шестеренками, просто исчез, сработало как триггер. И всё же вслух признавать масштаб катастрофы Оскар не собирается — в этом ведь не было ничего смертельного, пусть даже остаточная тревога до сих пор мелкими волнами покалывает кончики пальцев, не желая укладываться до конца. Поэтому Оскар ничего не говорит. Зачем портить момент лишними звуками? Вместо этого он слегка, едва заметно меняет положение их переплетенных рук и мягко, но ощутимо сжимает теплое запястье Ландо, без слов давая понять: всё в порядке, я не злюсь, замяли. Ландо в ответ тут же реагирует — перехватывает его ладонь. Его длинные, вечно дергающиеся, но сейчас удивительно осторожные пальцы едва ощутимо, почти невесомо мажут по загрубевшей коже Оскара, а затем медленно переплетаются с его собственными, палец к пальцу, словно парень робко спрашивает на это молчаливого, официального разрешения. От этого микродвижения несчастное сердце Оскара пускается в такой бешеный скач, что в ушах начинает набатом стучать кровь, а дыхание на секунду просто перехватывает, застревая где-то в районе кадыка. Он нервно, шумно сглатывает скопившуюся слюну и дёргано переводит взгляд вбок, на Ландо — только для того, чтобы к своему полному тактическому поражению обнаружить, что тот уже какое-то время смотрит на него в упор, не отрываясь. Между ними снова, в который раз за этот год, плотным слоем возникает странная, не поддающаяся логике, запутанная херня, которую Оскар так отчаянно пытается игнорировать. Душный, тяжелый жар медленно ползет вверх по позвоночнику, заставляя мочки ушей гореть, окрашивая щеки в розоватый оттенок и заставляя буквально вспыхивать каждый херов нерв в его теле. Это глупо. Это монументально, эпически плохая идея, которая в теории должна закончиться грандиозным скандалом в медиа-пространстве. Они продолжают идти дальше по темной улице, лишь ненадолго, буквально на долю секунды синхронно затормозив от неожиданности беззвучного контакта. Их пальцы остаются намертво замкнутыми в тесный, горячий замок всю оставшуюся дорогу до отеля. Оскар чувствует пульс Ландо своей ладонью, и они, словно по негласному уговору, отпускают друг друга только тогда, когда стеклянные автоматические двери лобби с тихим шуршанием разъезжаются перед ними. Вокруг в этот час наверняка могут тереться механики или люди из пиар-команды, караулящие нарушителей режима, и пусть Оскар с Ландо упорно не дают происходящей ночной чертовщине никакого имени и упорно не признают происходящее вслух, они оба прекрасно, до последнего миллиметра понимают, что именно делают. И слишком хорошо знают: никто в паддоке не должен видеть их такими. Без брони. Их номера, к счастью или к очередному витку мучений Оскара, находятся на одном этаже, так что финишная прямая предстоит недолгая. В зеркальном лифте они едут абсолютно одни, в удушливой тишине, разбавляемой лишь тихим гудением тросов, и Оскар изо всех сил, вперив взгляд в светящиеся кнопки этажей, старается не смотреть на стоящего рядом напарника. Потому что он за этот вечер уже более чем достаточно, до кровавых мальчиков в глазах насмотрелся на то, как чертовски, непозволительно хорошо этот парень выглядит: разгоряченный клубом, раскрасневшийся от алкоголя и быстрой ходьбы, с ярким калифорнийским загаром и влажными от пота, мягкими темными кудрями, которые хаотично облепили лоб. Смотреть на это и не иметь возможности протянуть руку — это худший круг ада по Данте. То, как Ландо резко замирает перед дверью своего номера и, вместо того чтобы юркнуть внутрь, упрямо ждёт, пока Оскар медленно подойдёт к нему, а не свернёт к своей двери дальше по коридору, кажется почти неожиданным. Почти. Потому что где-то на самых глухих, позорных задворках своего трезвеющего сознания Оскар отчаянно, до дрожи в суставах молил об этом всю дорогу. О том, чтобы Ландо прямо сейчас дёрнул эту ебучую ручку, втянул его внутрь, позволил наконец-то коснуться своих дурацких губ, вжал лопатками в жёсткий деревянный косяк, и чтобы они целовались там, в темноте, грубо и голодно, до тех пор, пока в лёгких не кончится весь чертов воздух. Но этого, продуманного влюблённым мозгом взрыва не происходит. Ландо просто тихо щёлкает ключ-картой, открывает дверь, и они молча переступают порог номера. Никаких поцелуев с порога — но Норрис снова, уже как нечто само собой разумеющееся, берёт его за пальцы и тянет за собой вглубь полутемной комнаты, ведя к огромной кровати, где в ногах небрежным комком свалено белое отельное одеяло. По комнате в привычном для Ландо творческом беспорядке разбросано несколько спонсорских футболок, какая-то обувь, а единственным источником света во всем этом пространстве служит тусклое, серебристое сияние луны, пробивающееся сквозь неплотно зашторенное панорамное окно. Оскар понятия не имеет, к какому финалу идёт эта ночь, его внутренний навигатор полностью сломался, но он просто, чисто эгоистично хочет, чтобы это мгновение не прекращалось как можно дольше. — Останешься на ночь? — тихо, как-то совсем робко, почти шёпотом спрашивает Ландо, оборачиваясь к нему в лунной полутени. Его внезапная, уязвимая застенчивость настолько кардинально не вяжется с тем дерзким, полуголым Ландо, который зажигал в клубе ещё час назад, что Оскара едва не вводит в ступор. Это почти шокирует. Оскар вместо ответа просто коротко, тяжело кивает. Ему в ту секунду уже абсолютно, глубоко плевать, заходит ли он слишком далеко, нарушает ли пункты контракта и выдает ли свои чувства с потрохами перед Ландо. Весь внутренний анализ теряет всякий смысл, когда человек прямо перед ним без лишних слов начинает медленно раздеваться. Одежда — швы наружу, надписи — небрежно летит на стул в углу комнаты, глухо шурша, пока Ландо не остается в одних тёмных боксерах. Абсолютно открытый, беззащитный, безжалостно обнажающий свою подтянутую кожу, рельеф пресса и мышцы прямо перед замершим взглядом Оскара. Ландо замирает у края кровати, глядя на него снизу вверх, и затихает, явно ожидая, что Оскар сейчас переступит