Представление окончено

Квартира Фёдора никогда не спала. По крайней мере, так казалось со стороны — и со стороны это выглядело именно так, если смотреть на неё с улицы. За этим окном всегда горел свет, всегда мелькали тени, всегда слышались голоса, даже если окно было закрыто. Но те, кто жил внутри, знали: у этой квартиры нет тишины. У неё нет покоя. У неё есть только непрекращающийся, выматывающий, липкий хаос, который обволакивал каждого из восьми клонов с той минуты, как они переступали порог. И Фёдор терпел это. Потому что в отличие от клонов он понимал: их можно отправить обратно в Карточный мир в любой момент. Этого знания хватало, чтобы держать всех в узде. Ну, почти всех. Вару, например, было глубоко плевать на угрозы. Данте философствовал о смысле бытия и не воспринимал реальность всерьёз. А Ромео... Ромео просто улыбался. Улыбался всем, всегда и везде. Даже когда внутри было пусто. Особенно когда внутри было пусто.

***

Сегодня был именно такой день, когда пустота стала невыносимой. С утра всё пошло наперекосяк. Пик встал не с той ноги и полтора часа орал на всех, кто попадался ему под руку, обвиняя всех и вся в том что его день хреновый именно из-за них. Потом Данте затеял очередной философский спор с Куромаку, и они три часа выясняли, существует ли свобода воли, если всё предопределено колодой. Габриэль потерял своего воображаемого «друга». А Вару... Вару как обычно сидел на кухне, пил чай и с саркастичной улыбкой комментировал происходящее, подливая масла в огонь. Ромео весь день лавировал между ними, как между скалами и и делал вид, что его не раздражает этот бесконечный шум. Он улыбался. Отвечал на колкости. Смеялся, когда нужно было смеяться, и делал вид, что ему весело. Но к вечеру маска начала трещать по швам. Когда солнце за окном окончательно скрылось за крышами домов и квартиру заполнил тот особенный полумрак, в котором тени становятся длиннее, а звуки — громче, Ромео понял, что больше не может. Он просто не может находиться в этой комнате, среди этих голосов, среди этого бесконечного шума, который заполнял собой всё пространство, не оставляя места для тишины. Он тихо, стараясь не привлекать внимания, вышел из кухни, где Данте снова начал монолог о природе реальности, и юркнул в свой уголок. Маленький закуток в гостиной, который он когда-то отвоевал себе в ходе жесточайшего передела территории, сейчас казался ему единственным спасением. Там стояло старый продавленный диван, покрытый пледом — странный выбор для человека, который сам называл себя «королём», но Ромео почему-то нравилась эта домашняя, почти уютная нелепость. Торшер с оранжевым абажуром отбрасывал на стены тёплые, успокаивающие блики. На маленьком журнальном столике, который он нашёл на помойке и притащил домой, гордо высилась стопка книг в мягких обложках — стихи, в основном. Ромео любил стихи, хотя никому об этом не говорил. Ему казалось, что в этом есть что-то слишком личное, слишком настоящее, чтобы делиться этим с другими. Он опустился на диван, поджал под себя ноги, натянул плед до подбородка и уставился в одну точку. На стену, где оранжевый свет торшера играл с тенями, создавая причудливые узоры, похожие на кружево. Он смотрел на них, но не видел. Мысли были где-то далеко, за пределами этой комнаты, за пределами этой квартиры, за пределами всего этого шума и гама, который продолжал доноситься из коридора. Он так и сидел, не двигаясь, чувствуя, как внутри него разрастается та самая знакомая пустота. Она была похожа на холодную, липкую тьму, которая заполняла грудь, сжимала лёгкие, мешала дышать. Он знал это чувство. Оно приходило всегда, когда он оставался один. Когда не нужно было улыбаться. Когда маска падала, и под ней не оказывалось ничего, кроме пустоты. – Завтра будет новый день, — подумал он, машинально перебирая край