Мир, придуманный кем-то другим (Coda)

1996

Приложение F

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА ДЛЯ: Стэнфорда Эдгара      

CEO, Vought International      

Башня «Воут», 1777 6-я Авеню, 82-й этаж      

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 10019      

      ТЕМА: Спасение от «Армии Освобождения Сияющего Света»       Опросы детей, похищенных «Армией Освобождения Сияющего Света», проводились подполковником Грейс Мэллори, агентом Говардом Асикагой и мной, выступающий в роли агента Джозефа Кесслера. Основной целью сотрудничества ЦРУ с японцами было установить личность возможного супера (далее именуемого телепортером), находящегося в центре этих событий. До моего участия, заместитель Вице-Президента Стилвелл смогла подтвердить, что данный телепортер не является ни одним из известных телепортеров из реестра «Воут», но ей не удалось сделать нас полноправными партнерами в этом расследовании.       Я принял участие в опросах девятнадцати детей в возрасте от 3 до 12 лет. Никто из этих детей не говорит по-английски; все они японцы и говорят только на японском. Агент Асикага свободно владеет языком и взял на себя основную коммуникацию; подполковник Мэллори и я можем говорить на базовом уровне. Из-за возраста детей и травматичности их пережитого опыта, наши беседы проходили в форме непринужденной беседы. Стенограммы бесед недоступны.       Дети сходятся во мнении, что телепортер — белый мужчина, возрастом примерно на стыке 20-30 лет, высокий (выше 6 футов) и худощавый. Дети описывают телепортера в равной степени как блондина и как брюнета, но соглашаются, что у него короткие вьющиеся волосы. Не выбрит гладко. Шрамов или татуировок, которые дети могли бы заметить, нет. Они не могут точно вспомнить цвет его глаз.       Все девятнадцать детей говорят, что телепортер не говорил по-японски. Телепортер общался с ними через одного из детей, семилетнего мальчика по имени Кенджи. Телепортер появился в лагере где-то посреди ночи. Ни у кого из детей не было надежного источника времени, чтобы назвать более точное время. Кенджи привел телепортера в палатку и объяснил, что телепортер — «друг», который собирался «увести их». Кенджи убедил остальных довериться телепортеру, и тот уносил их по двое или по трое в японское посольство. Телепортер исчез до того, как детей обнаружили в 3:19 по местному часовому поясу (+08:00 по Гринвичу).       Кенджи нет среди тех девятнадцати детей, которых мы опрашивали, и на вопрос о нём подполковник Мэллори заявляет, что японцы не предоставили его нам. Дальнейшее расследование показывает, что был спасён двадцать один ребенок: среди опрошенных нами детей также отсутствует сестра Кенджи, Кимико, восьми лет. Дети отмечают, что Кимико немая, но понимает по-японски.       Я полагаю, что Кенджи может быть ключом к раскрытию личности телепортера, и что японцы, возможно, не допустили его и его сестру к опросам, чтобы помешать расследованию. Я также полагаю, что подполковник Мэллори подозревает, что в её оперативной группе мог быть шпион, хотя она не говорила об этом прямо ни мне, ни агенту Асикаге. Я рекомендую нашим следующим шагом выяснить, как телепортер, который по всем признакам не говорил по-японски, сумел общаться с маленьким Кенджи, который также не говорил на языке спасителя, вероятно, английском.       Настоящим я подтверждаю, что предоставленная информация является достоверной и корректной. Я также понимаю, что за любую умышленную нечестность в отношении меня могут быть приняты дисциплинарные меры, предусмотренные моим трудовым договором с Vought International.

