(Не)правильный выбор

День начинался как идеально срежиссированный кадр из глянцевого журнала. Фотостудия располагалась на тридцать пятом этаже одного из небоскребов в районе Сукхумвит, и сквозь огромные окна-арки, занимавшие всю восточную стену, утреннее солнце заливало помещение мягким рассеянным светом. Белые фоны, ассистенты в чëрном, штативы, софтбоксы, стойки с одеждой. Энгфа стояла перед камерой в платье, которое весило, казалось, больше неë самой — многослойная конструкция из шëлка и тюля цвета закатного неба, расшитая кристаллами Сваровски, каждый из которых ловил свет и рассыпал его радужными бликами по белоснежному полу студии. Еë волосы были уложены в высокую прическу, открывающую длинную шею и изящную линию плеч, а макияж — безупречные стрелки и нюдовая помада — делал еë похожей на фарфоровую куклу, сошедшую с витрины какого-то парижского музея. Фотограф — нервный мужчина с пучком седых волос и в круглых очках, щëлкал затвором с частотой пулемëта. — Великолепно! Замри! Подбородок чуть выше… Нет, не так высоко… Да! Представь, что ты — богиня, которая только что спустилась на землю и ещë не решила, нравится ли ей здесь. Да! Именно это лицо! Энгфа удерживала выражение лица — смесь надменности и любопытства, хотя внутри ей хотелось рассмеяться. Она ненавидела, когда фотографы начинали философствовать. Но это был один из лучших в Таиланде, он снимал обложки для Vogue Thailand и Harper's Bazaar, и капризы ему прощались. В углу студии, за пределами освещенной зоны, в тени софтбокса, стояла Шарлотта. Она ещë не была в кадре — ждала своей очереди для парных снимков, но уже была полностью готова: серебристый комбинезон, облегающий фигуру как жидкий металл, острые плечи, волосы, уложенные волнами. Она выглядела как андроид из дорогого научно-фантастического фильма. И в этом образе было что-то неуловимо отстранëнное, холодное — полная противоположность той теплой, домашней Шарлотте, которая каждый день назад засыпала у Энгфы на плече. Пока Энгфа позировала, Шарлотта проверяла телефон. Она делала это почти машинально — привычка, выработанная годами в индустрии: проверять уведомления между дублями. Но в этот раз что-то заставило еë замереть. Палец завис над экраном, глаза сузились, а брови собрались в хмурую линию. Она перечитала сообщение дважды, и Энгфа, которая в этот момент как раз смотрела в еë сторону (потому что всегда, всегда находила еë взглядом в любой комнате), заметила, как изменилось лицо Шарлотты. Лëгкая складка между бровями. Плотно сжатые губы. — Снято! — объявил фотограф, опуская камеру. — Перерыв пятнадцать минут, потом парная серия. Шарлотта, вы готовы? — Да, — ответила она. Она подошла к Энгфе, которая как раз спускалась с подиума, придерживая многослойный подол, чтобы не споткнуться. Ассистентка тут же подлетела к ней с бутылкой воды и салфеткой, чтобы промокнуть лоб — не дай бог испортить макияж. — Что случилось? — спросила Энгфа одними губами, когда ассистентка отошла. Шарлотта повернула к ней экран телефона. На дисплее светилось сообщение от секретаря Навата — директора Miss Grand Thailand: «Господин Нават просит Вас явиться в главный офис сегодня в 16:00. Вопрос касается Вашего контракта. Присутствие обязательно. Пожалуйста, подтвердите получение». Энгфа нахмурилась. — Странно. Мне пришло то же самое, — она достала свой телефон, который до этого лежал в сумке. Действительно: то же сообщение, слово в слово, только имя другое. — Нават хочет видеть нас обеих? — Похоже на то, — Шарлотта заблокировала телефон и убрала его в карман стилиста (у комбинезона карманов, разумеется, не было). — В прошлый раз, когда он вызывал нас вот так срочно, это был тот контракт с Line. — Да, но в прошлый раз он вызывал нас в ресторан и платил за ужин, — заметила Энгфа. — А это офис. И «присутствие обязательно» звучит как-то… Сухо. — Не накручивай, — Шарлотта коснулась еë руки. — Мы просто сходим туда после съëмок. Узнаем, в чëм дело. Скорее всего, действительно что-то хорошее. Новый рекламный контракт, тур, может быть, даже международный. — Может быть, — эхом отозвалась Энгфа, но неприятный холодок где-то под рëбрами никуда не делся.

***

Фотосессия закончилась позже запланированного — как всегда. Парные кадры потребовали бесконечного количества дублей: фотограф хотел поймать «химию», «искру между ними», «то самое напряжение, которое так любят фанаты». Энгфа и Шарлотта стояли лицом друг к другу, почти соприкасаясь лбами, и Энгфа чувствовала, как Шарлотта дышит — слишком быстро и слишком поверхностно для данной ситуации. — Ты напряжена, — прошептала Энгфа, когда фотограф отошëл сменить объектив. — Всë нормально. — Чар. Шарлотта встретилась с ней взглядом. И на долю секунды маска напускного спокойствия треснула. — Я просто… Устала от этих костюмов, — сказала она. — Хочется уже домой. «Домой». Это слово всегда означало одно и то же — квартиру Энгфы, их общее пространство, их убежище. Энгфа кивнула. — После встречи сразу домой. Я закажу ту лапшу, которую ты любишь. Шарлотта слабо улыбнулась, но улыбка вышла какой-то вымученной.