пледа. — Я снова улыбнусь. Я снова буду играть свою роль. А потом снова приду сюда и буду сидеть в тишине, чувствуя, как пустота пожирает меня изнутри. Он усмехнулся собственным мыслям — горько, без тени веселья. Иногда ему казалось, что он не просто играет роль, а что этой роли уже не осталось. Что маска приросла к лицу, срослась с кожей, стала его настоящим лицом, а то, что под ней — кто он есть на самом деле — давно исчезло, растворилось в бесконечных улыбках и комплиментах, в этой бесконечной игре в любовь и дружбу, в которой он был и режиссёром, и зрителем, и единственным актёром. За стеной снова кто-то засмеялся — громко, раскатисто, на всю квартиру. Голос Пика. Он, видимо, нашёл что-то, что его развеселило. Ромео закрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь абстрагироваться от звуков. Вдох — выдох. Вдох — выдох. – Это просто шум, — сказал он себе. — Просто звуки. Они не имеют ко мне отношения. Но шум не утихал. Голоса становились громче, проникали в его пространство, заполняли его, не оставляя места для тишины. — Ромео! — раздался голос из коридора. — Ты там? Феликс. Конечно. Он всегда приходил проверять, всё ли в порядке. — Здесь, — отозвался Ромео, и голос его прозвучал ровно – без намёка на ту бурю, что бушевала внутри. Феликс заглянул в проём, держа в руках кружку с дымящимся чаем. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах мелькнула тень беспокойства — он всегда замечал это. Феликс был тем, кто видел больше других. Может быть, потому что сам был таким же. Или потому что между ними была та самая связь, которую трудно объяснить словами. — Ты как? — спросил он, входя в закуток и садясь в кресло напротив дивана. — Выглядишь уставшим. — Я устал, — честно признался Ромео, даже не пытаясь спорить. — Сегодня был долгий день. — О да, — Феликс усмехнулся, отпивая глоток чая. — Я бы тоже устал, от всего того что с нами происходит порой. Ромео слабо улыбнулся, глядя на друга. Феликс всегда был рядом. Всегда приходил, когда это было нужно. Даже когда Ромео не просил. И это одновременно успокаивало и пугало его. Потому что иногда — особенно в такие моменты — Феликс был слишком близко. Слишком хорошо видел. Слишком много знал. — Ты слишком много улыбался сегодня, — тихо сказал Феликс, глядя на него поверх кружки. — Я хоть и не против, ведь улыбатся это хорошо! Но тебя это не выматывает? Ромео моргнул, почувствовав, как что-то кольнуло внутри. Он знает. — Ты прав, — ответил он, отводя взгляд. — Выматывает. Феликс ничего не сказал на это. Он просто сидел, пил чай и молчал, давая Ромео пространство для дыхания. И это молчание было единственным подарком, который он мог сделать в этот момент. Они сидели так несколько минут. Слышно было, как за стеной Пик всё ещё продолжает свои шумные разборки с кем-то из остальных. Вару заливисто смеялся, комментируя происходящее. Голоса смешивались, создавая тот привычный гул, который заполнял квартиру. Наконец Феликс поднялся, поставил кружку на столик и посмотрел на Ромео с той самой тёплой улыбкой, которая могла бы растопить лёд в Арктике. — Я пойду, разберусь с ними, — сказал он. — А ты отдыхай. Ромео кивнул, и Феликс ушёл. Оставшись один, он снова опустился на диван, прикрыл глаза и позволил себе просто быть. Не играть роль. Не улыбаться. Просто существовать в тишине, которая снова заполнила его уголок. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Кто-то громко засмеялся. А потом наступила та особенная тишина, которая бывает только в этом странном месте, когда шум стихает, но воздух всё равно остаётся тяжёлым и плотным, пропитанным чужими голосами и чужими жизнями. Ромео открыл глаза, посидел немного, а затем начал приводить в порядок свой уголок. Это было его привычное занятие — собирать вещи, раскладывать книги, поправлять плед. Маленький ритуал, который помогал успокоиться. Он собрал разбросанные по полу журналы, сложил их в стопку, поправил занавеску, которая сбилась с карниза. И вдруг его рука наткнулась на что-то в кармане куртки. Он вытащил это и замер. Карта. Но не обычная карта из колоды, которую они иногда использовали для игры в покер в долгие вечера. Эта была другой. Чуть больше, чем стандартная игральная карта. Чуть тяжелее. На ощупь — плотный, матовый картон, чуть шершавый по краям, будто его много раз перебирали в руках. И на ней не было ни привычной масти, ни ранга, ни даже цифры. Только лицо. Улыбающееся лицо, нарисованное яркими, почти вызывающими красками. Традиционный колпак с бубенчиками, растрёпанные волосы. И улыбка. Та самая улыбка — кривая, немного безумная, но при этом совершенно очаровательная. Она была нарисована так искусно, что Ромео казалось, будто карта смотрит на него в упор и вот-вот подмигнёт. — Откуда ты здесь? — спросил Ромео вслух, и голос его прозвучал странно в тишине комнаты. Карта молчала. Он перевернул её. Обратная сторона была такой же плотной и тёплой на ощупь, но узор на ней был совершенно иным — сложное переплетение линий, которое при ближайшем рассмотрении напоминало то ли лабиринт, то ли спираль, уходящую в бесконечность. — Я точно переутомился, — пробормотал он, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Впервые за сегодня по-настоящему. — Или у меня начались галлюцинации. Так, ладно. В том или ином случае, я просто отдам карту Фёдору. Он хотел было отложить карту в сторону, вернуть на место, забыть о ней, как о случайной находке до прихода создателя, но вместо этого снова поднёс её к лицу и внимательно рассмотрел. Джокер (как было написано на карте) на карте смотрел на него в упор, и в этом взгляде было что-то неуловимо знакомое. Что-то, что заставило сердце биться быстрее. Словно Ромео уже видел эти глаза. Словно где-то глубоко в памяти, на самом дне сознания, хранился образ этого лица. И оно было связано с чем-то важным. – Нелепость какая-то, — подумал он, проводя пальцем по нарисованному колпаку. Карта не исчезала. Она лежала на его ладони, тёплая и странно живая, и Ромео всё никак не мог заставить себя положить её обратно. Вместо этого он повертел её ещё раз, рассматривая каждую деталь. Каждый штрих. Каждую тень на этом улыбающемся лице. И тут его осенило. Это ведь карта Джокера. Та самая, о которой шептались клоны. Он никогда не видел её раньше — по крайней мере, он не помнил такого, — но слышал, что она существует. Что где-то в колоде, в самом её сердце, есть карта без масти, без ранга, без правил. Карта, которая не подчиняется никому. Карта, которая существует сама по себе. И она оказалась здесь. В его руках. В этой тесной квартире, где и так было слишком много хаоса, слишком много голосов, слишком много чужих жизней, переплетённых в один тугой узел. – Ладно, — решил он, с трудом отрывая взгляд от карты и кладя её на журнальный столик, рядом с книгой стихов. — Утром разберусь вместе с Фёдором. Если это вообще не сон, конечно. Он лёг на диван, натянул плед до подбородка и прикрыл глаза. Плед пах пылью и чем-то сладковатым — может быть, старыми духами, может быть, тем самым чаем, что пил Феликс. Ромео сделал глубокий вдох, чувствуя, как усталость наконец накрывает его тёплой, вязкой волной, которая медленно, но верно утаскивает его в глубины сна. За стеной снова кто-то засмеялся — громко, раскатисто, на всю квартиру. Пик, кажется, наконец перестал злиться и нашёл повод для веселья. Феликс что-то говорил про уборку, на что Вару ответил характерным саркастичным смешком. Данте снова разговаривал с Куромаку — на этот раз о том, что такое «истинная реальность». Зонтик что-то уронил на кухне, и раздался звон разбитой посуды. Всё было привычно. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть в этой тесной, шумной, сумасшедшей квартире. И всё было так одиноко. Ромео почувствовал, как знакомая пустота снова заполняет его грудь, сжимает лёгкие, мешает дышать. Он уже почти провалился в сон, как вдруг... — Эй. Он вздрогнул, открыл глаза и сел. Сердце бешено колотилось где-то в горле. В комнате никого не было. Только оранжевый свет торшера, только тени от уличных фонарей, которые плясали на стенах странные, причудливые танцы. — Показалось, — пробормотал он, падая обратно на подушку. — Определённо показалось. Слишком много шума за день. — Не показалось. Голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая насмешливая уверенность, что у Ромео по спине пробежали мурашки. Он медленно повернул голову и уставился на карту на столике. Рисунок изображающий лицо на карте двигался. Ромео замер, не в силах отвести взгляд. Карта определённо ожила. И она же, чёрт возьми, разговаривала. — Я схожу с ума, — выдохнул он, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. — Возможно, — согласился голос из карты. — Но не от этого. Ромео осторожно, как к взрывчатке, протянул руку и взял карту. — Кто ты? — спросил он, и голос его дрогнул. Карта засмеялась. Тихо. Насмешливо. И так знакомо, что у Ромео по спине снова пробежали мурашки — и на этот раз они не исчезали. — Ты держишь в руках карту с моим лицом и именем на ней и спрашиваешь, кто я? — голос в карте звучал почти обиженно, но в нём явно слышалась усмешка. — Я Джокер. Самый главный. Самый опасный. Самый... — Безумный? — подсказал Ромео, чувствуя, как страх медленно смешивается с любопытством. — Ну, это слишком банально, — протянул голос. — Я бы сказал, самый загадочный. Самый непредсказуемый. Самый... — он сделал паузу, словно подбирая слово, — интересный. Но безумный тоже подходит. Ромео уставился на карту, пытаясь осознать происходящее. Он спит? У него жар? Это какой-то розыгрыш? — Ты настоящий? — спросил он почти шёпотом. Карта помолчала. — Если ты сейчас ущипнёшь себя, тебе будет больно, — сказал голос с той же насмешливой интонацией. — И это ничего не изменит. Так что решай сам — сон это или нет. Только, если честно... тебе ведь всё равно. Ты просто хочешь, чтобы кто-то сказал тебе что-то новое. Что-то, чего ты ещё не слышал. Да? Ромео несколько секунд смотрел на карту, затем нервно рассмеялся. Ну правда, это же просто сон. Самый странный сон в его жизни, но всего лишь сон. И раз уж он здесь, раз уж он разговаривает с картой, то можно спросить всё что угодно. — Как ты оказался у меня? — спросил он, проведя большим пальцем по краю карты. — Ты сам меня сюда принёс, — голос стал чуть мягче. — Забыл, да? Я обижен, если честно. Думал, мы подружимся. Ромео нахмурился. Он совершенно не помнил, чтобы приносил эту карту. Он вообще не помнил, чтобы видел её раньше. — Я тебя не помню. — Естественно, — голос в карте звучал доверительно, почти заговорщицки. — Меня нельзя запомнить. Я же Джокер. Я появляюсь только тогда, когда меня не ждут, и исчезаю, когда я нужен. — Это звучит как полный бред. — А я и есть бред, Розовый, — весело ответила карта. — Ты что, никогда не общался с картами? Я тебя разочаровываю. Ромео замер на мгновение, услышав это обращение. «Розовый». В этом слове было что-то одновременно насмешливое и ласковое. Как будто Джокер знал его уже очень долго. Как будто они были знакомы не один год, а всю жизнь. И в этом было что-то такое... тёплое. — Почему «Розовый»? — спросил он, не сдерживая улыбки. — Ну, во-первых, ты Король Червей. Черви — они же красные, — голос в карте звучал так, будто Джокер улыбался. — Так что Розовый. Ромео хихикнул — громче, чем планировал. Впервые за день. Впервые за неделю. Может, даже за месяц. Он начал смеяться, чувствуя, как пустота внутри начинает понемногу таять, как тёплый свет разливается по груди, заполняя собой те холодные трещины, которые