через свою вежливость и сделает то же самое. Оскар подчиняется. Медленно, с какой-то механической, деревянной покорностью он сбрасывает свои тяжёлые кроссовки, которые с тихим стуком падают на ковролин. Пальцы слегка подрагивают, когда он берётся за край ткани, стягивает через голову футболку, привычным, доведённым до автоматизма жестом аккуратно складывает её ровным квадратом и оставляет на комоде, что стоит ближе к нему. Затем то же самое, методично и затягивая каждую секунду, чтобы отсрочить неизбежное, он проделывает с джинсами и носками. Процесс раздевания в удушливой отельной темноте кажется настолько интимным, настолько запредельно личным, что это уже граничит с кинематографичной, осязаемой романтикой: несчастное сердце Оскара снова пускается в сумасшедший, рваный скач, пробивая рёбра, а Ландо в это время смотрит на него из полумрака так, словно во всем этом несправедливом мире, во всей этой вселенной вообще нет ничего более важного, кроме угловатых очертаний тела его напарника. Когда Ландо с тихим шорохом простыней сдвигается на самый край постели, освобождая пространство, Оскар, сглотнув вставший в горле ком, ложится следом. На улице, за панорамным стеклом, стоит душная, липкая южная ночь, и они даже не пытаются натянуть на себя белое одеяло — просто ложатся на бок, лицом к лицу, замирая на расстоянии пары сантиметров, и молчат. Оба слишком сильно, до судорог напуганы внезапной возможностью разрушить хрупкие чары, в которых они так нелепо оказались. Этот тонкий, прозрачный кокон, который пока еще чудом держится на честном слове и на честном молчании. Серебристый лунный свет, пробивающийся сквозь щель в тяжёлых шторах, безупречно очерчивает каждую линию лица Ландо: мягко подсвечивает его расширенные, влажные глаза, превращая зеленый цвет в изумрудное марево, ярче выделяет острые скулы, ключицы и рельефные мышцы чуть ниже, на которые Оскар смотреть попросту не решается, трусливо утыкаясь взглядом куда-то в район чужого подбородка. Он физически не уверен, что ему вообще позволено это делать — открыто разглядывать своего напарника без одежды. Всё слишком запуталось, всё превратилось в какой-то нечитаемый чертеж. Они словно застыли, застряли в странном, подвешенном лимбе, где всё происходящее прямо сейчас может не значить абсолютно ничего — просто пьяная глупость, — или, наоборот, значить абсолютно всё, ломая их карьеры и жизни без возможности восстановления. И Оскар, честно говоря, в глубине своего холодного мозга понятия не имеет, какой из этих двух вариантов для него хуже. Тяжёлая, горячая рука Ландо медленно поднимается вверх, нарушая тишину шорохом кожи о подушку, и касается лица Оскара, осторожным, почти невесомым движением убирая отросшую прядь каштановых волос от его прикрытых глаз. — Тебе вообще хоть кто-нибудь когда-нибудь говорил, какой ты красивый, Оск? — тихий, хриплый вопрос вышибает весь оставшийся воздух из лёгких Оскара быстрее и эффективнее, чем прямой удар под дых. Голос Ландо звучит слегка смазанно, буквы лениво цепляются друг за друга, его тёмные зрачки расширены практически на всю радужку, заполняя глаза сокрушительной, осязаемой глубиной восхищения, а само прикосновение к щеке — невероятно, по-женски мягкое, тёплое, собственническое. У Оскара просто нет внутренних сил, чтобы вытолкнуть из себя хоть какой-то членораздельный ответ. Он застывает, превращаясь в кусок гранита. Ты говорил, придурок, — вот те единственные слова, которые он с корнем вырывает из сознания и оставляет при себе, глубоко внутри. Бывали ведь уже случаи, на безумных пост-сезонных вечеринках в Абу-Даби, когда Ландо напивался до такого состояния, что у него начисто, наглухо пропадал любой фильтр между длинным языком и гиперактивным мозгом, и он нёс в сторону Оскара всё подряд, мешая комплименты с шутками. Оскар, стиснув зубы, никогда не воспринимал этот поток бреда всерьёз, списывая всё на градусы и особенности британского дружелюбия, но сейчас... сейчас всё ощущается совершенно иначе. Ландо здесь, в этой комнате, далеко не так пьян, как в те разы. Он соображает. Он смотрит прямо в душу. — Я серьезно, у тебя... идеальные волосы, которые вечно лежат как надо, и кожа такая мягкая, блять, — продолжает Ландо, и его пальцы медленно, тягуче очерчивают контур скулы Оскара, заставляя того внутренне содрогаться от невыносимого, слишком правильного тепла. — А глаза — сука, Пиастри, твои глаза всегда такие красивые, блестящие, понимающие, будто ты постоянно о чём-то думаешь и всё про всех знаешь. Это просто с ума сводит. При каждом его тихом, липком слове Оскар кожей чувствует на своем лице горячее, пахнущее сладким алкоголем дыхание. К его щекам мощным приливом подступает обжигающий, стыдный жар от всего, что он слышит, и от того, как беспощадно честно это звучит. От того, как невыносимо близко сейчас находится Ландо. От того, как при малейшем, ничтожном движении чужого тела они соприкасаются голыми коленями под матовым блеском луны. Оскар больше просто физически не может этого выносить, пытка нежностью ломает его внутренние дефлекторы. — Тебе нужно прекратить, Ландо, — Оскар чувствует, как в углах глаз начинает щипать, и горячие, глупые слёзы закипают, готовые вот-вот хлынуть по щекам, и он сам толком, до конца не понимает, почему его так сильно кроет. Ему ведь до охуения ублюдочно хорошо здесь, в чужой постели — он впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему нужным и важным для этого вечно убегающего парня. Даже чётко зная, даже осознавая своим сухим умом, что всё это — лишь мимолетный, ускользающий миг, который растает с первыми лучами солнца. — Я просто честен с тобой, почему я должен прекращать? — ладонь Ландо теперь уже полностью, мягко и надёжно баюкает его вспыхнувшую щёку, а подушечка большого пальца медленным, бережным движением смахивает одну-единственную, предательски сорвавшуюся одинокую слезинку. — Эй... ты чего? Почему ты плачешь, Оск? Оскар судорожно выбрасывает руку вперёд, перехватывает