***

В три сорок пять чëрный внедорожник с тонированными стеклами припарковался у штаб-квартиры Miss Grand Thailand. Здание представляло собой современную башню из стекла и стали в деловом районе, сверкающую на солнце как гигантский осколок драгоценного камня. На фасаде красовалась эмблема — символ империи, которую Нават выстроил за последнее десятилетие. Обе девушки успели переодеться после фотосессии. Шарлотта выбрала элегантный чëрный брючный костюм, Энгфа — шëлковую блузу и широкие брюки. Офисный дресс-код диктовал свои правила, даже если ты — главная звезда этой организации. В холле их встретила секретарша Навата — безупречная женщина лет сорока с идеальной осанкой и выражением лица, которое не выдавало ровным счëтом ничего. — Кхун Нават ожидает вас в переговорной, — произнесла она. — Прошу следовать за мной. Они поднялись на лифте на двадцатый этаж. В лифте обе молчали. Энгфа нервно теребила край рукава. Шарлотта смотрела прямо перед собой, в стальные двери лифта, и по еë лицу невозможно было прочитать, о чëм она думает. Переговорная представляла собой просторное помещение с длинным столом из красного дерева, вокруг которого стояли кожаные кресла. Одна стена была полностью стеклянной, открывая панораму делового центра. Другая — увешана фотографиями в рамках: Мисс Гранд Таиланд прошлых лет, победительницы, звëздные моменты, коронации. Среди этих снимков был и портрет Энгфы — Шарлотта, по мнению Навата, не была достойна такого внимания. Нават уже сидел во главе стола. Он носил дорогие костюмы и золотые часы, которые стоили больше, чем некоторые люди зарабатывают за год. — Мои девочки, — произнес он, растягивая губы в приторно-сладкой улыбке. — Прошу, садитесь. Энгфа любезно отодвинула стул, предлагая Шарлотте присесть. Они заняли места по одну сторону стола, почти соприкасаясь плечами — это был инстинктивный жест, почти бессознательный. В присутствии Навата они всегда держались вместе. — Кофе? Чай? — предложил он. — Нет, спасибо, — ответила Шарлотта. — Мы хотели бы узнать, зачем вы нас вызвали, кхун Нават. Сообщение было довольно срочным. Нават откинулся в кресле. Его улыбка стала чуть шире, но в ней появилось что-то странное — выражение, которое он обычно использовал, когда собирался сообщить что-то, что собеседнику не понравится. — Всегда деловая, — заметил он, кивая в сторону Шарлотты. — Это то, что я всегда в тебе ценил, Шарлотта. Ты не тратишь время. Хорошо, я перейду прямо к делу. Он взял со стола тонкую чëрную папку с золотистым теснением и раскрыл еë. — Контракт Шарлотты с Miss Grand Thailand истекает, — произнес он, не глядя на папку. Он явно знал еë содержимое наизусть. — Пять лет. Это солидный срок. За это время мы вместе достигли впечатляющих результатов, хоть ты иногда и заставляла наш проект буксовать. Энгфа слегка повернула голову, чтобы видеть реакцию Шарлотты. Та сидела абсолютно неподвижно. Только пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, чуть сжались. Вечная «похвала», смешанная с упëрками. — Результатов, которые, я уверен, мы можем преумножить, — продолжал Нават. Он вынул из папки несколько листов бумаги и подвинул их через стол к Шарлотте. — Твой новый контракт. Улучшенные условия, повышение процента с рекламных сделок, бонус за подписание. И — что я считаю особенно важным — эксклюзивное право на твоë имя и образ на следующие пять лет. Шарлотта взяла бумаги. Она даже не читала их, просто держала в руках, и еë взгляд скользил по строчкам, не особо фокусируясь. — Условия стали лучше, — признал Нават, и в его голосе послышалась гордость самим собой. — Я считаю, что это справедливо. Ты выросла в моей организации, ты стала звездой здесь. Твоë место — здесь. Шарлотта положила бумаги обратно на стол. — Я не буду продлевать контракт, — сказала она. В комнате повисла тишина. Такая, что стало слышно, как гудел кондиционер где-то в потолке. Энгфа замерла. Ей показалось, что сердце пропустило удар. Показалось, что ей, чëрт возьми, послышалось. Улыбка Навата застыла. Буквально застыла. Глаза сузились, превратившись в две щëлочки. — Прости, я не расслышал? — Я сказала, что не буду продлевать контракт, — повторила Шарлотта. — Я благодарна вам и организации за всë. За возможности, за поддержку, за популярность и работу, но пять лет — это достаточный срок. Я хочу двигаться дальше. Нават медленно отложил ручку, которую вертел в пальцах. Стук ручки о столешницу прозвучал как выстрел пистолета. — «Двигаться дальше», — повторил он, пробуя слова на вкус. — Куда, позволь спросить? — Это пока обсуждается, — ответила Шарлотта. — Но у меня есть свои планы. Проекты, которые я хочу реализовать самостоятельно. Нават перевел взгляд на Энгфу. В его глазах читалось выражение, которое она не могла интерпретировать иначе как смесь недоверия и, что было самое страшное — обвинения. Словно он ожидал, что Энгфа каким-то образом знала об этом заранее, или должна была знать, или должна была это предотвратить. — Ты знала? — спросил он напрямую. Энгфа открыла рот, но слова застряли в горле. Она посмотрела на Шарлотту — та даже не повернула головы. — Нет, — выдавила Энгфа. — Я не знала. — Потрясающе, — Нават вдруг рассмеялся. — Просто потрясающе. Он встал. Отодвинул кресло и подошел к стеклянной стене, глядя на город. Его спина была напряжена, плечи под дорогим пиджаком натянули на себя ткань. — Пять лет, — заговорил он, обращаясь, казалось, к городу, а не к ним. — Пять лет я вкладывал в тебя ресурсы, время, связи и деньги. Бесконечное количество денег, Остин. Пять лет мы строили бренд «Энглот». Этот дуэт — моë детище. Я сделал вас известными на всю страну. За границей — вы лицо Мисс Гранд. Каждый спонсор, каждый контракт, каждое интервью — всë это шло через нас. Мы дали тебе дом, Шарлотта. Мы сделали тебя. Шарлотта молчала. Еë лицо оставалось безупречным, как на фотосессии — ни один мускул не дрогнул. Ей адски хотелось возразить Навату, она, безусловно, получила всë это, но плюсом к этому она получила огромное