      Доппельгангер      

***

Декабрь 2011

      Мэйв не помнила, когда её в последний раз называли Мэгги.       Её отцу было проще, чем она думала, привыкнуть к её новому имени. Он хвастался всем, кто был готов слушать, о своей королевской дочери-суперше, в их баре на МакГенри или в «Circus-Circus» — самом частом месте, где она находила его, будучи подростком. Он продал Мэйв детство Мэгги, и был более чем доволен своей сделкой. Для неё самой это тоже не было чем-то трудным. Мэгги не смогла бы делать то, что делала Мэйв, не смогла бы быть здесь, в Нью-Йорке, реально меняя мир к лучшему.       Так было лучше. То, что она, Хоумлендер и Чёрный Нуар построили в «Семёрке», было лучше. Это было не так чисто, как у супергероев, которых Мэйв видела по телевизору в детстве, но понимание Мэгги зла еще не сформировалось до конца. Тушить пожары было не так полезно, как следить за тем, чтобы поджигатели не могли снова поджечь дома.       Вот почему ей нужно было хорошее объяснение того, зачем Хоумлендер запугивал старшего директора по цифровому маркетингу.       Мэйв заставила себя подождать и дать страстям улечься. У Хоумлендера должно быть объяснение. Хоумлендер был тем, кто занимал жёсткую позицию в отношении жертв среди гражданских, кто отбраковывал кандидатов с большим сопутствующим ущербом. «Они хрупкие, — говорил Хоумлендер, — нет никаких причин заставлять их чувствовать себя бессильными». Иногда Хоумлендер говорил о людях так, будто они были домашними кошками, а их убийство делало суперов не лучше, чем зарождающихся серийных убийц, которые потрошат пушистиков.       Что бы ни заставило Хоумлендера так сорваться, это, должно быть, было что-то серьезное.       Мэйв шла по коридору, придерживая правую руку за наруч. Хоумлендер так и не появился, так что он был либо в небе, где она не могла его достать, либо в своем пентхаусе. Для кого-то столь могущественного, у него была склонность замыкаться в себе, когда что-то шло не по его плану. Уборщика, которого она послала в офис миссис Бутчер, не сообщил ни о теле, ни о крови. Хоумлендер мог сделать тело неузнаваемым — Мэйв до сих пор бросало в дрожь при мысли о том, что он сделал с Робертом Верноном, — но хоть что-то бы осталось.       Мэйв остановилась, почувствовав, как что-то коснулось ее руки. Она обернулась и, осознав, где находится, выбросила вперед левую руку. Её память о его росте сработала безошибочно; она схватила знакомую твердую шею, впечатав его тело в стену.       В её хватке появился Прозрачный, к счастью, не голый. В прошлый раз, когда он пытался расхаживать здесь голышом, его поймал Хоумлендер, и это эффективно положило конец подобным выходкам. Как он избежал надлежащего наказания, Мэйв понятия не имела, но ей не терпелось исправить эту несправедливость. Её пальцы сжались сильнее на его горле, когда он издал нервный смешок, приподнимая его так, что ему приходилось стоять на цыпочках, чтобы оставаться на земле.       — Мэйв. Приве-ет.       — Я не знала, что у тебя есть дела в этом коридоре, — задумчиво произнесла Мэйв. — И вообще что тебе нужно в этом коридоре? Невидимый и так близко к женскому туалету. Люди могут неправильно понять.       Прозрачный закашлялся от этих слов. Даже с его толстой кожей, Мэйв чувствовала его сердцебиение под своей ладонью. Если она не ошибалась, 125 ударов в минуту и всё нарастает. По крайней мере, он знал, что ни один из его талантов не спасет его от неё. — Нет, нет, ты знаешь, я больше так не делаю.       — Тогда что ты здесь делаешь?       — Я просто прогуливаюсь… навещаю друга… из Отдела Аналитики.       Мэйв кивнула, как будто оценивая эту ложь, но усмешка так и не покинула её лица. — У тебя нет друзей. Я бы придумала ложь получше.       — Нет, клянусь, Мэйв, я бы не стал… — Он покачал головой. — Ты слышала об этом переполохе в цифровом маркетинге, да? Я просто хотел спросить об этом. Клянусь, я не пытаюсь сплетничать, но это все, о чем все говорят…       Мэйв на самом деле обдумала этот вариант. Это всё ещё могло быть ложью, но это была ложь получше, насколько такие отговорки вообще могли быть. Это было не в характере Хоумлендера, и Мэйв была уверена, что как только миссис Бутчер вернётся на работу, люди насядут на неё с вопросами.       Бедная девочка.       — Не к лицу члену «Семерки» играть в испорченный телефон с сотрудниками.       — Ты права. Ты права! Мне просто любопытно, вот и всё. Никто ничего не говорит о нарушителе.       — Если тебе нужно будет что-то знать, это всплывет на совещании на 99-м. Давай проявим немного такта, а? — Мэйв наклонилась и понизила голос. — Будь осторожен теперь. Ты же не хочешь закончить, как Глубина, верно?       Мэйв убрала руку, наслаждаясь тем, как Прозрачный быстро выпрямился и поспешил прочь. Прозрачный оглянулся на неё раз, и ещё раз на углу, как будто не был уверен, последует она за ним или нет. Кевину было легко продать идею о его увольнении навсегда, особенно с учетом тех историй, что Мэйв слышала ещё в Годолкине; было слишком много людей, которым нравился Прозрачный, которые клялись, что он может стать лучше. У Прозрачного был ребенок, и почему-то это делало его более заслуживающим доверия хищником, чем Кевин.       Мэйв направилась в пентхаус, из вежливости позвонив в звонок. Хоумлендер дал ей код давным-давно, но если Хоумлендер всё ещё предавался размышлениям, она хотела дать ему возможность отказать ей в визите.       Дверь открылась автоматически. Прихожая раньше была уставлена зеркалами, но Хоумлендер однажды разбил их, оставив пустые рамы, пока Стилвелл это не надоело, и она не велела заменить их кремовыми стенами. Мэйв слышала классическую музыку, Шостаковича, которого Хоумлендер включал раньше на званых ужинах.       Хоумлендер был в своей гостиной, сидел на диване. Большие колонки наполняли даже это пространство, но необходимость переключать компакт диски в 2011 году казалась архаичной. Когда Мэйв спросила Хоумлендера, почему он не обновился до системы mp4, он лишь мягко улыбнулся.       — Я купил это для кое-кого другого. Не могу заставить себя избавиться от этого. — Его улыбка превратилась в усмешку. — К тому же, так ведь лучше, правда? Действительно заполняет комнату. Непревзойденное качество звука.       Это действительно было так. Качество звука было лучше.       — Мэйв.       Она подумала о лице миссис Бутчер и перешла прямо к делу. — Он мертв?       Хоумлендер посмотрел на неё. Его лицо казалось бесстрастным. Он был в своем костюме, за исключением перчаток, которые были сняты. Его ногти были короткими, но до абсурда чистыми, отполированными так, что Мэйв могла бы рассмеяться. Люди даже не могли видеть его пальцев, а «Воут» следил, чтобы они были безукоризненными. — Что за способ начать разговор.       — Уступает только крику «где он» в лицо Ребекке Бутчер.       Хоумлендер кивнул на это. — Я извинюсь перед ней завтра.       — Думаю, после такого выступления лучше немного дистанцироваться.       — Я не причинил ей вреда. Ты знаешь, что я бы не причинил ей вреда.       Хоумлендер внезапно пришел в маниакальное состояние, учуяв запах руки Ребекки Бутчер. Это был не совсем тот поворот событий, который внушал доверие. Не имела значения ни репутация Хоумлендера, ни жестокость, которую «Семёрка» тщательно скрывала, чтобы мир мог видеть человека, который пожертвует собой ради того, чтобы они могли наслаждаться последней полицейской драмой «Воут» и чизбургерами «Воут». Хоумлендер был сильнее, быстрее и мог стрелять лазерами из глаз. Если он не был спокоен, пропасть между ним и остальными становилась слишком очевидной для обычного человека.       — А этот парень? Ты причинил ему вред?       — Нет. Нет. Я знаю, в это, возможно, трудно поверить, но я пытался спасти жизнь.       Мэйв подошла и села на диван, оставив немного пространства между ними. Глаза Хоумлендера следили за ней. — Разгромленный офис посылает неправильный сигнал.       Хоумлендер закрыл глаза. — Я знаю. Я вышел из себя. Но я никому не причинил вреда.       — Кого ты пытаешься убедить? — фыркнула Мэйв. Лицо Хоумлендера застыло, почти незаметный признак того, что он пытался оставаться спокойным. Чёрт. Она вздохнула, выбрав другую тактику. — Я поддержу тебя, что бы ни случилось; ты это знаешь. Я поддержала тебя, когда ты убил Тек-Найта, и ты мне до сих пор не объяснил причину. Но мы должны быть лучше для них. Ты сам говорил мне, что мы должны быть лучше для них.       Это был разговор, который у них состоялся, когда Мэйв только вступила в «Семёрку». Это был разговор, который у них состоялся, когда Мэйв объяснила свои опасения по поводу вербовки Кевина Московитца в «Семёрку», и причина, по которой они отклонили его заявку именно так. Всё, что они построили, было направлено на защиту бессильных.       