горячие пальцы Ландо за запястье, но не убирает ладонь со своего лица, а наоборот, сильнее прижимает её к коже, утыкаясь в нее носом, и зажмуривается, пряча глаза. — Ты говоришь всё это, — его собственный голос теперь звучит пугающе хрипло, надломанно, с огромным трудом пробиваясь сквозь тяжёлый, вставший поперёк горла ком слёз и несказанных слов, — ты ведь говоришь это не всерьёз, Норрис. Не по-настоящему. Это алкоголь. — Всерьёз, — Ландо отвечает мгновенно, без секундной заминки, и его голос в звенящей тишине отеля звучит твёрдо, как никогда. — Я серьёзно, Оскар. — Нет, ты не... — Оскар резко, с каким-то внутренним остервенением убирает от себя тёплую руку Ландо, разрывая удушающий контакт, и слегка отстраняется назад на подушке, снова открывая свои потемневшие глаза. И, наконец, делает глубокий выдох, озвучивая тяжёлую, чёрную правду, которая, как радиация, выжигала его изнутри всё это последнее время, лишая сна и покоя. — Я расстался с Лили, Ландо. Полтора месяца назад. Всё кончено. Это заявление в контексте их ночного разговора звучит почти жалко, неуместно. Оскар и сам в эту секунду чувствует себя абсолютно, монументально жалким. И дело тут даже не в самом факте того, что именно он сейчас произнес вслух, а в той огромной, уродливой лавине мыслей, о которой он трусливо умалчивает, глядя на напарника. Я расстался с девушкой, с которой был 7 лет. Я теперь свободен, я сделал этот шаг в никуда. Ради тебя. Но ты... ты свою жизнь менять не собираешься. Ты всё еще с Магуи, ваши идеальные фотографии висят во всех соцсетях, и где, блять, в таком случае моё место во всей этой схеме? Кто я для тебя после этих слов? Просто удобный напарник для ночных откровений, пока никто не видит? Они никогда, ни разу в жизни об этой опасной, пограничной теме не заговаривали, усердно делая вид, что их идеальные картинки отношений с девушками — это нерушимый гранит, и Ландо теперь требуется некоторое время, пара тягучих, пустых секунд, чтобы просто переварить услышанное, пока его мозг судорожно состыкует новые факты. — Я с Магс тоже расстался, — эта фраза падает в ночную тишину отеля почти шёпотом, выдыхается куда-то в подушку, и Оскар гарантированно упустил бы эти тихие слова, не лежи они сейчас так безумно, непозволительно близко друг к другу. Должно быть, прямо сейчас, в этот самый миг, Оскар выглядит как глупый лесной олень, замерший в свете ослепляющих фар встречного грузовика — настолько он ошарашен, выбит из колеи; его карие глаза округляются, превращаясь в две огромные монеты, а всё тело мгновенно каменеет и замирает от глубочайшего, тектонического потрясения. — Когда? Почему? — эти вопросы срываются с его губ абсолютно на автомате, рвано, ломая весь его самоконтроль. Он сам толком не понимает, что именно говорит, и лишь отчаянно, цепляясь за остатки реальности, вглядывается в чужие глаза, судорожно пытаясь осознать, что вообще происходит в этой комнате. Неужели это не галлюцинация от усталости? Неужели это правда? — Пару недель назад, — Ландо как-то неловко, рвано пожимает одним плечом, утыкаясь подбородком в грудь, будто это не так уж важно, будто они просто обсуждают износ шин на практиках. Но это, блять, важно. Это меняет абсолютно всё, переворачивает всю их гоночную и личную систему координат. — Почему? — снова, как заведенный, тупо спрашивает Оскар, и повтор звучит почти комично, обнажая всю его внутреннюю неловкость. Он цепляется за это «почему», искренне надеясь, что ответ Ландо окажется именно тем спасительным ключом, который он так долго, мучительно искал во всех чужих двусмысленных намёках. Тем самым, что он так отчаянно, до боли в груди хочет услышать. — Я больше просто не мог врать ей, Оскар. И тебе тоже не мог, — Ландо кривит губы в какой-то горькой, самоироничной усмешке. — Чувствовал себя последним лицемером и пиздаболом. Они намертво замирают, глядя друг на друга в звенящей тишине, позволяя всей колоссальной тяжести этого внезапного признания плотно заполнить всё свободное пространство между ними. Карие глаза в упор, безжалостно смотрят в зелёные. Весь мир вокруг, за пределами этой отельной коробки, кажется, окончательно замирает, перестаёт существовать со всеми контрактами, треками и миллионами фанатов, и всё, что сейчас физически видит Оскар — это Ландо. Единственное, о чём его перегруженный процессор вообще способен думать — это Ландо, Ландо и ещё раз Ландо. Оскар слишком остро чувствует кожей близкое, обжигающее тепло чужого тела рядом со своим собственным, чувствует мягкий прогиб матраса под их общим весом, то, как медленно, рвано и тяжело Ландо дышит, со свистом толкая воздух сквозь зубы. И если до этой секунды в голове Оскара была просто привычная, упорядоченная путаница, то теперь там воцаряется абсолютный, неконтролируемый хаос. Внутренний инженер Оскара Пиастри официально объявил о забастовке. Где они вообще находятся, учитывая эту новую, сумасшедшую реальность? Что всё это, чёрт возьми, значит для них двоих? — Я знаю, что, может, уже слишком поздно, что я знатно затянул со всем, и ты вообще после всех моих тупняков не захочешь иметь со мной ничего общего... я всё прекрасно понимаю, Оск... но я просто... мне до безумия хотелось, чтобы ты был здесь сегодня. Именно со мной, — Ландо снова, словно слепой, пытается нащупать руку Оскара на простыне, и их пальцы наконец-то переплетаются в нежном, осторожном и заботливом жесте. — Прости меня, что я не провёл с тобой время в клубе, бросил тебя там одного. — Мы здесь сейчас, — Оскару безумно, до судорог в горле хочется, чтобы это «сейчас» хоть что-то значило, чтобы оно не растворилось утром. Ландо, ловя его взгляд, быстро и согласно кивает. — Это единственное, что меня вообще волнует, Ландо. Хватит извиняться. — Я просто... я безумно боялся, что ты сбежишь в свой номер и забаррикадируешься там, если я... ну, не знаю, сделаю что-то не то. Ты же отлично знаешь, какой я импульсивный дебил, когда немного выпью. У меня фильтры отлетают напрочь. Я не хотел, чтобы