неуважение к себе и кучу психологических травм. А ещë больше — хотелось, чтобы за неë вступилась Фа. Чтобы не позволила боссу говорить про Шарлотту в таком ключе. — Ты хочешь «двигаться дальше», — Нават развернулся. Теперь его голос звучал громче. — Значит так, да? Ты взяла всë, что могла — славу, деньги, фанбазу, а теперь, когда контракт закончился, ты просто… Уходишь? Без предупреждения? — Я не нарушаю условий контракта, — ответила Шарлотта. — Я отработала все пять лет, включая этот месяц. Я выполню все обязательства, которые уже взяла на себя. Но продлевать не буду. Это мое решение. — Твое решение? — Нават шагнул обратно к столу и оперся на него обеими руками. Его лицо оказалось ближе к Шарлотте, чем требовали приличия. — А ты подумала о том, что твоë решение означает для организации? Для проектов, которые уже запущены? Для Энгфы? При упоминании своего имени Энгфа вздрогнула. Она всë ещë сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя себя зрителем в театре, где разворачивается пьеса, на которую она не покупала билет. — Для меня, — повторила она эхом, тихо, но достаточно, чтобы и Нават, и Шарлотта услышали. Нават бросил на неë быстрый взгляд и снова повернулся к Шарлотте. — «Энглот» — это бренд. Бренд, который приносит деньги. Бешеные деньги. Фанаты хотят видеть вас вместе. Рекламодатели хотят вас вместе. У нас есть контракты, завязанные на вашем дуэте. Ты понимаешь, что сейчас рушишь? Ты понимаешь, сколько людей потеряют работу, если этот бренд развалится? — Это не моя ответственность, — голос Шарлотты впервые дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я не подписывалась быть частью вашей бизнес-модели до конца жизни. Я актриса, я модель, я хочу играть. Хочу сниматься в кино, хочу работать на международном уровне, хочу работать там, где начальство не будет регулярно доводить меня до истерик, осуждая и ругач прямо на глазах у всех, у фанатов, у коллег, у сотен людей. Мисс Гранд дала мне старт, но сейчас… Сейчас я взяла от этого максимум. Мне нужно расти. — Расти? — Нават почти выплюнул это слово ей в лицо. — Ты называешь это ростом? Бросать организацию, которая тебя создала? Бросать партнëра, с которым ты работала пять лет? — он ткнул пальцем в сторону Энгфы. — Ты хотя бы с ней обсудила это? Или ты просто пришла сюда и решила всë в одиночку? Шарлотта наконец повернулась к Энгфе. Их взгляды встретились. В глазах Шарлотты было что-то, что Энгфа не могла расшифровать — смесь вины, вызова и… Страха? — Я собиралась обсудить, — сказала Шарлотта, и теперь она обращалась не к Навату, а к Энгфе. — Я собиралась. Просто… Всë произошло быстрее, чем я планировала. Энгфа смотрела на неë. Ту девушку, с которой она три часа назад стояла перед камерой, почти соприкасаясь лбами. Ту, с которой она планировала будущее — дом, собаку, путешествия. И внезапно земля под еë ногами показалась невероятно неустойчивой. — Обсудить? — переспросила она, и еë голос прозвучал едва слышно. — Ты уже всë решила. Ты пришла сюда с готовым решением. А я узнаю об этом сейчас. Здесь. Вместе с… — она запнулась, не зная, как назвать Навата в этом контексте. Вместе с боссом? С начальником? С посторонним, чëрт возьми, человеком? — Фа… — Шарлотта попыталась коснуться еë руки, но Энгфа отодвинулась. Нават наблюдал за этой сценой с выражением мрачного удовлетворения. Он увидел трещину. И он знал, как использовать трещины. Наконец, Энгфа, его девочка, сможет создать новую пару, сможет сиять ещë ярче, не обращая внимания на вечно недовольную Шарлотту, которая лишь отбрасывала тень, приглушая яркое сияние Энгфы. — Я понимаю, что решение Шарлотты стало неожиданностью для всех. Особенно для тебя, Энгфа. Поэтому я предлагаю следующее: мы берем паузу — неделю. Шарлотта пересматривает контракт, читает все условия, думает. И мы встречаемся снова, только теперь без этих ненужных эмоций. Шарлотта покачала головой. — Я ценю ваше предложение, кхун Нават. Но моë решение окончательное. Я не буду продлевать контракт. Я готова отработать оставшийся месяц и помочь с переходным периодом, но… — Переходным периодом? — Нават снова начал заводиться. — Ты думаешь, это так работает? Ты думаешь, можно просто сказать «я ухожу» и уйти? Ты — лицо бренда! Твоë лицо на билбордах по всему городу! Твоë имя в контрактах, которые длятся ещë полтора года! — Значит, вам следовало лучше составлять контракты, — тихо произнесла Шарлотта. Это было ударом. Энгфа увидела, как лицо Навата буквально позеленело, а потом вспыхнуло. Краска прилила к его щекам, на виске запульсировала жилка. — Выйдите отсюда, — сказал он. — Обе. Сейчас же. Шарлотта встала. Она не выглядела испуганной, но руки у неë слегка дрожали. Энгфа поднялась следом, чувствуя, как ватные ноги отказывались слушаться. — Мы вернëмся к этому разговору, — бросил Нават им в спины. — И ты, Шарлотта, ещë пожалеешь о своем решении. В лифте они спускались молча. Когда двери лифта открылись в вестибюле, Энгфа вышла первой. Она шла быстро, не оборачиваясь, стуча каблуками по мраморному полу. Шарлотта следовала за ней, пытаясь догнать. — Фа, подожди. Энгфа не остановилась. — Фа, пожалуйста. Я всë объясню. — Объяснишь? — Энгфа резко развернулась прямо посреди вестибюля. Охранник за стойкой сделал вид, что очень заинтересован своим монитором. — Ты узнала об этом, — она ткнула пальцем в сторону лифтов, — и не сказала мне. Ты приняла решение. Без меня. Ты пришла на встречу, зная, что я узнаю обо всем от Навата. От него, Чар. Не от тебя. — Я не знала, что он вызовет нас вместе! — пылко шептала Шарлотта. — Я думала, у меня будет время. Хотя бы до вечера. — Поговорим дома, — фыркнула Энгфа, нервным жестом расстегнула пуговицу на воротнике блузки, резко развернулась и быстрым шагом пошла на выход. Шарлотта осталась стоять посреди вестибюля. Охранник на стойке опустил глаза. Где-то наверху, на двадцатом этаже, Нават всë ещë стоял у стеклянной стены и смотрел на город — на город, в котором его главный проект только что начал разваливаться.