он так долго носил в себе. — Ты смешной, — признался он, вытирая уголок глаза. — Я знаю. Это моя работа, — голос стал мягче, почти нежным. — А ты грустный, Розовый. Ромео замер. Улыбка медленно сползла с его лица. — Что? — Ты грустный, — повторила карта. — У тебя голос усталый. И ты слишком долго смотришь в одну точку перед сном. Я заметил. Я всё замечаю. Ромео сглотнул, чувствуя, как комок подступает к горлу. Ему вдруг стало страшно. Не от того, что карта разговаривает, а от того, что она говорит правду. Говорит то, что он так долго прятал от всех, даже от себя самого. — Я не грустный, — сказал он, отводя взгляд. — Я просто устал. В этой квартире... тут вечно шумно. Это выматывает. — Это выматывает тех, кто улыбается, когда внутри пусто, — спокойно ответила карта. — Ты устал притворяться. Я ведь тоже устаю. Но я хотя бы не притворяюсь. Ромео открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Он просто смотрел на карту, которая светилась в его руке, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, и молчал. — Ты меня не знаешь, — наконец выдохнул он. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, — ответил Джокер, и в голосе его не было насмешки. Только тихая, спокойная уверенность. — Я смотрю на тебя каждый раз. Ромео молчал, чувствуя, как внутри него что-то переворачивается. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. — Я могу тебе помочь, — тихо сказал Джокер. — Если захочешь. — Помочь? — переспросил Ромео. — С чем? — С одиночеством. Ромео не нашёл, что ответить. Он просто смотрел на карту, чувствуя, как свет разливается по груди, и молчал. За стеной всё ещё слышались голоса клонов. Но здесь, в этом маленьком уголке гостиной, впервые за долгое время было тихо. И это было хорошо. Тишина. Наконец-то настоящая тишина, которая не была заполнена чужими голосами, чужими проблемами, чужими жизнями. Только он, карта в руке, и тот странный, насмешливый голос, который, казалось, знал о нём больше, чем он сам. Но что-то внутри Ромео сжалось. Какая-то тонкая, едва уловимая тревога пробежала по спине, заставив мышцы напрячься, а дыхание — перехватить. Он слишком хорошо знал этот мир. Слишком хорошо знал, что ничего не даётся просто так. Ни улыбка. Ни доброе слово. Ни помощь. Но ничто в этой жизни не бывает бесплатным. Ромео медленно поднял голову и посмотрел на карту, которая лежала на его раскрытой ладони. Но теперь, после этих слов о помощи, после этого предложения, в улыбке на карте ему почудилось что-то иное. Что-то хищное. — Подожди, — сказал он, и голос его прозвучал настороженно, даже холодно. — Ты говоришь, что поможешь мне с одиночеством. Что я могу с тобой говорить. Что ты меня понимаешь. Это всё... звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Повисла тишина. — Розовый, — голос Джокера прозвучал мягко, почти обиженно. — Ты мне не доверяешь. Это больно. — Я не доверяю тому кого не знаю, — ответил Ромео, чувствуя, как его голос становится твёрже. — И особенно тем, кто появляется из ниоткуда и предлагает помощь, не объясняя, чего хочет взамен. Джокер рассмеялся. Но это был не тот прежний весёлый смех, который заставлял Ромео улыбаться. Этот смех звучал иначе — чуть горько, чуть устало, как будто Джокер слышал этот вопрос уже сотню раз и отвечал на него каждому, кто осмеливался спросить. — Умный мальчик, — сказал он, и в голосе его прозвучала странная смесь одобрения и печали. — Действительно умный. Он замолчал, словно собираясь с мыслями, и Ромео почувствовал, как карта в его руке стала чуть теплее. — Хорошо, Розовый, — сказал Джокер, и голос его стал серьёзным — впервые за весь их разговор. — Ты хочешь знать правду? Я скажу тебе правду. Но имей в виду, она тебе не понравится. Ромео сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает холод. Он сжал карту чуть крепче. — Говори. — Я