тебе стало некомфортно, мерзко или типа того... но я слишком хорошо знал, что просто не смогу держать свои руки при себе, если мы будем стоять рядом, — Ландо больше не смотрит ему в лицо, его взгляд теперь намертво прикован к их соединенным ладоням, он нервно, зацикленно перебирает длинные пальцы Оскара, изучая каждую подушечку. Оскар молчит, боясь шелохнуться, боясь, что если он сейчас произнесёт хоть одно лишнее, слишком громкое слово, то вся эта хрупкая магия, заставившая Ландо так откровенничать, моментально рассеется, и они снова вернутся к своей привычной, безопасной игре в притворство и дружбу. — Мне весь этот вечер, Оскар, до безумия хотелось прикоснуться к тебе. Ты даже близко представить себе не можешь, как меня ломало, — это звучит почти как жалобный, беззащитный скулёж, и чужая хватка на ладонях Оскара становится ощутимо крепче, до лёгкой боли. — Так прикоснись, — тихо, но абсолютно, уверенно бормочет Оскар, озвучивая самое потаённое желание, которое он упрямо носил в себе ещё, кажется, с прошлого года или с их первого совместного подиума в 2023 году. — Я не сбегу, Ландо. Обещаю. Ландо от этого разрешения снова резко вскидывает голову, буквально впиваясь, вчитываясь своими потемневшими глазами в глаза Оскара в поисках окончательного подтверждения — действительно ли ему позволено, не послышалось ли. Оскар в ответ едва заметно, но твёрдо кивает, и в ту же самую секунду Ландо, словно у него окончательно сорвало все ограничители скорости, порывисто опрокидывает его навзничь на подушки. Он мгновенно забирается на Оскара сверху, бесцеремонно оседлав его бёдра своими коленями, лишая Оскара любой возможности к отступлению, и медленно, с каким-то собственническим трепетом ведёт своими горячими ладонями вверх по его рукам, а затем уверенно опускает их на голую грудь, прямо туда, где сумасшедшим набатом бьётся сердце, заставляя всё тело Оскара мгновенно покрыться крупной, неудержимой дрожью от оглушительного, долгожданного контакта. Это, мать вашу, чересчур интимно для двух парней, которые ещё вчера обменивались сухими шутками на командном брифинге и соревновались за доли секунды на трассе. Прямо сейчас, в отельной темноте, они с треском переступают невидимую, глухую черту, которую никогда раньше не осмеливались переходить даже в мыслях, заставляя разом вырваться наружу всё то липкое, тяжёлое и пугающее, что они так тщательно скрывали, замалчивали и чего избегали слишком долго, как опасных поребриков. Оскар просто физически не может сдержать судорожный, рваный вздох, когда горячие ладони Ландо накрывают его грудную клетку; его губы сами собой беспомощно приоткрываются, пока он во все глаза всматривается в лицо Норриса. Зрачки Ландо расширены до какого-то сумасшедшего предела, они затапливают всю радужку, отчего его глаза кажутся абсолютно черными, бездонными провалами в лунной полутени. Собственные ладони Оскара как-то судорожно, на чистых рефлексах опускаются на бёдра Ландо, обтянутые тёмным хлопком боксеров, — просто от отчаянной, панической необходимости ухватиться хоть за какой-то ориентир, чтобы окончательно не улететь в кювет от тактильного шока. Оскар не двигается, замирает под чужим весом, не смея даже вздохнуть лишний раз. Он прекрасно знает, что Ландо просто не может не замечать, какой колоссальный, разрушительный эффект эта близость на него оказывает, и если они оба на каком-то подсознательном уровне решили это коллективно игнорировать — пускай, плевать, но он уже ничего, абсолютно ничего не может поделать со своим собственным телом. Не может заглушить тихие, липкие, рваные вздохи, то и дело срывающиеся с губ, и то, как предательски послушно, мягко выгибается его поясница навстречу чужим ладоням. Его голова бессильно откидывается назад, глубоко увязая в мягкой подушке, а глаза снова сами собой закрываются, позволяя Ландо делать всё, что тому вздумается, без всяких ограничений и правил. Одного обжигающего, влажного касания кожи к коже уже более чем достаточно, чтобы окончательно свести его ум с ума. Оскар всем телом крупно, ощутимо вздрагивает, едва почувствовав невероятно мягкие и влажные губы Ландо на своей шее, прямо там, где сумасшедшим ритмом бьётся пульс; его бёдра непроизвольно, на животных инстинктах толкаются вверх, и тихий, слишком откровенный стон срывается с приоткрытых губ, разбивая тишину комнаты. Оскар тут же, испугавшись собственной реакции, панически зажимает рот ладонью и дикими, широко раскрытыми глазами смотрит снизу вверх на Ландо — ища в чужом лице подсказку, спрашивая, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то логический намёк на то, что, блять, они вообще сейчас творят на этой кровати. Куда всё это их ведёт и как завтра они будут смотреть друг другу в глаза под прицелом сотен телекамер. Ландо на секунду замирает прямо над его лицом, тяжело и шумно дыша, выглядя в этот момент точно таким же ошарашенным, растерянным и донельзя неловким, как и сам Оскар, но пальцы Норриса не останавливаются — Оскар кожей чувствует, как его ладони медленно, тягуче опускаются ниже по рёбрам, очерчивая бока. Им двум, наверное, следовало бы проявить хоть каплю здравомыслия, остановиться и сначала нормально поговорить, обсудить всю внезапную смену статусов, но в голове у Оскара сейчас стоит такой плотный, непроглядный ментальный туман, что он в принципе не способен связать и двух связных слов. Только не тогда, когда сильные, мозолистые от руля руки Ландо ласкают его тело с такой одурманивающей, почти болезненной нежностью, от которой хочется скулить. Оскар смотрит снизу вверх в тёмные глаза напарника и едва не плачет от глухого, сладкого отчаяния и от того, насколько сильно Ландо уже сам поплыл, теряя всю свою привычную маску и превращаясь во что-то настоящее, оголенное. Может, они всё-таки до сих пор немного, самую малость пьяны — алкоголь ведь отличный повод списать на него крушение всех барьеров. Но Оскар, видит бог, ни за что на свете не хочет сейчас останавливаться. Если всё происходящее — авария, то он готов разбиться всмятку. Хватает пары секунд и какого-то их личного, бессловесного, интуитивного понимания, чтобы Ландо с лихорадочными, влажными поцелуями начал медленно спускаться ниже по телу Оскара, заставляя того мелко дрожать под каждым прикосновением. Его горячие руки касаются буквально каждого доступного, обнажённого сантиметра кожи, слегка, с какой-то собственнической злостью оцарапывают чувствительные бока короткими ногтями, до лёгкой, приятной боли сжимают бёдра, оставляя ощутимые царапины и смазанные отметины на животе. Всё это — абсолютное безумие. Происходящее казалось дикой, неправильной и одновременно лучшей, самой сочной чертовщиной в его жизни — ничего подобного Оскар прежде не испытывал — Лан... — единственное, что Оскар находит в себе силы выдавить, хрипло, рвано и совершенно без воздуха, когда его собственная ладонь поднимается вверх к голове Ландо и намертво зарывается мягкие, растрёпанные, влажные от пота кудри прямо перед тем, как чужие пальцы неторопливо, с намёком касаются плотной резинки его боксеров. — Слышишь... ты... ты не обязан... — Но я хочу, Пиастри. Блядски сильно хочу, — Ландо резко вскидывает взгляд, перебивая на полуслове. Его упрямые, горящие глаза из-под упавших на лоб кудрей… о боже, ну как Оскар вообще мог отказать, когда на него так смотрели? С обезоруживающей, голодной и искренней смесью отчаянного желания и скрытой, почти детской неловкости — так смотрят лишь однажды, когда земля уходит из-под ног. Оскар шумно сглатывает вставший в горле ком и едва заметно кивает, окончательно сдавая все бастионы и позволяя делать со своим телом абсолютно всё. Внутри всё переворачивается от осознания: оба они сейчас переступают невидимую черту, за которой никто из них ещё ни разу не был. Чужой мужской вес на бёдрах ощущается непривычно, остро, до безумия ново. Собственное тело под тонкой тканью белья уже почти физически ноет от убойного ожидания, натягивая боксеры до предела, но Оскар упорно не торопит. Вместо паники включается привычный внутренний перфекционизм: хочется бережно исследовать неизведанное пространство чужой нежности, запомнить каждое мимолётное прикосновение, не допустить ни единой ошибки в зарождающейся близости. Он лишь отчаянно, эгоистично хочет растянуть чужое замешательство и чудное, смазанное алкоголем и лунным светом мгновение как можно дольше. Впитывать, как Ландо над ним шумно дышит, как несмело, но упрямо ведёт ладонью выше, преодолевая общую на двоих робость. Но ни смотря на стеснение Ландо даже не думает останавливаться. Он спускается поцелуями к самой линии паха, щекотно и влажно мазнув кончиком языка прямо по плотной резинке боксеров, а затем, заставив Оскара судорожно выдохнуть, прижимается губами к его напряжённому члену сквозь мягкую, тонкую ткань белья, окончательно и бесповоротно сводя Пиастри с ума. Хватка Оскара на кудрях Ландо от этого жеста сама собой, на чистых рефлексах усиливается, пальцы судорожно сжимаются, едва не вырывая мягкие пряди. Оскар мучительно давно, возможно никогда, не испытывал абсолютно ничего подобного. Его тело, кажется, всю жизнь нуждалось в этом, конкретном человеке, и он чувствует, что готов позорно кончить прямо здесь, прямо сейчас, в трусы, и это, конечно, было бы чертовски прискорбно. — Я так долго, Оскар... я так долго об этом мечтал, ты бы знал, — слова Ландо звучат глухо и совсем жалобно, он даже не отстраняется от члена, продолжая говорить прямо туда, где его губы соприкасаются с горячей тканью боксеров Оскара, и от вибрирующего звука чужого голоса всё тело Пиастри сверху донизу прошибает крупная, неудержимая дрожь. — Ты всегда… на каждом чёртовом шагу выглядишь так невероятно хорошо, я просто... о боже, я едва держался, чтобы не спалиться. Оскар до мельчайшего миллиметра чувствует, как собственный твёрдый член Ландо упрямо и горячо упирается ему прямо в ногу сквозь бельё, пока напарник, немного суетясь и забавно путаясь в ткани, медленно стягивает с него боксеры вниз, по бёдрам, наконец-то полностью освобождая его тело от последней преграды. Одновременно с этим Ландо возится сверху и непроизвольно трётся своим пахом о его бедро в отчаянной, неловкой попытке найти хоть какое-то физическое облегчение для самого себя. Оскару требуется колоссальное, просто нечеловеческое количество сил и вся его гоночная выдержка, чтобы не застонать во весь голос от того, насколько ему охуенно. — Ты... Ох, господи, Оск... ты еще лучше, чем в моих самых безумных, дурацких фантазиях, — выдыхает Ландо, обжигая кожу горячим дыханием. Проходит едва ли секунда — рваный, смазанный переход в серебристой лунной темноте, — прежде чем влажный, горячий язык Ландо уверенно проходится по всей длине от основания до самой головки. Оскар просто физически не может оторвать расширившегося взгляда от чужой макушки, от понимания, насколько Ландо в собственном порыве идеален, послушен и прекрасен. В данный момент перегруженное сознание Пиастри не способно до конца переварить и проанализировать ту шокирующую часть, где Ландо, оказывается, фантазировал подобное, прокручивал их близость в своей голове, пока они оба делали вид, будто между ними нет ничего, кроме обычной дружбы и работы. Ландо никуда не торопится, вопреки своей привычной суетливости: он ласкает медленно, тягуче, смакует, пробует на вкус, чутко изучая каждую мелкую реакцию, каждый судорожный вздох и микродвижение Оскара так, словно прикасается к самому дорогому, хрупкому сокровищу в своей жизни. Оскар внутренне абсолютно уверен, что сейчас просто умрёт от нахлынувшего сенсорного перегруза, что его сердце не выдержит сумасшедшего ритма. Ландо не останавливается — одна его широкая, мозолистая рука ложится на самое основание члена, мягко подмахивая, подталкивая вверх, пока сам он, приоткрыв рот, забирает его во влажную глубину полностью, до самого горла. Наступает чистейший, стопроцентный, порочный кайф — всё вокруг покрывается слюной, пока Ландо увлечённо, с каким-то тихим