Какими они оба когда-то были, несмотря на свою сверхсилу, несмотря на все, что они могли делать.       — Как думаешь, есть ли пределы тому, что мы можем, Мэйв?       Мэйв выпрямилась. — Прости?       — Новые способности появляются каждый день. Думаешь, есть предел? Сила, которую никто из нас, по-твоему, не может получить?       — Не уверена, что понимаю, к чему это.       — Сделай мне одолжение.       Это было из-за того парня, с которым столкнулся Хоумлендер? Была ли там сила, превосходящая даже силу Хоумлендера? Разве это возможно? — Думаю, я никогда особо об этом не думала. Не уверена, что верю, будто кто-то из нас может быть бессмертным, если это поможет.       Руки Хоумлендера сжались. — Разве это не странно? «Воут» нашел способ сделать нас сверхбыстрыми, почти неуязвимыми, сверхъестественно умными, с чёртовыми хвостами, как у насекомых… но мы все всё равно умрем одинаково.       Мэйв пожала плечами. — Ты христианин. Ты правда хочешь остаться здесь навсегда вместо того, чтобы попасть на Небеса?       — Ты хочешь сказать, что не веришь в Рай, Мэйв?       — Я всё ещё не совсем уверена, во что я верю.       Хоумлендер усмехнулся. — Ты веришь, что люди могут вернуться из мертвых?       — В смысле, сделать непрямой массаж сердца утопающему? Конечно. В смысле, использовать дефибриллятор на том, у кого остановилось сердце? Безусловно. Я даже допущу зомби, если ты это имеешь в виду.       — Но не Иисус Христос?       — Я не собиралась говорить про Иисуса, — рассмеялась Мэйв, хотя Хоумлендер точно понял, о чем она думала. Жизнь не могла остановиться и возобновиться через три дня, как ни в чем не бывало. Что-то должно было остаться.       — Значит, если бы я сказал, что сегодня появился кто-то, кто умирал двенадцать лет, два месяца и девять дней назад, как бы ты объяснила, как это произошло?       Мэйв действительно работала в хосписом на «Воут». Она встречала много людей с неизлечимыми заболеваниями, которые хотели бы встретиться с Королевой Мэйв. Большинство этих детей уже ушли из жизни. Примерно 90% пациентов умирали в течение шести месяцев. Никто из тех, кто одной ногой стоял в могиле, не прожил бы ещё двенадцать лет. — Я бы сказала, что этот кто-то — лжец.       — Я могу подтвердить, что он не лгал.       Мэйв кивнула. — И этот парень, он появился сегодня в офисе Ребекки Бутчер? — Хоумлендер не ответил. Мэйв издала тихий гул, обдумывая это. — Может быть, он не был настоящим. Может быть, кто-то тебя разыгрывал.       Мэйв надеялась, что это не так. Ради них всех, она надеялась, что это не так.       — Нет. — Это слово прозвучало как рык, и Мэйв моргнула. Так много в их мире было под контролем Хоумлендера; он был строг к себе так же, как и к другим суперам, и он требовал от себя больше, чем от них. — Я не хотел быть резким. Я уже однажды оплакал жизнь, которую представлял для себя, и снова получить шанс, чтобы он ускользнул сквозь пальцы…       Мэйв не была уверена, что и думать об этом. Она не была уверена, соблюдал ли он целибат, как Чёрный Нуар, или у него были причины скрывать свою личную жизнь, как когда-то у неё, до её раскрытия. Мысль, что он думал, будто потерял кого-то, кого любил, когда ему было, может быть, восемнадцать, была трагичной. Однако она не думала, что у него был кто-то такой в подростковом возрасте. Не из того, что она знала о воспитании Хоумлендера. Не друг, не… кто-либо.       Конечно, именно поэтому он так привязался к ней и Нуару.       — В таком случае, может, нам стоит просто спросить его самим. Если есть сила, способная остановить смерть, её стоит исследовать.       — Если мы это сделаем, мне нужно, чтобы ты кое-что мне пообещала. — Хоумлендер подался вперед. — Ни слова об этом никому. Если кто-то спросит тебя о том, что случилось сегодня, скажи, что это засекречено. Ничто из того, что я рассказал тебе об этом человеке, не распространяется, услышала?       Это было забавно. Мэйв была не совсем уверена, что Хоумлендер вообще много ей рассказал.       — Как скажешь.       Хоумлендер кивнул. — Мне, однако, любопытно. Есть ли другие силы, которые, по-твоему, находятся за пределами возможностей даже Препарата V?       Мэйв скрестила ноги и внимательно посмотрела на напартника. Ещё один толчок. Это почти звучало так, будто у Хоумлендера уже был ответ на уме.       — Я думаю, что если ты о чем-то думаешь, то тебе стоит просто взять и сказать.