действительно хочу тебе помочь, — начал Джокер, и в голосе его не было ни капли насмешки. — Ты страдаешь. Ты устал. Я это чувствую. И я хочу дать тебе то, что ты потерял. Тишину. Понимание. Возможность быть собой, даже если этот «ты» — это просто пустота. Ромео молчал, чувствуя, как слова Джокера проникают в него, как они касаются тех самых струн, которые он так долго прятал от всех. Слова были точными. Слишком точными. И это пугало. — Но, — продолжил Джокер, и голос его стал чуть ниже, напряжённее, — есть одно «но». Ты ведь знаешь, что такие вещи не даются бесплатно, Розовый. Это не мир грёз. Это реальность. И в реальности за всё нужно платить. Ромео замер, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Что ты хочешь взамен? Тишина. Карта на мгновение перестала подавать признаки жизни, и Ромео испугался, что Джокер исчез. Но через секунду та вновь ожила, и голос прозвучал снова — тише, чем раньше, почти шепотом. — Я хочу выбраться, Розовый. Ромео моргнул, не сразу поняв, что именно тот имеет в виду. — Выбраться? Откуда? — Из карты, — ответил Джокер, и в этом слове прозвучала такая глубокая, такая древняя тоска, что у Ромео перехватило дыхание. — Из этой тюрьмы. Из этого картонного мира, в который меня заперли так давно, что я уже забыл, как выглядит настоящий свет. Он замолчал на мгновение, и Ромео почувствовал, как карта в его руке задрожала — мелко, почти незаметно. — Я хочу выйти, Розовый. Хочу дышать настоящим воздухом. Хочу чувствовать ветер на лице. Хочу быть живым, а не просто рисунком на куске картона. Ты даже не представляешь, что такое существовать внутри карты. Всегда. Каждый день. Вечность. Слышать голоса, но не иметь возможности ответить. Видеть мир через чужие глаза. Быть... никем. Ромео слушал, чувствуя, как внутри него поднимается странное, смутное чувство, похожее на жалость. — Ты хочешь, чтобы я помог тебе выбраться из карточного мира, — медленно сказал Ромео, обдумывая каждое слово. — Ты хочешь, чтобы я освободил тебя? — Да, Розовый, — просто ответил Джокер. — Я хочу этого больше, чем ты можешь представить. Я устал быть пленником. Я устал существовать. Я хочу жить. Ромео сжал карту в ладони, чувствуя, как её края впиваются в кожу. Внутри него боролись две силы. Одна — та, которая хотела помочь, которая видела в Джокере такое же одинокое существо, как он сам. Другая — та, которая знала, что Джокер не просто так появился в его жизни. Что он не просто так заговорил с ним. Что у него была цель с самого начала. — А что будет, когда ты выберешься? — спросил он, и голос его прозвучал напряжённо. — Что ты сделаешь? Джокер помолчал. Свет в карте стал мерцать, словно он колебался, прежде чем ответить. — Я хочу отомстить, Розовый, — тихо сказал он. — Не тебе. Никогда тебе. Но тем, кто запер меня здесь. Фёдору. Остальным клонам. Всем кто знал, что я существую, и не поднял палец, чтобы помочь мне выбраться. Я не прощаю. Ромео почувствовал, как холод пробегает по его телу. От Джокера веяло не просто решимостью — веяло гневом. Древним, выжженным гневом, который копился годами. И этот гнев был направлен на всех, кто был причастен к его заточению. На Фёдора. На клонов. На него самого. — Ты хочешь причинить им боль, — сказал Ромео, и голос его дрогнул. — Я хочу, чтобы они заплатили, — поправил его Джокер, и в этом «поправил» звучала сталь. — Ты сам знаешь, что Фёдор не дурак. Он знает, что я здесь. Он знал с самого начала. И он оставил меня в этой карте, потому что ему было удобно. Потому что я был опасен. Потому что я мог всё разрушить. А теперь... теперь я хочу, чтобы он понял, что это было ошибкой. Ромео молчал, чувствуя, как воздух в комнате становится плотным, почти осязаемым. Он понимал злость Джокера. Понимал его желание отомстить. Но понимал и другое: если он поможет Джокеру, он станет соучастником. Он