чавканьем играет с ним, засасывая сильнее. Оскар чувствует кожей своей обнажённой ноги влажное, горячее пятно, стремительно расплывающееся на боксерах Ландо от возбуждения, и когда Оскар слегка сдвигается на простынях, пытаясь изменить угол и податься навстречу ласке, у Ландо из самого горла вырывается глухой, вибрирующий стон, пускающий мощную волну дрожи по всему телу Оскара. Происходящее кажется невероятно правильным, Оскар не хочет, чтобы блаженство заканчивалось — ни сейчас, ни через час, ни когда-либо вообще в жизни. Но в нём слишком сильно разгорается ответный пожар, до безумия хочется прикоснуться к Ландо, перехватить контроль, сделать так, чтобы и Норрису было столь же сногсшибательно хорошо, поэтому он слегка, но настойчиво тянет Ландо за влажные волосы на затылке вверх, бережно вынуждая его поднять голову. — Иди сюда, Лан, — выдыхает он хрипло, уже остро, панически скучая по горячему рту в ту же самую секунду, как Ландо растерянно, тяжело дыша и блестя мокрыми губами, отстраняется от его члена. — Давай, поднимайся ко мне. Ландо подчиняется беспрекословно, с тягучей, дурманной покорностью подаваясь вперед всем телом. Оскар нехотя выпускает из пальцев мягкие влажные кудри, тут же перехватывая Ландо под горячие лопатки. Чужая кожа буквально обжигает ладони, когда Пиастри бережно помогает ему перебраться выше, утягивая за собой, пока британец снова не оказывается нависающим прямо над ним. В груди болезненно и сладко перехватывает дыхание от открывшегося сокрушительного зрелища. Гладкая, смуглая кожа Ландо матово мерцает в прохладном лунном свете комнаты. Оскар завороженно скользит потяжелевшим взглядом по чужой подтянутой груди, вздымающейся от рваного, загнанного дыхания, и спускается ниже, замечая, как бёдра напротив непроизвольно, едва уловимо подаются из стороны в сторону, безмолвно и отчаянно умоляя о встречном прикосновении. Сейчас Пиастри чувствует себя опьяненным нахлынувшим осязаемым наслаждением куда сильнее, чем от любого, самого крепкого алкоголя в клубе. Происходящее дурманит концентрированной, абсолютной близостью, затапливая Оскара щемящей нежностью и острым желанием отдавать в ответ, согревая в руках каждый миллиметр чужого дрожащего тела. — Боже, Ландо... ты идеален, — Оскар замирает на долю секунды, не выдерживая визуального перегруза, резко перехватывает Норриса за горячую шею обеими руками и собственнически притягивает ближе к своему лицу. — Можно... мне тебя поцеловать? Пожалуйста. Невозможность коснуться чужих губ превратилась для Оскара в изощрённую, мучительную пытку. Желание поцеловать Ландо не возникло сейчас, под влиянием алкоголя или момента — оно росло в нем долгие, бесконечные месяцы, упрямо и бережно пряталось за дурацкими шутками и неловкими объятиями после удачных дней. Оскар так отчаянно, до боли в груди мечтал об одном-единственном настоящем поцелуе, прокручивая его в мыслях перед сном столько раз, что теперь, оказавшись в шаге от желанных губ, едва справлялся с собственным задыхающимся рассудком. Вся дорога от клуба была пропитана сумасшедшим, едва сдерживаемым голодом, и то, что они до сих пор, задыхаясь от близости, так и не соприкоснулись губами, казалось Оскару настоящим преступлением против собственного сердца. — Но я же только что... — Ландо смущённо запинается, его щёки в темноте вспыхивают ещё сильнее, а взгляд неловко косится вниз, на обнаженный член Оскара. — Мне абсолютно плевать, Ландо. Мне просто, блять, нужно... Пожалуйста, дай мне тебя поцеловать, — у Оскара окончательно стираются последние крупицы сомнений; условности и былая сдержанность больше не имеют значения, особенно когда Ландо, шумно выдохнув, сам ломает оставшуюся дистанцию. Британец резко, отчаянно вжимается мягкими, сухими губами в его губы. В это мгновение Оскара затапливает такое оглушительное, запредельное счастье, от которого внутри всё замирает и тут же взрывается сверхновой. Поцелуй, казавшийся неосуществимой фантазией, наконец становится реальностью — голодной, горячей, с привкусом ночного воздуха и пьянящего триумфа. Ландо целует рвано, сокрушительно, и Оскар чувствует себя самым живым человеком на земле, задыхаясь от осознания, что чужие губы, о которых он грезил бесконечными ночами, теперь полностью принадлежат ему. Одновременно Ландо всем весом подаётся бёдрами вперёд. Их напряжённые члены оказываются плотно, до упора прижаты друг к другу. Оскар судорожно сглатывает готовый вырваться стон, чувствуя, как от сильного встречного давления по позвоночнику бьёт чистый электрический разряд. Он сжимает напарника в объятиях ещё крепче, почти до хруста в рёбрах, и мощно, инстинктивно толкается тазом навстречу, стремясь слиться воедино, заполнить каждый атом пустоты между ними. От избытка чувств Оскар отчаянно, собственнически впивается зубами в нижнюю губу Ландо, ловя ответный, хриплый и смазанный стон прямо в свой приоткрытый рот. Всё ощущается невероятно, безупречно правильно, накал эмоций становится слишком, невыносимо плотным для одной ночи. Оскар теряется в чужих реакциях: в том, как Ландо мелко дрожит над ним, как путается пальцами в постельном белье, как горячо и часто дышит. Свободные руки Оскара лихорадочно скользят вниз по подтянутому, гладкому телу британца в финальной попытке избавиться от последнего трикотажного препятствия. Ладони снова обжигает жаром чужой кожи. Оскару, пусть и со второй попытки, удаётся зацепить и спустить боксеры ровно настолько, чтобы полностью освободить горячий, сочащийся смазкой член Ландо. Когда их обнаженная кожа наконец соприкасается без преград — влажно, остро, безжалостно близко, — Оскар шумно, рвано всхлипывает от переполняющего его порочного блаженства. Ландо над ним глухо и сладко стонет, окончательно теряя контроль и вжимаясь обнаженным пахом в Оскара, превращая их близость в осязаемый, бесконечный космос. — Блять, блять, Оск... да-а... — голова Ландо бессильно падает на мягкую подушку прямо рядом с головой Пиастри; он громко стонет, тяжело, хрипло