***

Дверь хлопнула с оглушительным звуком. Энгфа сбросила туфли и быстро последовала на кухню. Ей нужно было что-то выпить, чтобы осмыслить произошедшее. Шарлотта тихо поплелась следом. — Фа, я могу объяснить, — еле слышно произнесла Остин, останавливаясь у стены и смотря на возлюбленную, которая нервно набирала воду в стакан. — Объяснить что? Что ты решила все за нас двоих? А нет, подожди, не за двоих. Ты решила за себя, а меня даже в расчет не взяла! — голос Энгфы сквозил злостью и обидой за все произошедшее. — Я хотела рассказать! Правда! Я просто думала, что у меня будет больше времени, — тут же воскликнула шатенка, но замолкла под тяжелым взглядом Варахи. — Ты думала вообще как это отразится на мне? Как это отразится на нас? Ты вообще хоть раз подумала к чему приведет твой поступок? — Я думала! Я хотела решить все мирно, но босс опять повел себя как последний… — Как последний кто, Шарлотта? Он сказал все по факту. Он вложил в тебя кучу ресурсов. Он вложил в нас все, а ты просто наплевала на это. Ты даже не захотела подумать над продлением! — Ну конечно, защищай его, — нервы Остин сдали окончательно, а защищающая Навата Энфга стала последней каплей, — А что сделала ты, чтобы хоть что-то изменить? Хоть бы раз ты защитила меня от его нападок! — Да нет никаких нападок. Ты просто не умеешь с благодарностью принимать то, что тебе дают! — выкрикнула Вараха и тут же осеклась, осознав, что сказала, — Чар, я… — Нет, замолчи, — подняла руку Шарлотта, прерывая возлюбленную, — Говорить буду я. Шатенка глубоко вздохнула, расправляя плечи, и посмотрела прямо в глаза девушки напротив. — Все пять лет Нават только и делал, что пытался меня сломать. Хотел, чтобы я стала послушной, не перечила, чуть ли не в ноги ему кланялась. А когда я этого не делала — оскорблял меня в сети, приписывал мне романы непонятно с кем, говорил, что я тебя недостойна, что я позор компании, что я какая-то не такая. — Чар. — Замолчи! — крикнула Остин и ее голос эхом разнесся по пентхаусу. — Ты видела это все. Ты видела и молчала. Молча наблюдала как меня топчут, как про меня клевещут, как поливают грязью. Видела и молчала. Потому что твоя чертова карьера, твоя чертова корона всегда была важнее меня! — Это не так, — глухо отозвалась Вараха, опуская взгляд в пол. Они обе понимали, что Шарлотта права. Энгфа действительно на первое место ставила карьеру, потому что панически боялась вернуться в то, из чего Мисс Гранд ее вытащил. — Ты для Навата лучшая. Ты его лучшее творение, любимая воспитанница, правая рука, ты для него как дочь. А я была для него всегда отвлекающим тебя фактором. Я ему не принесла победу в Мисс Гранд. Я ничем не отличилась. Я просто стала вирусным партнером Энгфы Варахи в сети. Я просто стала той, на ком можно дополнительно заработать денег, но только с учетом твоего присутствия, — Шарлотта провела рукавом пиджака по лицу, вытирая слезы. Она не станет плакать перед девушкой. Не сейчас. — Я никогда не нужна была ему. Он просто трясется из-за того, что когда я уйду он потеряет деньги. Ему ведь даже ты не нужна по-настоящему. Ты нужна пока приносишь круглые суммы ему в руки. Просто тебе это нравится. А я устала быть рабом. Я хочу свободы. — Ты не понимаешь, — все так же тихо шептала Вараха, — Мы нужны ему. Он нас вырастил практически. Без него не было бы…нас. Шарлотта тяжело вздохнула, а после взяла с дивана свою сумку. — Когда-нибудь твои розовые очки разобьются и ты поймешь меня. Но сейчас…сейчас ты слепо веришь во что-то свое. Я устала, Фа, прости. Она развернулась и направилась прочь. Через минуту входная дверь закрылась с глухим щелчком. Энгфа так и осталась стоять на кухне, смотря куда-то в пол и разглядывая едва заметные разводы на дорогом кафеле. Она пришла в себя только минут через пятнадцать и тут же взяла телефон в руки. Она быстро нашла контакт Шарлотты и ее пальцы замерли над клавиатурой. Попросить вернуться? Извиниться? Что писать?