поможет этому существу вырваться на свободу, и последствия могут быть разрушительными. — Ты говоришь, что поможешь мне, — сказал он наконец, глядя на карту, которая светилась в его руке. — Что сделаешь меня... менее "одиноким". Но если я помогу тебе, ты причинишь боль людям, которые живут со мной в одной квартире. Которые... которые иногда бывают мне почти родными. Джокер засмеялся. Но этот смех был грустным. — Почти родными, Розовый? — переспросил он. — Правда? Ты действительно считаешь их почти родными? Или ты просто хочешь, чтобы я поверил в это? Ромео хотел возразить, но слова застряли в горле. — Ты сам сказал, что они не видят тебя, — тихо сказал Джокер. — Ты сам сказал, что ты один среди них. Что ты улыбаешься, а внутри пусто. Они не замечают этой пустоты. Они не хотят её замечать. Потому что им удобно, когда ты играешь свою роль. Но ты не хочешь больше играть. Ты устал, Розовый. Ромео отвернулся, чувствуя, как что-то жжёт его глаза. Слёзы. Они подступали, но он не мог позволить себе заплакать. Не сейчас. Не перед Джокером. — Ты просишь меня помочь тебе, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я не знаю, как. — Через тебя, — просто ответил Джокер. — Ты меня слышишь. Ты меня видишь. Ты единственный из всех, кто способен на это. Ты — моя связь с этим миром. Если ты поможешь мне, я смогу сделать шаг в реальность. Ромео снова посмотрел на карту. Лицо Джокера смотрело на него с той же насмешливой улыбкой, но теперь Ромео видел в ней что-то другое. Боль. Одиночество. Отчаяние, которое было так похоже на его собственное. — Ты не собираешься причинять мне боль? — спросил он шёпотом. Джокер засмеялся — тихо, почти ласково, но в этом смехе Ромео послышались знакомые нотки. Те самые, которые он слышал у Вару, когда тот затевал очередную интригу. Холодные. Расчётливые. — Боль? Розовый, зачем мне причинять тебе боль? — голос Джокера звучал мягко, но в нём чувствовалась сталь. — Ты же не враг мне. Ты — единственный, кто вообще способен меня услышать. Единственный, кто может стать моим голосом в этом мире. Ромео напрягся. Что-то в этих словах было не так. Что-то царапало его изнутри, заставляя насторожиться. — Ты наблюдал за нами? — спросил он, чувствуя, как по спине пробегает холод. — За всеми? — Уже несколько месяцев, Розовый, — спокойно ответил Джокер, и в голосе его не было ни капли смущения. — Я смотрю на вас всех. Я слушаю вас. Я знаю, кто есть кто. Я знаю, кто слаб, а кто силён. Кто глуп, а кто умен. Кто способен на сострадание, а кто сломается при первой же угрозе. Ромео сглотнул. Он чувствовал, как внутри него поднимается странная смесь страха и любопытства. — И что ты увидел? — Я увидел тебя, Розовый, — просто ответил Джокер. — Я увидел, как ты улыбаешься, когда внутри пусто. Как ты слушаешь их всех, хотя они тебя не слышат. Ты одинок. Ты устал. Но при этом — ты единственный, кто способен на диалог и истинные чувства. Кто способен слушать и слышать. Он замолчал на мгновение, и карта в руке Ромео снова потеплела, будто Джокер делал вдох перед важным словом. — Ты — единственный, кто сможет уговорить Фёдора, — тихо сказал он. — Единственный, кто способен до него достучаться. Ты ведь знаешь, как он к тебе относится. Лучше, чем ко всем остальным. А значит, если кто-то и сможет убедить его выпустить меня из этой карты — то только ты. Ромео почувствовал, как эти слова проникают в него, как они обволакивают его сознание. В них была логика. В них была правда. Фёдор действительно слушал его чаще, чем остальных. Фёдор действительно относился к нему иначе — как к кому-то, кто способен на большее, чем просто шум и хаос. — Ты хочешь, чтобы я поговорил с Фёдором, — сказал Ромео, и голос его прозвучал глухо. — Чтобы я убедил его освободить тебя. — Да, Розовый, — ответил Джокер, и в голосе его послышалась улыбка. — Ты всё