дышит и шепчет какие-то нечленораздельные ругательства прямо Оскару в ухо, пуская новые волны бешеной дрожи по его позвоночнику. От чужих стонов Оскар заводится ещё сильнее, просто, блять, до абсолютного, критического предела. Его ладонь быстро, безжалостно сжимает их члены вместе — теперь уже без всякой былой нежности и осторожности, время робких ласк окончательно прошло. Оскар каждой клеточкой упивается безумной физической реальностью: чувствует всем телом тяжёлый, возбуждающий вес напарника, до хруста в пальцах обхватывает оба ствола, кожей ощущая, насколько член Ландо уже липкий, скользкий и мокрый от выделяющейся смазки. Порочный, влажный звук от трения плоти о плоть напрочь вышибает остатки мыслей, заставляя Оскара грубо, собственнически вжиматься тазом навстречу, пока Ландо над ним судорожно ловит ртом воздух. — Я сейчас кончу, Оскар... я уже совсем, сука, близко, — Ландо со рваным вздохом коротко и как-то совсем пьяно, неловко смеется ему прямо в шею, тут же целует чувствительную мочку уха, горячую щёку и снова спускается поцелуями ниже к ключицам. — Блять. я тоже, — выдыхает Пиастри, и одна его рука собственнически ложится на лицо Ландо, пальцами очерчивая челюсть и практически насильно заставляя того поднять голову и посмотреть на него. — Смотри на меня, Ландо. Не закрывай глаза. Оскар оставляет далеко позади привычный австралийский стыд и скромность; в голове не остается ни одной связной мысли, кроме Ландо, когда сам он глубоко растворился в порочном удовольствии. Встречный взгляд затуманенных, огромных зелёных глаз, смотрящих на него сверху вниз с голодным, преданным обожанием, окончательно доканывает Пиастри. Животный порыв и всплеск адреналина заставляют Оскара резко, в одно слитное, мощное движение перевернуть их тела на постели, подминая Ландо под себя и до упора вбиваясь коленями в матрас между разведенных чужих бёдер. Ему жизненно необходимо вернуть контроль над их сумасшедшей ситуацией, закончить начатое на собственных, жёстких условиях. Оскар грубо, голодно впивается в губы Ландо, затем резко спускается к шее, остервенело кусает нежную кожу у основания до багровых пятен, тут же жадно зализывает укус горячим языком и судорожно, шумно выдыхает, наваливаясь на британца всем телом, придавливая к простыням. Оскар перехватывает их члены одной ладонью и начинает размеренно, плотно и глубоко дрочить, до предела размазывая скопившуюся горячую влагу между животами. Живот и бёдра Ландо буквально заливает предэякулятом, всё вокруг становится мокрым, скользким, а звуки, которые они издают в тишине номера — грязные, сочные шлепки кожи, хлюпанье смазки и рваные вздохи, — кажутся настолько непристойными, что в очередной раз лишают рассудка. Ландо ни на секунду не прекращает лихорадочно ласкать чужую спину: он крепко хватает Оскара за лопатки, глубоко царапает кожу короткими ногтями, оставляя яркие багровые отметины, и упрямо, из последних сил подтягивает напарника за шею вниз, снова впиваясь в искусанные, распухшие губы. Из-за непрекращающихся, громких стонов, хрипов и всепоглощающего, липкого дурмана затяжной поцелуй становится непосильной, но чертовски желанной задачей. Члены трутся друг о друга с каждым толчком Оскара всё жестче, быстрее, превращая близость в непрерывный, концентрированный спазм чистого экстаза. — Не останавливайся… Оск… Ебать, блять, быстрее, пожалуйста, — Ландо, кажется, окончательно и бесповоротно теряет любую способность логически соображать, его сознание сужается до размеров этой кровати, и, если быть до конца откровенным, Оскар чувствует себя сейчас точно так же. Он продолжает двигаться на чистых животных рефлексах — порывисто, хаотично, рвано, уже вообще не придерживаясь никакого вменяемого темпа или ритма, пока не чувствует, как Ландо под ним всем телом резко, судорожно вздрагивает, выпрямляя ноги, и что-то густое, невыносимо горячее и мокрое пачкает Оскару пальцы и ладонь. Оскар смотрит на этот умопомрачительный беспорядок затуманенным, расфокусированным взглядом сквозь пелену чёлки; его собственное сердце в этот момент колотится так бешено и громко, что готово натурально выскочить из грудной клетки. Ему самому требуется совсем немного времени, буквально пара мощных, глубоких толчков бёдрами вперёд, чтобы окончательно устремиться вслед за Ландо, сорваться в крутое пике и кончить с рваным и хриплым стоном, утыкаясь лбом в чужое плечо. Он тяжело падает на Ландо сверху почти мертвым, расслабленным грузом, но самого Норриса это, похоже, совершенно не волнует в эту секунду. Какое-то время они так и лежат в полной темноте, распластанные друг на друге, отчаянно и шумно пытаясь выровнять сбитое дыхание и полностью растворяясь в тягучем, липком ощущении чужой горячей кожи. Это так чертовски, ублюдочно хорошо, что Оскар, честно говоря, вообще никогда больше в своей жизни не хочет шевелиться или менять позу. Ему сейчас абсолютно, глубоко плевать на влажный беспорядок между их телами, на то, что они оба насквозь взмокшие от пота, и что на улице за окном определенно слишком душно, чтобы лежать в такой дикой, бескомпромиссной близости. Единственное, что его сейчас по-настоящему волнует на всем земном шаре — это обмякшее тело Ландо, тесно прижатое к нему. В конце концов, когда пульс в ушах начинает немного стихать, он чувствует, как чужие длинные пальцы начинают очень мягко, бережно перебирать его влажные волосы на затылке. Оскар упрямо не хочет двигаться, намертво уткнувшись лицом в горячий изгиб шеи Ландо и вдыхая запах его кожи. — Ты как? Живой? — Ландо тихо сипит куда-то в темноту потолка, и в его голосе сквозит забавная, теплая хрипота. Оскар вместо ответа лишь утвердительно, лениво кивает головой, не отрывая носа от чужой шеи, и они проводят в абсолютной, звенящей тишине ещё немного времени. Но стоит только первому, плотному туману оргазма начать медленно рассеиваться, как привычная, едкая тревога Оскара тут же, словно змея, подползает вновь, возвращая мысли к реальности. Он нехотя