Значит, расстаемся?

Да, расстаемся.

Удачи тебе, Чар.

Экран погас и Энгфа тяжело опустилась на стул, смотря на смартфон так, будто это было что-то чужеродное, неправильное. Вот так, за несколько секунд история Энглот подошла к концу. Феерический финал.

***

Она ушла. Шарлотта ушла. Энгфа ощутила это остро на следующий же день. Когда проснулась и, по привычке потянувшись на соседнее место, не ощутила тепла. Под рукой был лишь холодный шелк простыни и полнейшая пустота. Шарлотта ушла и забрала с собой все, при этом не взяв абсолютно ничего. Она забрала с собой свой смех, из-за чего Вараха первые дни сжимала уши с силой, думая, что это заглушит тишину в квартире. Шарлотта забрала с собой уют, из-за чего Энгфа каждый день старалась задерживаться на работе максимально дольше, чтобы не возвращаться в холодный, пустой и абсолютно чужой пентхаус. Как бы она не пыталась исправить это ничего не могло заменить девушку, которая одним своим появлением будто меняла состав воздуха вокруг. Шарлотта забрала с собой сны. Теперь каждую ночь Энгфа то и дело вскакивала от очередного кошмара, а то и вовсе не могла сомкнуть глаз до утра, из-за чего визажисты с недовольным видом замазывали синяки под глазами. Шарлотта забрала с собой часть Энгфы. Каждый день Вараха чувствовала в груди какую-то жгучую пустоту. Будто чего не хватало, будто вместо сердца внутри было пустое, ничем не заполненное пространство. Оно мешало, оно отвлекало, оно раздражало. Говорят, что существует пять стадий горя. Энгфа ощутила их на себе во всех красках.

Отрицание.

Первые несколько недель девушка стойко отказывалась верить в происходящее. Она пыталась написать Шарлотте, но та, вероятно, заблокировала ее, потому что сообщения даже не отправлялись. Пыталась приехать к ее квартире, но постоянно натыкалась на закрытую дверь. Пыталась найти ее через общих знакомых, но те, как по шаблону, говорили «Мы ничего не знаем, Фа, она никому из нас ничего не говорит».

Гнев.

Потом наступил один из самых мерзких периодов. Энгфа искренне обозлилась на всех. На Шарлотту за то, что она не сказала ей о своем решении, поставила ее перед фактом, не посчиталась с чувствами Варахи, выбрала себя и наплевала на всех вокруг. На Навата за то, что он так себя повел. Что он в принципе никогда не относился к Остин по достоинству, всегда считал ее ниже остальных. Ниже Энгфы в том числе. На почве этой злобы и осознания вины босса, женщина практически полностью отстранилась от того. Да, она все еще работала на него. Да, она все еще была его правой рукой. Но теперь она всячески отклоняла предложения сходить куда-то пообедать, отклоняла звонки в нерабочее время, да и в целом старалась пересекаться с ним как можно меньше. Потом была злость на саму себя. Она винила себя в том, что не защитила Шарлотту, злилась, что из-за своего страха потерять карьеру потеряла самого любимого человека. Злилась, что не удержала девушку, что позволила ей уйти. Злилась за свои же слова в тот, последний день. Злилась, считая, что это все произошло из-за нее и ее собственного страха.

Торг.

Она начала молиться чаще. Ходила в храм почти каждый день, молила бога, чтобы все образовалось, чтобы Шарлотта вернулась, чтобы время обернулось вспять и она встала на сторону любимой. Вечерами разговаривала сама с собой, обсуждая, что было бы если она сделала в тот день по другому, если бы сказала что-то другое. Вдруг Шарлотта бы осталась?

Депрессия.

Через год она потеряла всякую мотивацию что либо делать. Она приходила на съемки, фальшиво улыбалась, но улыбка не доходила до глаз. По утрам она с силой отрывала себя от кровати, чтобы куда-то ехать. В квартире теперь постоянно звучала какая-то грустная музыка, когда она сидела на диване и листала их общие с Остин фотографии. Вот их поездка в Париж, вот их смешные лица в перерыве между сценами в новом лакорне, вот сонная Шарлотта в растянутой футболке Энгфы сидит на кровати и щурится от солнца, вот их сцепленные руки, фотография, которую Вараха сохранила в чьем-то твите. По щекам катились слезы, которые женщина даже не собиралась вытирать, сердце сжималось так, что она иногда даже не могла вздохнуть. Она медленно умирала внутри. Умирала без любви. Умирала без Шарлотты, которая была для нее центром вселенной, ее маленьким, сонным, родным миром, без которой Энгфа просто не видела никакого смысла что-либо делать и жить дальше. В один из дней Вараха создала второй аккаунт в твиттере, о котором не сказала никому. Там она репостила фотографии Шарлотты от фанатов, записи о их паре, все, где могла фигурировать Остин. Вот, фотография с рекламой какого-то очередного бренда, лицом которого стала Шарлотта. Репост Энгфы сопровождался подписью: Ты потрясающая. Ты такая сильная, моя любовь. Мне нравится, когда ты так улыбаешься. Улыбайся чаще. Вот пост самой Шарлотты о поездке в Лондон к отцу. Мечтаю снова оказаться там с тобой. Но увы, я больше не рядом. И подобных твиттеров были сотни. Отпускать не получалось.