правильно понял. Ты — моя единственная надежда. Ты — тот, кто может открыть дверь, в которую никто другой даже не постучит. Ромео молчал, чувствуя, как внутри него всё переворачивается. Он понимал, что Джокер манипулирует им. Понимал, что его используют. Но в то же время... в этих словах была и другая правда. Правда о том, что он действительно способен на большее. Что он действительно может изменить что-то. Что он не просто пустое место, играющее роль. — А если я откажусь? — спросил он, чувствуя, как его голос становится твёрже. — Если я скажу «нет»? Тишина. Карта на мгновение потемнела, и Ромео испугался, что Джокер исчез. Но через секунду свет вернулся, и голос прозвучал снова — чуть холоднее, чуть жестче. — Тогда я продолжу сидеть здесь, Розовый. В этой карте. В этой тюрьме. Я буду слушать вас всех, смотреть на вас всех и ждать. Может быть, ещё несколько месяцев. Может быть, лет. Может быть, десятилетий. Я умею ждать. Я ждал долго. Он помолчал, и Ромео почувствовал, как карта в его руке слегка вибрирует. — Но знаешь, что самое смешное? — продолжил Джокер, и в голосе его появилась та самая насмешка, которую Ромео уже начал узнавать. — Ты ведь тоже ждёшь. Ты ждёшь, когда кто-то наконец увидит тебя настоящего. Ромео сжал карту в руке, чувствуя, как её края впиваются в кожу. — Я могу дать тебе это, Розовый, — тихо сказал Джокер. — Я могу быть тем, кто увидит тебя. Не причудливого и очередного клона, коих в этой квартире много. Тебя. Я вижу тебя уже несколько месяцев. И я знаю, что ты устал быть один. Ромео молчал. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что это неправильно. Знал, что Джокер играет с ним. Но слова были такими точными. Такими болезненно точными. — И что ты хочешь взамен? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Ты уже знаешь, Розовый, — мягко сказал Джокер. — Ты поможешь мне выбраться. А я дам тебе то, чего ты так долго искал. Я буду с тобой. Я всегда буду с тобой. Ромео закрыл глаза, чувствуя, как внутри него разворачивается борьба. Он знал, что это всё неправильно. Знал, что это может плохо кончиться. Но он так устал быть один. — Хорошо, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Я согласен. — Ты серьёзно? — голос Джокера дрогнул — впервые за весь разговор. В нём послышалось что-то, похожее на удивление. Или на надежду. Ромео открыл глаза и посмотрел на карту. Лицо Джокера улыбалось ему, но в этой улыбке теперь было что-то ещё. Что-то тёмное и глубокое, что пряталось за маской безумия. — Я согласен, — повторил он, и голос его стал твёрже. — Я помогу тебе. Но я хочу знать, что ты не сделаешь ничего... слишком ужасного. Я хочу знать, что никто из клонов не пострадает. Джокер помолчал. Свет в карте стал холоднее, и Ромео показалось, что он слышит, как где-то далеко, в самом центре этой карты, что-то треснуло. — Я не могу обещать, что они не пострадают, Розовый, — тихо сказал он. — Но я обещаю, что не убью их. По крайней мере, если не будет крайней необходимости. Это всё, что я могу тебе дать. Ромео сглотнул, чувствуя, как внутри него разрастается то самое чувство, которое он так боялся признать. Предчувствие. Чувство, что всё это не кончится добром. Что он только что подписался на что-то, что изменит его жизнь навсегда. Но он уже не мог остановиться. — Договорились, — сказал он, сжимая карту в руке. — Я помогу тебе выбраться. А ты... ты поможешь мне быть собой. Хотя бы иногда. — Договорились, Розовый, — тихо ответил Джокер, и в голосе его снова появилась та самая насмешливая улыбка. — Договорились. Карта замолчала. Голос исчез. Ромео смотрел на карту в своей руке, чувствуя, как она остывает, становится просто картой. Обычным куском картона. Но он знал, что это не так. Где-то в глубине его сознания, где-то на границе сна и реальности, Джокер ждал его. Он всегда будет ждать.