***

Январь 2012

      — Ты уверена, что не хочешь поехать с нами в аэропорт, тётушка Кимми?       Кимико улыбнулась и кивнула, прижимая маленького мальчика к груди. Тётушка. Ей это нравилось. Что ей не нравилось, так это прозвище. Сколько бы раз она ни говорила Хелене так не делать, Хелена всегда умудрялась вставить «Кимми» или «Кики». Кимико нравилось её имя именно таким, каким оно было. В конце концов, это имя дали ей её родители.       Хелена обычно была довольно собранной, но с тех пор, как у неё появился прекрасный толстощекий младенец на руках у Кимико, она стала более расслабленной. Её светлые волосы были собраны в высокий небрежный пучок, и она была в вязаном свитере и леггинсах. У неё был тонкий нос её матери, и с убранными назад волосами она была так на неё похожа.       Кимико была почти уверена, что у маленького Грегори тоже был её нос.       Кимико понюхала головку малыша Грегори, пока одна из его ручек обматывала прядь волос на её плече. Кимико не была сестрой Хелены; Хелена была намного старше Кимико и Кенджи и съехала из дома к тому времени, как Кимико и Кенджи туда переехали.       — Он будет по тебе скучать. — Хелена улыбнулась своему ребенку. — И постарайся заставить маму принять таблетки? Она увлекается, а потом забывает. Думаю, то, что мы все трое были здесь, помогло, но ты её знаешь. Как только я и Кенни уедем, она забудет.       Кимико кивнула. «Кенни» было тоже ужасно, но Кенджи никогда не говорил Хелене, чтобы она этого не делала. Не ей было решать, как можно называть Кенджи.       Грегори жевал волосы Кимико, пока она шла за Хеленой к выходу. Она отвезёт Кенджи в аэропорт, а затем поедет обратно в свой дом в Кентукки. Кимико и Кенджи ездили туда раз в год с тех пор, как их привезли в Соединенные Штаты, особенно на День Независимости 4 июля. Свёкор Хелены позволял им обоим запускать фейерверки, момент паники полностью стирался грохотом и сверкающими огнями.       Иногда, правда, неправильный звук заставлял Кимико замереть, вспоминая время, проведенное под властью «Армии Освобождения Сияющего Света». Образ двух змей на вершине солнца, развевающихся на ветру. Кимико смотрела на это знамя и держала брата, считая минуты, пока ей снова не сунут в руки оружие. Пока её не заставят снова сражаться с другим ребёнком.       Это было пятнадцать лет назад, и иногда всё ещё казалось, что это было вчера. Иногда она просыпалась с беззвучным криком, думая, что её затащили обратно, или что она никогда и не уходила. Тогда она двигала руками, показывая одно слово, чтобы напомнить себе, где она находится.       <Друг>       Кимико знала это слово и на Американском Жестовом Языке. Это было важно, когда она попала в Америку и начала свою новую жизнь — её в основном обучали дома, но она ходила в старшую школу как Кимберли Тамада, — чтобы она была неотличима от других американских учеников. Люди будут искать её и её брата, потому что они были теми, кто говорил с их другом. Они могут причинить им вред, чтобы добраться до него.       Возможно, он уже мертв.       А Кенджи — нет, Кеннет Тамада, потому что Кенджи Миясиро не мог существовать, — возвращался в колледж. Прекрасный кампус в Массачусетсе, где он делил комнату с ботаником-робототехником, где он никогда не говорил по-японски, где он встречался с девушкой по имени Шениз и смотрел аниме 90-х с английской озвучкой. Иногда в шоу делали их имена более американскими, и Кимико гадала, чувствовал ли Кенджи такой же укол, как она, когда слышал это. Если и так, он никогда этого не показывал.       Кимико, однако, не стала бы портить жизнь для Кенджи. Она не могла. У маленького мальчика, с которым она придумала общий язык, было будущее, девушка; о чем ещё она могла просить?       Кенджи складывал свой и Хеленин чемоданы в багажник, когда они вышли на улицу. С улыбкой ееёбрат подбежал к ним, целуя Грегори в макушку. Грегори немедленно потянулся за его белой бейсболкой «Stanley Cup Bruins», и рука Кенджи метнулась к голове, удерживая её на месте.       — Нет, нет. — Его палец постучал по носу Грегори, прежде чем он повернулся посмотреть на сестру. — Ты ведь приедешь навестить меня, да?       Кимико кивнула.       Кенджи продолжал говорить о ресторанах рядом с колледжем и, возможно, о экскурсии по пивоварне, но это всегда было одно и то же. Подтекст был ясен как день. Кенджи всегда надеялся, что нахождение рядом с колледжем заставит Кимико задуматься об этом. Но по правде говоря, с того последнего дня, когда её заставили держать оружие — и в последний раз, когда ей вообще позволили прикоснуться к оружию, несмотря на ее желание, — она знала, чем хочет заниматься по жизни. Перед младшим братом она притворялась, что не знает, но на самом деле она точно знала, кем хочет быть.       Кимико осторожно усадила Грегори в его автокресло и поразилась тому, как двигалось его маленькое тельце. Тому, как громко он плакал, когда хотел, чтобы его взяли на руки или когда ему нужно в туалет. Он никогда не узнает того голода, который знали они; ему никогда не придется причинять боль другому человеку. Будущее было таким, каким они его сделают, и двенадцать фунтов возможностей было достаточно, чтобы у неё перехватило дыхание. Кенджи помахал ей с пассажирского сиденья, а затем на их языке жестов быстро показал <люблю тебя>.       Её руки повторили движение. Они использовали это только тогда, когда им нужно было поговорить, как брат с сестрой, и Кимико пришло в голову, что она не такая уж хорошая актриса, как надеялась. Или, может быть, он просто волновался за свою сестру, которая не могла приспособиться к их новой жизни, даже несмотря на то, что прожила в Америке гораздо дольше, чем где-либо ещё. Дольше, чем её удерживала АОСС. Дольше, чем она жила с их мамой и папой.       Она вернулась в дом, оглядываясь сквозь огромные стеклянные стены. Так она чувствовала себя незащищенной, как маленькая девочка, но все, кто приезжал в дом, точно знали, где его искать. Она помнила, как ждала, что чьи-то глаза уставятся на неё в ответ, и в конце концов это превратилось просто в разглядывание деревьев, листьев, колышущихся на ветру. Снаружи окна лишь отражали те же самые деревья.       На кухне она порылась в шкафах в поисках чего-нибудь поесть. После того как Кенджи и Хелена уезжали на зиму, Кимико часто оставалась одна. Она была совсем не против. Не было никого, перед кем нужно было притворяться, когда она была наедине с деревьями.       — Тебе следовало поехать с ними, знаешь ли.       