Принятие.

Через полтора года стало легче. Энгфа потихоньку возвращалась в рабочий ритм, постепенно начала улыбаться все более и более искренне, хоть и продолжала вести твитт, не пропуская ни дня из жизни Шарлотты. Просто сейчас это стало привычкой. Сейчас это стало легче. Иногда она заходила на эфиры девушки и спокойно, с мягкой улыбкой слушала о том, как чувствует себя Фало, как прошел ее день, как тяжело проходили съемки. Сердце уже не сжималось так, как раньше. Просто давало о себе знать каждый раз, когда она видела любимые черты. Она правда пыталась жить дальше. Но в данном случае ключевое слово — пыталась.

***

Было три часа ночи. Третья ночь после того, как она ушла. Шарлотта лежала в постели, глядя в потолок, который казался бесконечно далëким и бесконечно чужим. Эта кровать была слишком большой для одного человека. Слишком холодной и слишком пустой. Раньше, в пентхаусе Энгфы, она засыпала, прижавшись к тëплому боку, слушая размеренное дыхание, чувствуя, как пальцы Фа рассеянно перебирают еë волосы. Это было лучшее снотворное в мире — лучше любых таблеток, лучше любого чая, лучше любой медитации. Просто знать, что она рядом и чувствовать еë тепло. Теперь не было ничего. Шарлотта перевернулась на бок и уставилась на пустую половину кровати. Она протянула руку и коснулась холодной простыни — той самой, где должна была лежать Энгфа. Она бвла холодная. Всегда теперь холодная. «Правильно ли я поступила?» Этот вопрос пришëл без предупреждения, как неожиданный удар под дых. Она крутила его в голове последние три дня, забивала работой, встречами, делами — всем, что могло заглушить внутренний голос. Но сейчас, в три часа ночи, когда мир затих и осталась только она и еë мысли, этот голос звучал громче всего. «Правильно ли я поступила?» Она села в кровати, обхватив колени руками. Сон всë равно не шëл — он перестал приходить в ту самую минуту, когда она перешагнула порог их общей квартиры. Перед глазами снова и снова прокручивалась та сцена в офисе Навата. Его разъярëнное лицо, его обвинения и Энгфа — бледная, шокированная, молчаливая. Энгфа, которая не сказала ни слова. «Почему она молчала?» Шарлотта сжимала кулаки, вспоминая. Она ожидала, что Фа встанет на еë сторону. Что скажет: «Шарлотта имеет право выбирать» или хотя бы: «Давайте обсудим это спокойно», но нет. Энгфа просто сидела там и молчала. «Она должна была меня защитить. Она — единственный человек в этой чëртовой организации, которому я доверяла. Которому я верила. А она просто… Сидела и смотрела». Но потом приходила другая мысль, куда более болезненная: «А может быть, она не могла? Может быть, я поставила еë в безвыходное положение? Я ведь даже не предупредила еë. Я просто… Пришла и объявила. Нет, даже не я — Нават объявил, а я просто подтвердила». Шарлотта закрыла лицо руками. Воспоминания перемешивались с сожалениями, превращаясь в ядовитый коктейль, который разъедал еë изнутри. «Ты должна была рассказать ей. Ты должна была прийти к ней первой. Ты должна была взять еë за руку и сказать: «Фа, у меня заканчивается контракт. Я не хочу продлевать. Давай вместе подумаем, как нам быть». Но ты не сделала этого. Ты решила всë сама. И теперь ты обвиняешь еë в том, что она не встала на твою сторону? Лицемерка. Ты просто лицемерка». — Я хотела как лучше, — прошептала она в пустоту. — Я хотела свободы. «Свободы от чего? От Мисс Гранд и Навата? Или от неë?» Этот вопрос ударил сильнее всего. Потому что ответа на него у Шарлотты не было. Она снова легла, свернувшись калачиком, и натянула одеяло до самого подбородка. «Правильно ли я поступила?» «Может быть, надо было остаться?» «Может быть, надо было подписать этот чëртов контракт и продолжать?» «Но я бы возненавидела себя». «А сейчас? Сейчас ты себя не ненавидишь?» Спустя неделю Шарлотта поняла, что скучать по человеку — это не метафора. Это буквально физическое ощущение. Тяжесть в груди, которая не проходит ни на минуту. Слабость в руках, которым некого обнимать. Пустота в животе, которую не заполняет еда. Она ловила себя на том, что делает странные вещи. Например, в супермаркете она автоматически потянулась за пачкой того самого тайского чая, который любила Энгфа. Осознала это только на кассе, когда уже пробили чек. Дома она поставила пачку на полку и смотрела на неë несколько минут, не в силах ни выбросить, ни заварить. Она заказывала еду в доставке и каждый раз, открывая приложение, видела сохранëнный адрес: «Дом». Их общий адрес, адрес Энгфы. Она не могла заставить себя удалить его. Просто пролистывала ниже и выбирала другой. Она включала телевизор и ставила на фон какой-нибудь фильм — не чтобы смотреть, а чтобы в квартире был звук. Потому что тишина напоминала ей о том, чего не хватает. О голосе, который она больше не слышит. О смехе, который больше не раздаëтся рядом. Однажды вечером, чистя зубы перед сном, она вдруг замерла с зубной щëткой во рту. Взгляд упал на раковину — на пустое место слева, где раньше стоял стаканчик Энгфы. В пентхаусе у них были отдельные стаканчики, потому что Фа была помешана на организации пространства, и у каждой вещи было своë место. Стаканчик Шарлотты — справа, с синими полосками. Стаканчик Энгфы — слева, с золотистыми звездочками. Здесь, в еë собственной квартире, стаканчик был только один. Еë собственный. Шарлотта выплюнула пасту, прополоскала рот и вдруг разревелась — прямо над раковиной, с зубной щëткой в руке и с пеной в уголках губ. Она плакала над стаканчиком. Над пустым местом слева. Над тем, что в еë жизни теперь всë было «в единственном экземпляре». — Господи, я схожу с ума, — пробормотала она своему отражению в зеркале. Отражение смотрело на неë красными, опухшими глазами и, кажется, было с ней согласно. Через две недели начались игры разума. Любимая игра — «а что, если» стала еë ежедневной пыткой. Она просыпалась утром и начиналось. «А что, если бы я рассказала ей раньше? Ещë когда только получила уведомление о том, что контракт истекает? Мы бы сели вдвоëм. Мы бы обсудили. Может быть, даже посмеялись бы над Наватом. Может быть, мы бы придумали план — как уйти вместе. Или как остаться на моих условиях. Или… Да что угодно. Что угодно, только не это». Она ехала в такси на встречу и снова. «А что, если бы она встала на мою сторону? Прямо там, в кабинете? Сказала бы: «Нават, Шарлотта имеет право на своë решение». Я бы, наверное, расплакалась прямо там. От благодарности и от облегчения. И мы бы ушли оттуда вместе, держась за руки, и всë было бы по-другому». Она ждала заказ в кафе и опять. «А что, если бы я не сказала ту фразу? Про корону. Это было самое жестокое, что я когда-либо говорила ей. Самое несправедливое. Она не такая. Она никогда не была такой. Она просто… Она просто любила свою работу и боялась, как и я. Мы обе боялись — только разного». Самым мучительным было «а что, если она меня больше не любит?» Шарлотта прогоняла эту мысль, но она возвращалась каждую ночь, каждое утро, каждую минуту хрупкой тишины. «Что, если я разрушила всë? Что, если та ссора, те слова — это был конец? Не пауза, не перерыв, не «давай возьмëм время подумать». А финал?» От этой мысли у неë перехватывало дыхание. В буквальном смысле — грудную клетку сдавливало так, что приходилось делать глубокий вдох и считать до десяти, как учил когда-то психотерапевт. «Я не могу еë потерять. Я не могу. Она — единственный человек, который понимал меня по-настоящему. Единственный, с кем я могла быть собой. Не Шарлоттой Остин — звездой. Не моделью, не актрисой, а просто Чар. Просто девушкой, которая не умеет готовить, но очень старается. Которая чувствует куда больше, чем может сказать». «Если я еë потеряла — я потеряла себя».