отстраняется, тяжело вздыхает и аккуратно перекатывается на бок, ложась на свободную половину постели рядом с Ландо, совершенно не игнорируя то, как напарник упрямо продолжает за него цепляться — его широкая ладонь всё еще собственнически и тепло покоится на бедре Оскара. — Хочешь, чтобы я сейчас ушёл к себе? — тихо спрашивает он после пары минут тишины, когда его разум немного проясняется из-за увеличившейся между ними физической дистанции. Происшедшее оставляет после себя лишь звенящую, пугающую пустоту. Оскар понятия не имеет, какой статус теперь приобрели их отношения и где они, чёрт возьми, оказались со своими долгосрочными обязательствами и совместным будущим. Оглушительный экстаз улетучивается мгновенно, оставляя на коже лишь остывающую влагу и тяжёлое дыхание на двоих. На смену порочному блаженству стремительно приходит липкий, парализующий страх. Пиастри замирает, боясь пошевелиться, всматриваясь в потолок: мысль о том, что Ландо прямо сейчас опомнится, пожалеет о содеянном и оттолкнет его, кажется невыносимо острой, почти физически болезненной. Руки, ещё секунды назад собственнически сжимавшие чужое тело, подкашиваются от внезапной уязвимости, пока рассудок лихорадочно пытается осознать масштабы случившегося безумия — Что? С чего бы это вдруг? — Ландо резко, даже как-то обиженно поворачивается к нему всем телом и слегка, предупреждающе сжимает его бедро пальцами. Оскар лишь неопределенно ведет одним плечом, снова утыкаясь взглядом в потолок. — Нет, господи, Оскар. Я просто... я по-настоящему хотел побыть с тобой. Это не… я сейчас не к тому, что я притащил тебя сюда и хотел только секса… То есть, конечно, я хотел, ты же видел, меня просто крыло, но я имею в виду, что это вообще не единственное, чего я желал от тебя, Оск. Я правда просто хотел побыть с тобой как можно дольше, — он начинает забавно спотыкаться о собственные мысли, путается в словах, заикается и вцепляется пальцами в Оскара так отчаянно, словно физический захват может удержать австралийца от немедленного побега через дверь. — А как же… что нам делать со всей происходящей хернёй? — глухо спрашивает Оскар, всё ещё ни в чём внутренне не уверенный. Ему почти физически страшно от того, что именно он может обнаружить, если станет расспрашивать Ландо слишком усердно и копать глубже. Если он сейчас повернётся и посмотрит прямо на Ландо, а не продолжит гипнотизировать ровный отельный потолок. — Со всем мы спокойно разберёмся утром, Оскар. Обещаю. — Утром, — как попугай, глупо и потерянно повторяет Пиастри, сильно сомневаясь, что с таким уровнем адреналина в крови вообще сможет сомкнуть глаза этой ночью. — Ага, именно утром. Я проснусь, закажу какую-нибудь огромную, вредную доставку еды прямо в номер, мы по-человечески позавтракаем прямо здесь, в постели, как два ленивых тюленя, или типа того... и обо всем нормально, без спешки поговорим. Ты ведь не против такого плана? — Оскар кожей чувствует, как Ландо возится рядом на простынях, собственнически и очень тепло обвивая рукой его талию, притягивая ближе, и как его мягкие, растрёпанные кудри щекочут шею и щеку, когда Ландо уютно устраивает свою голову на его плече. — Хорошо, давай утром, — едва слышно, совсем капитулируя, бормочет Оскар. Какое невероятно нежное, правильное и даже немного неловкое завершение ночной бури. Оскар со всей своей вечной, выжигающей тревожностью и Ландо, готовый прямо сейчас убаюкать чужие дурацкие страхи одним бережным движением руки, уверенно обещая долгожданное, разделенное на двоих утро — от этой картины внутри всё болезненно и сладко сжимается. В остывающем полумраке номера рождается осязаемая, звенящая красота, в которой больше нет места сомнениям, а есть только два согревающих друг друга тела и абсолютное, тихое спасение. — Вот и отлично, — Ландо довольно хмыкает, оставляет быстрый, мягкий поцелуй на плече Оскара и в то же самое мгновение легко поднимается с постели, скрываясь в темноте, судя по донесшемуся звуку шагов, где-то в недрах ванной комнаты. Оскар остается лежать один на один с потоками чувств и эмоций. — Давай я принесу полотенце, приведем тебя в порядок и ляжем спать. Спустя полминуты Ландо действительно возвращается из ванной с влажным полотенцем в руках и широкой, сонной улыбкой, способной ослепить солнечную систему. Его стройное, подтянутое обнаженное тело, покрытое прохладными каплями воды, движется по комнате с абсолютной, обезоруживающей уверенностью, в которой больше не осталось и следа от прежней застенчивости. Оскар завороженно залипает на плавные, тягучие движения напарника; он смотрит на него из темноты постели, и в груди разливается жидкое, щемящее тепло. Пиастри ловит себя на мысли — лёгкой, сдобренной сонной самоиронией, — как глупо и отчаянно жаль сотен потерянных дней, растраченных на ненужные приличия, фальшивую дистанцию и глупые условности. Им обоим стоило устоить катастрофу гораздо раньше. Сейчас Ландо кажется Оскару заботливым кудрявым ангелом, который спустился в его личный ад, чтобы просто взять над ним шефство и укрыть от целого мира. Оскар впервые за долгую, изнурительную ночь мягко, открыто улыбается Ландо в ответ и согласно кивает головой, принимая заботу. Каждое прикосновение влажной ткани к остывающей коже ощущается как смывание прошлого, как безмолвное крещение в их новую, общую реальность. В момент, когда Ландо наконец забирается обратно в постель и Оскар засыпает под чужим горячим боком, его рассудок затапливает абсолютный, звенящий покой. Уткнувшись носом в любимые влажные кудри, Пиастри засыпает с упрямой, выстраданной мыслью: у них обязательно всё срастется и получится. Пусть мир вокруг жесток, пусть их общая вселенная сложна и беспощадна, пусть счастье окажется недолгим — Оскара устроит любой, даже самый крошечный осколок времени, проведенный вместе. Что бы ни приготовила судьба, какую бы цену ни пришлось заплатить в итоге, Оскар готов принять от Ландо Норриса абсолютно всё. Без остатка, без сожалений и до самого конца.