Кимико обернулась, с чипсиной во рту. Тётушка Грейс улыбалась ей из дверного проема, одетая в свою походную одежду. В таком виде было трудно представить невозмутимую женщину из ЦРУ, которая вошла в комнату и забрала её и её брата от людей, у которых её оставил друг. Кимико не была уверена, можно ли ей доверять — ей было трудно доверять кому-либо, — но мысль о том, что найдутся люди, которые используют её и Кенджи, чтобы добраться до её друга, сделала её решение простым. Она пойдет за этой женщиной куда угодно.       Тётушка Грейс не была их тетей на бумаге — нет, даже Кимберли и Кеннет Тамада не могли быть связаны с ней. Их учителя в старшей школе не разговаривали с Грейс на родительских собраниях; никто, кроме нескольких избранных членов семьи, вообще не знал, что у Грейс в доме жили двое японских детей. Это была не совсем семья, но единственным человеком, который, как знала Грейс, не продаст её и её брата «Воут», если правда об их детстве выйдет наружу, была она сама.       — Перед тобой целый мир, Кимико. — упрекнула тётушка Грейс, сопровождая слова слетающие с губ жестами рук. — И Хелена с Кенджи просто хотят разделить его с тобой.       Руки Кимико задвигались, стараясь оставаться в рамках АЖЯ, а не того языка, который они придумали с Кенджи. — <Нечестно заставлять Хелену возвращаться.>       — Хелена была бы рада вернуться за тобой. Вероятно, даже купила бы тебе обед. — Тётушка Грейс подошла ближе. — Ты уверена, что не видишь себя в колледже? У тебя были хорошие оценки.       — <Ты знаешь, чего я хочу.>       Тётушка Грейс была, наверное, единственной, кто знал. Единственной, кто могла воплотить её желание в жизнь.       — Почему бы тебе не выйти со мной на улицу? Там довольно мягкая погода.       «На улице» означало для тётушки Грейс только одно. Кимико кивнула.       Все, что ей нужно было сделать, это взять куртку и одну из пар биноклей, которые тётушка Грейс держала у двери. Хотя она не была уверена, что любит наблюдение за птицами так же сильно, как тётушка Грейс, любой разговор, который она хотела бы завести, по крайней мере, не потревожил бы возможную скопу. Тётушка Грейс шла впереди, обе молча двигались к какому-то заранее определенному месту. Не было слышно ничего, кроме хруста земли под ногами.       — Думаю, у нас тут Каролинский Крапивник. — мягко сказала тётушка Грейс. Она полезла в карман и вытащила маленький справочник с ручкой посередине. Когда Кимико взяла его, она увидела страницу, открытую на этой птице. Пушистое, маленькое, каштанового цвета создание. — Обязательно посмотри на хвост, если увидишь его. Если там есть белое, значит, я полностью ошибаюсь.       Кимико кивнула.       — Я недавно ездила в поездку. Настоящие орнитологи, они немного суровы, если ты ошибаешься в определении. Они убеждаются, что ты знаешь все мельчайшие различия. У меня нет сил играть в эти игры с людьми, которые тратят на это тысячи.       Кимико совсем не была в этом хороша. Разница между закругленными и заостренными крыльями, легкие полоски у птицы… она знала: большая, маленькая. Коричневая или черная.       — Часть меня, однако, завидует им. Этой способности полностью посвящать себя тому, что ты любишь. Я не была такой долгое время… честно говоря, возможно, я и сейчас не такая. Но когда я была в твоем возрасте, я была полна огня. Военная служба была моим моральным долгом. Другие люди могли быть легкомысленными, если бы я спасала мир.       Её бинокль лежал забытым, ремешок обвивал запястье Кимико, но только не Грейс. Пока Тётушка Грейс говорила, она все еще смотрела в свой бинокль, высматривая этого Каролинского Крапивника.       — Чего тебе не говорят, когда готовы тебя использовать, так это того, что быть полной огня — хороший способ сжечь весь свой дом дотла. Я не спасала мир. Почти никто из нас не спасал. — Тётушка Грейс повернулась к Кимико, мягко улыбаясь ей. — Я знаю, твое воспитание было не… таким, каким должно было быть. Но я никогда не хотела вытащить тебя из одной армии, чтобы запихнуть в другую.       Кимико покачала головой. Так не будет. Не с тётушкой Грейс.       — <Мы можем быть другими.>       — Ты можешь быть другой. Увидеть мир. Пойти учиться. Есть другие пути, способы действительно изменить ситуацию.       Кимико снова покачала головой. Она просто не видела этого для себя. Она видела развилку на дороге, почти осязаемую: ту, где её друг пришел и спас её, и ту, где никто так и не появился, где она все ещё была на Филиппинах. Сохранила бы она свой разум, или её личность была бы вылеплена под то, чего хотела от нее «Армия Освобождения Сияющего Света»? Иногда она вспоминала, как близка была к тому, чтобы сломаться.       С годами Кимико убегала в лес, пока её легкие не начинали гореть, и била кулаком ближайшее дерево, не обращая внимания на жжение и царапины на костяшках. С годами Кимико держала голову под водой и ждала, пока легкие не начнут гореть, чтобы поднять голову. Жестокость зудела под кожей, желая снова выплеснуться наружу. Она пробовала дзюдо и бокс, но контролируемый характер поединков не совсем давал нужный эффект. Это должно было быть по-настоящему.       Было ли так неправильно хотеть направить этот порыв во что-то продуктивное?       — <Позволь мне сделать это.>       Тётушка Грейс вздохнула, убирая бинокль в карман. — Кимико. — Тётушка Грейс протянула руки, и Кимико позволила притянуть себя в объятия. — Мне бы очень хотелось переубедить тебя, малышка. — Тётушка Грейс отстранилась, глубоко вздохнув. — Я привела тебя сюда, чтобы сказать, что женщина в Нью-Йорке по имени Ребекка Бутчер видела, как человек телепортировался в Vought International. Суперы «Воута» узнали о его присутствии и отправились за ним.       Кимико сглотнула. Она точно знала, почему ей это говорят.       Он не был мертв.       Её друг был жив.       — <Где он? >       — Мы не знаем, малышка. Твой друг выбрался оттуда до того, как его смогли задержать. — Плечи Кимико расслабились от этих слов. Он был жив; он был в безопасности. — Я хочу, чтобы ты доверяла мне, когда я говорю, что Кесслер и я следим за этим. Мы на связи с женщиной, которая его встретила. Я просто… не могла скрыть это от тебя.       Неужели она думала, что это признание ослабит стремление Кимико? Или она хотела, чтобы та хотела этого еще сильнее? Вот чего, казалось, никто не понимал: не было ничего постыдного в том, чтобы быть оружием Грейс, когда Кимико буквально сама предлагала себя.       Кимико подумала о своем друге. О его вьющихся волосах, мешках под глазами, о том, как он встал на колени перед ней и общался с ней на языке жестов, который она сама придумала. Всё, чем она когда-либо хотела быть, это тем человеком, протягивающим руки, чтобы притянуть малышку ближе, убеждающим группу детей, что всё, чего он хотел, это их безопасность.       И команда тетушки Грейс казалась лучшим местом для начала.