Месяц спустя

Скучать по Фа означало скучать по тысяче маленьких вещей, которые она раньше не замечала. По тому, как Энгфа морщила нос, когда пробовала что-то невкусное. По тому, как она всегда поправляла волосы — быстрым, почти незаметным движением, которое Шарлотта передразнивала на фанмитах, заставляя зал смеяться. По тому, как она говорила «Нонг» — с этой своей мягкой интонацией. По утрам, когда она просыпалась первой и лежала тихо-тихо, чтобы не разбудить Шарлотту, но Шарлотта всë равно просыпалась от ощущения, что на неë смотрят. И открывала глаза, и видела улыбку Энгфы — сонную, нежную, самую красивую улыбку в мире. По вечерам, когда они смотрели фильмы, Энгфа всегда засыпала первой. Всегда. Даже при самом захватывающем и интригующем сюжете. Еë голова клонилась на плечо Шарлотты, дыхание становилось ровным и глубоким, и Шарлотта сидела неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. И думала: «Я самая счастливая женщина на свете». По запаху. Бог ты мой, по запаху. У Энгфы был свой запах — не духи, не шампунь, не стиральный порошок. Что-то тëплое, чуть сладковатое, как нагретая солнцем древесина. Шарлотта могла узнать этот запах из тысячи. Раньше она зарывалась лицом в шею Фа и вдыхала глубоко-глубоко, и весь мир вокруг переставал существовать. Теперь она ловила себя на том, что принюхивается к случайным прохожим в торговом центре — не пахнет ли кто-то так же? Не проходила ли Энгфа где-то рядом? Однажды ей показалось, что она чувствует этот запах в очереди в кофейню. Она резко обернулась, сердце забилось как бешеное, но это была не Энгфа. Просто незнакомая женщина с похожими духами. Шарлотта вышла из очереди и ушла из кофейни, не купив кофе. Потому что руки дрожали, а к горлу подкатил ком.

Два месяца спустя

— Ты скучаешь по ней, — сказала Шарлотта своему отражению в зеркале. Отражение молчало. — Ты скучаешь по ней так сильно, что это разрывает тебя изнутри. Ты не можешь есть, ты не можешь спать, ты работаешь как робот — включаешь улыбку, когда нужно, и выключаешь, когда никто не видит. Ты проверяешь еë социальные сети по десять раз в день, хотя знаешь, что там только официальные посты от менеджеров. Ты ищешь еë лицо в толпе. Ты надеешься, что она напишет, что она позвонит, что она сделает первый шаг, потому что ты слишком труслива, чтобы сделать его самой. Отражение смотрело на неë с осуждением. — Так почему ты не напишешь ей? — спросила она себя. — Почему не позвонишь? Почему не приедешь? — Потому что я боюсь, — отвечала сама себе. — Чего? — Что она меня не простила, что она меня ненавидит, что она уже забыла меня, что у неë кто-то появился, что она счастлива без меня, что я ей больше не нужна. — А если ты ей нужна? — спросило отражение. — А если она сидит сейчас так же, как ты, и смотрит на твои старые фотографии? А если она тоже боится? Шарлотта не ответила. Она просто стояла перед зеркалом, вцепившись пальцами в край раковины, и молча плакала. — Ты должна попробовать, — сказала она себе наконец. — Не сейчас, пока нет, но когда-нибудь. Когда станет чуть легче, когда обида утихнет, когда ты сможешь говорить, не срываясь на крик или слëзы. Ты должна попробовать. — А если будет поздно? — спросило отражение. Этот вопрос остался без ответа. Прошло полгода. Боль притупилась, но не ушла. Она просто стала другой — менее острой, более выносимой, как хроническая болезнь, к которой привыкаешь. Шарлотта открыла свою компанию, погрузилась в работу, завела новые знакомства. Со стороны казалось, что она в порядке. Со стороны казалось, что она даже процветает. Но каждую ночь, перед сном, она всë ещë задавала себе этот вопрос: «Правильно ли я поступила?» И каждую ночь ответ был разным. Иногда — «да», потому что она действительно задыхалась под руковдством Навата, потому что ей нужно было расти, потому что она не могла больше быть марионеткой в руках Навата. Она взяла максимум от этой организаци, она выжала себя до капли, оставаться там значило умереть. Уход был необходим. Иногда — «нет», потому что цена оказалась слишком высокой, потому что она потеряла Энгфу. И эта потеря перевешивала все приобретения. Свобода не имела вкуса без Фа. Успех не имел значения. Деньги не радовали. Иногда — «неправильный был не уход. Неправильным было то, как я это сделала». Этот ответ казался самым честным. Она не должна была молчать, она не должна была ставить Энгфу перед фактом. «Я должна была сказать ей. Я должна была довериться ей. Я должна была поверить, что она поймет. Что она поддержит. Что она выберет меня, даже если это будет стоить ей неудобного разговора с Наватом». «Но я не поверила. Я не доверилась. Я испугалась и из-за этого страха разрушила самое дорогое, что у меня было».

Год спустя

Шарлотта сидела за рабочим столом в своëм новом офисе — светлом, просторном, с видом на город, и писала. Она писала письмо Энгфе. Письмо, которое, она знала, что никогда не отправит, но написать его было необходимо — как выговориться, исповедаться, выпустить яд, который копился слишком долго. «Фа, Я не знаю, прочитаешь ли ты это когда-нибудь. Наверное, нет. Наверное, это письмо останется в моем ноутбуке навсегда, как и все остальные заметки, которые я пишу тебе каждый месяц и никогда не отправляю. Я просто хочу, чтобы ты знала: я жалею. Не о том, что ушла из MGT. Об этом я не жалею. Я жалею о том, как я ушла. О том, что не сказала тебе первой. О том, что ты узнала обо всëм от Навата, а не от меня. О том, что я поставила тебя в положение, в котором ты не могла меня защитить, даже если бы хотела. Я жалею о словах, которые сказала тебе в тот вечер. Это была ложь. Ты никогда не была такой, ты всегда была больше, чем твоя карьера. Ты всегда была собой. И я любила тебя именно за это. Не за титулы, не за награды, не за статус. За тебя. За то, как ты смеешься. За то, как ты засыпаешь в моих руках. За то, как ты ворчишь, но всë равно всегда делаешь то, что я прошу. Я скучаю по тебе. Я знаю, что эти слова уже ничего не изменят. Но я всë равно хочу, чтобы ты знала — пусть даже никогда не прочитаешь. Я скучаю по тебе каждый день. Каждую минуту. Каждую чëртову секунду. Если бы я могла повернуть время вспять, я бы сделала всë по-другому. Я бы пришла к тебе, ч бы взяла тебя за руку, я бы сказала: «Фа, давай решать это вместе». Я была слишком гордой, чтобы сделать это тогда. Слишком напуганной и слишком глупой. Я знаю, что, возможно, уже слишком поздно. Что ты, возможно, уже забыла меня. Или простила и отпустила. Или встретила кого-то другого. Если так — я желаю тебе счастья. Серьëзно. Ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо из тех, кого я знаю. Но если нет… Если где-то в глубине души всë ещë есть место для нас… Если ты всë ещë думаешь обо мне иногда… Знай: я всë ещë здесь. Я всë ещë люблю тебя. И я всегда буду тебя любить. Твоя Н’Шарлотта. P.S. Я до сих пор храню твою футболку. Ту, с благотворительного марафона. Она больше не пахнет тобой, но я всë равно сплю с ней иногда. Глупо, правда?» Она перечитала письмо. Слëзы капали на клавиатуру, но она их не замечала. Палец завис над кнопкой «Сохранить». Она сохранила письмо. И заплакала впервые за долгое время не от боли, а от облегчения. Потому что признаться себе в том, что она всë ещë любит — это было страшно. «Когда-нибудь», — подумала она, закрывая ноутбук. — «Когда-нибудь я наберусь смелости и скажу ей всë это в лицо. Глядя в еë прекрасные глаза». И эта мысль — мысль о том, что когда-нибудь это «когда-нибудь» может наступить была единственным, что помогало ей засыпать по ночам.