***

Май 2012

      Друзья Хьюи Кэмпбелла часто обвиняли его в том, что ему тайно пятьдесят. Именно поэтому ему реже давали AUX-шнур; они были готовы потанцевать немного под «Uptown Girl», но к тому моменту, как включалась шестая песня, которую никто из них не знал, для Хьюи всё было кончено. Однако Хьюи всё ещё было двадцать, и это означало, что даже он не мог избежать знания «Call Me Maybe».       Он больше прыгал, чем танцевал, и комната приятно кружилась. Общежития здесь были больше похожи на квартиры: общая столовая, кухня и гостиная вели в коридор с четырьмя комнатами. По обоим концам были полу-приватные ванные. Хьюи гадал, все ли четверо жильцов участвовали в плане этой вечеринки, или кто-то из них каким-то образом спал под шум людей, болтающих прямо за его дверью.       Ему сказали, что комендант не против, если никто не жалуется.       Энтони просто сказал «доверься мне», когда наливал красную жидкость в стакан Хьюи. В кувшине плавали фрукты, так что первой мыслью Хьюи была сангрия, но запах определенно был не вина с яблоками. Хьюи выпил несколько таких, игнорируя жжение на языке и сосредоточившись на безошибочном вкусе «Hawaiian Punch», чтобы как-то продержаться. Он начинал подозревать, что, возможно, третий стакан был лишним, но ещё не был готов остановиться.       Энтони обнял его за плечи и притянул к себе. — Before you came into my life I missed you so bad! — Хьюи рассмеялся, подхватывая следующую строчку.       Год закончился. Хьюи был готов наслаждаться летом, а это означало ужасно петь с друзьями, чувствовать безошибочный запах травки, которую Энтони клялся курить только на крыше здания, ощущать пот, от которого джинсы Хьюи прилипали к ногам. Тайлер пошел с ними, но Тайлер определенно был больше другом Энтони, чем Хьюи. Иногда всё было круто, но иногда Хьюи замечал, что Тайлер едва сдерживает закатывание глаз.       Хьюи знал, что он не крутой — он к этому особо и не стремился. Таланты и хобби Хьюи сидели на нем, как старая рубашка, и у него не было планов примерять что-то плохо сидящее или накрахмаленное. Так много людей не знали, кто они, и пытались вписаться, и на каком-то уровне Хьюи чувствовал, что опережает всех, зная, кто он такой. Даже если ему никогда не суждено быть тем парнем, который опрокидывает пиво под одобрительные крики случайной толпы.       — Шот? — крикнул Тайлер сквозь музыку.       — Шот! — крикнул в ответ Энтони, и, несмотря на свою уверенность, что он уже перебрал, Хьюи сказал: — А почему бы и нет?       «Почему бы и нет» стало до боли очевидным для Хьюи чуть позже, когда он пошел в ванную и обнаружил, что пытается унять головокружение. Хьюи сел на крышку унитаза и заставил себя вдыхать и выдыхать. Он не мог быть настолько пьян. Он не хотел быть тем, кто портит окончание учебного года.       Вот чёрт, как типично.       Чья бы это ни была комната, они оставили в ванной рулон бумажных полотенец, предположительно, чтобы все не вытирали руки их собственными полотенцами. Вероятно, было уже слишком поздно для этого. Хьюи оторвал кусок полотенца и засунул его в карман.       Воздух. Ему нужен воздух.       Ближайшая спальня была пуста, и когда никто ничего не сказал Хьюи за то, что он открыл дверь, он проскользнул внутрь. Свет был выключен, но уличные фонари светили в окно. Хьюи, спотыкаясь, подошел к окну и распахнул его, вдыхая весенний воздух Гамильтон-Хайтс. Утром, вероятно, пойдет дождь. Хьюи подумывал просто пойти домой, но после этого будет только лето с отцом и тем же магазином электроники, где он подрабатывал прошлым летом. Никакого азарта до сентября, только вечера кино и барные викторины.       Хьюи сел на пол, прислонившись спиной к стене, и вытащил бумагу из кармана. Однажды, когда Хьюи было семнадцать и он нашел в ящиках матери своего друга бутылки «Абсолюта» размером с самолетный мини-бар, отец посоветовал ему это.              Это был вариант лучше, чем блевать в чьей-то незнакомой комнате.       Хьюи засунул бумагу в рот и начал жевать. Она была сухой, безвкусной и не доставляла удовольствия — но Хью Кэмпбелл-старший клялся этим, и Хьюи надеялся, что это превратит его обратно в нормального ботаника. Весёлого ботаника. Ботаника, которого не жалко пригласить обратно в дом на следующую вечеринку.       Его даже на эту не приглашали. Он и Энтони просто пошли за Тайлером; Тайлер был из тех, кто просто знает кого-то, кто знает кого-то, кто часто выходит из комнаты со словами, что какой-то парень рассказал ему о рейве или какая-то девушка упомянула барную вечеринку, если они хотят присоединиться. И Хьюи никогда не был против присоединиться.       — О. Я не знала, что здесь кто-то будет… ты что, жуешь бумагу?       Хьюи знал, что должен смущаться. Симпатичная девушка с темными волосами застаёт его с бумажным полотенцем во рту. На ней был боди с бретельками, расширенный книзу блейзер с шипами и джинсы; она была слишком крута, чтобы быть той, кто его нашла. Но он был уверен, что больше никогда её не увидит, и сейчас здесь были только они вдвоем, оба борющиеся с улыбкой, трогающей их губы.       — Мой папа говорит, это помогает протрезветь. — Слова прозвучали неразборчиво из-за бумаги, и Хьюи понял, что лучше говорить без бумажной помехи. Он выплюнул её на пол, а затем поморщился от самого себя. Хорошо, что это не его комната.       Она ухмыльнулась. — Я не уверена, что это правда.       — Я думаю, народная мудрость должна иметь корни в чем-то научном, даже если мой папа этого не знает.       Она кивнула, а затем подняла руку. Между её пальцев была долька лайма. — Надеюсь, это правда, потому что мой папа говорил, что пососать лайм помогает.       — О чёрт. А ты ещё и осуждала меня.       Девушка подошла ближе, и Хьюи поразился тому, насколько она красива. — По крайней мере, это действительно съедобно. — Она засунула лайм в рот, зеленая корка виднелась между её губ. Это напомнило Хьюи о его школьной столовой и о том, как другие дети смеялись над его «оранжевые зубы». Он определенно никогда не выглядел так, как она, когда делал это. Девушка села рядом с ним без приглашения, и Хьюи был уверен, что без этого «ледокола» у него не было бы шанса произвести впечатление на эту девушку.       Вероятно, и сейчас нет, но он должен попытаться.       — Где ты вообще это взяла?       Девушка вытащила дольку, чтобы заговорить. — Кто-то нарезал несколько для «Coronas». — Хьюи усмехнулся, и она улыбнулась в ответ. — Надеюсь, мы не забыли, что я застала тебя жующим бумагу.       — У твоего папы есть ещё какие-нибудь советы, которые я могу позаимствовать?       — Ну, его первый совет — не делай этого. Но он реалист, так что… возьми с собой в постель бутылку воды. Не заставляй страдающую от похмелья версию себя работать. Хороший рогалик поможет в крайнем случае, но ничто не сравнится с тем пуэрториканским куриным супом, который готовили рядом с домом его детства. «Опохмел» — это оправдание для алкоголизма.       — Мой приятель был бы в отчаянии.       — Я бы присматривала за ним; это скользкий путь.       Хьюи прислонился головой к стене, просто позволяя себе быть сбитым с толку рядом с красивой девушкой. Этот куриный суп взывал к нему, а он даже не знал, что именно делает суп пуэрториканским. Ему что, просто пойти за cuchifrito в трех кварталах от его дома и попросить там куриный суп?       — Ты в порядке? — тихо спросила она.       Хьюи издал тихое «угу». — У меня плохо получается находить грань между «время вечеринки» и «время спать» из-за алкоголя.       — Джангл-джус определенно не помог.       — Я, э-э, определенно выпил его слишком много.       Хьюи почувствовал её голову на своем плече. Его глаза распахнулись от этого. — Ты пахнешь клубникой.       — Ага, это мой шампунь, — пробормотал Хьюи.       — Ты пользуешься клубничным шампунем?       — Всё, что было, — солгал Хьюи. Хьюи надеялся, что она не смеется над ним. Он почти был бы не против, если бы эта девушка смеялась над ним, если бы она собиралась вот так прислониться к нему.       — Знаешь, что ещё порекомендовал бы мой папа? Огромный, жирный кусок пиццы. — Хьюи тихо промычал в ответ. — Знаешь то место на Амстердам-авеню?       Хьюи мог припомнить по меньшей мере пять в пределах. — Поточнее нельзя?       Она кивнула, и Хьюи почувствовал, как её щека трется о его плечо. — Я это заслужила. Но что скажешь, если мы с тобой выберемся отсюда? Подышим свежим воздухом, может, съедим по куску, чтобы прийти в себя?       — О, я здесь с друзьями. Нельзя просто так исчезнуть… дай я проверю, хотят ли они тоже пойти, хорошо?       Она выпрямилась, рот растянулся в мягкой улыбке. — Ладно. Только сюда подойди сначала. — Он наклонился, и девушка потянулась к его воротнику, поправляя его. — Вытри рот, прежде чем идти к людям.       — У меня что-то на губах?       — Я только сейчас это заметила. — Хьюи прижал руку ко рту, потирая пальцами губы. Он убрал руку, показывая ей. — Так лучше.       Хьюи спотыкался, вставая, смеясь, пробираясь к выходу из комнаты. Свет казался ослепительным, музыка ещё громче в общей зоне. Он проталкивался мимо людей, или скорее чувствовал, как его толкают в толпе, пока искал Энтони и Тайлера. — Эй!       — Черт, Хьюи, ты где был?       — Просто решил немного передохнуть. Эй, я встретил девушку, и она хочет сходить за пиццей. Вы, ребята, хотите пойти?       Энтони и Тайлер переглянулись, а затем посмотрели на Хьюи.       — Какая девушка? — спросил Энтони.       — Я болтал с одной симпатичной девушкой в одной из спален, и я, честно говоря, проголодался. Думаю, нам стоит пойти.       — Симпатичная девушка спросила, не хочешь ли ты сходить за пиццей, а ты пришел и нашел нас? — Тайлер поджал губы, и Хьюи понял, что тот пытается подавить смех.       — Что?       — Симпатичная девушка попросила тебя сходить за пиццей, а ты такой: нет, я должен взять с собой на это свидание своих парней? — Тайлер наклонился, хлопнув Хьюи по плечу. — Ты чёртов идиот!       Когда он так это сформулировал, это казалось самой очевидной вещью в мире. Девушка надеялась на свидание? Неужели Хьюи всё испортил до того, как оно вообще началось? — Ну, я не хотел просто исчезнуть…       — Эй. — Энтони потянул Тайлера назад, бросая на него взгляд. — Это просто не очень хорошо выглядит, вот и всё. Иди найди её, скажи, что попрощался с друзьями, и ты весь в её распоряжении.       — Я даже не знаю, свидание ли это.       Тайлер развел руками, не веря своим ушам. Энтони рассмеялся. — Сделай так, чтобы это было свиданием! Ты ей нравишься настолько, что она попросила тебя уйти с вечеринки с ней посреди ночи. Иди!       Ладно. Ладно. Хьюи мог это сделать. Он мог, пошатываясь, вернуться в комнату и взглянуть на красивую девушку с темными волосами и лаймом во рту, чтобы они могли пойти за пиццей. Он не будет слишком давить на ситуацию; это всего лишь пицца, и если ему повезёт достаточно, чтобы получить второе свидание, он бы не стал себе мешать. Как он обычно делал.       Когда он вернулся в комнату, девушки не было там, где он её оставил. Там был только комок бумаги, и он поднял его, поспешно засовывая в карман. Мысль о том, что кто-то найдет улики маленькой хитрости Хьюи, заставила его покраснеть.       Она не могла быть далеко.       Он должен был верить, что она ещё не ушла.       Или Хьюи просто чертовски бредил.