Представление окончено

Сознание ускользало медленно, как вода, уходящая сквозь пальцы — сначала тепло, потом прохладно, а затем и вовсе холодно, оставляя после себя лишь ощущение пустоты, которое заполнялось чем-то новым, незнакомым, тревожным. Ромео чувствовал, как реальность тает, как голос Пика, смех Вару, философские монологи Данте и много кто ещё становятся всё тише, всё дальше, пока не превращаются в едва уловимый шелест где-то на границе восприятия — словно кто-то убавляет громкость радио, пока не остаётся только белый шум, а затем и он исчезает. А затем наступила та самая тишина, которая бывает только в снах. Глубокая, бархатистая, обволакивающая, словно он провалился в тёплое одеяло из облаков, которое окутало его со всех сторон, не оставляя ни щёлочки для реальности. Тишина была настолько плотной, что он слышал биение собственного сердца — глухое, ритмичное, как барабанная дробь, которая отсчитывала секунды до чего-то неизбежного. Он чувствовал, как воздух становится гуще, как пространство вокруг него меняется, трансформируется, превращаясь во что-то иное, чуждое, но в то же время странно притягательное. И в этой тишине он открыл глаза. Первое, что он увидел, — это свет. Мягкий, тёплый, золотистый, который струился откуда-то сверху, отражаясь от множества маленьких зеркал, развешанных по стенам. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться, и понял, что сидит в кресле. В старом, массивном кресле с высокой спинкой, обитой потёртым бархатом вишнёвого цвета — настолько старом, что бархат местами вытерся до блеска, обнажая светлую основу под ним, а кое-где и вовсе протёрся до дыр, сквозь которые проглядывала набивка, похожая на старую, пожелтевшую вату. Кресло скрипело при каждом малейшем движении, издавая тот особенный звук, который бывает только у очень старой мебели — скрип, пропитанный временем и чужими жизнями. Перед ним стоял большой овальный стол, заваленный какими-то баночками, кисточками, тюбиками и палитрами, от которых пахло сладковатой пудрой и старой косметикой — запах был настолько сильным, что казалось, будто он проник в каждую пору его кожи, въелся в волосы, в одежду, в самое сознание. А над столом висело огромное зеркало в резной деревянной раме — настолько массивной, что она казалась скорее троном для отражения, чем простым предметом интерьера. Резьба на раме изображала шутов, которые танцевали, кувыркались, смеялись, и их лица были такими живыми, что Ромео на мгновение показалось, будто они шевелятся, подмигивают ему, переглядываются между собой. В этом зеркале он видел своё отражение. Но это был не он. Вернее, это был он, но не тот, которого он привык видеть каждый день. Не тот Ромео с розовыми волосами и кокетливым взглядом. Этот Ромео выглядел иначе. Совершенно иначе. Он выглядел так, будто его создали заново — как куклу, как марионетку, как персонажа, который только что сошёл со страниц старой сказки. Его лицо было покрыто белым гримом — ровным, плотным, почти фарфоровым, таким гладким, что казалось, будто по нему прошлись мелкой наждачной бумагой, а затем покрыли слоем дорогого воска, доведя до идеального блеска. Грим лежал идеально, без единой трещинки или неровности, словно его наносил настоящий мастер своего дела — тот, кто знал каждый изгиб его лица, каждую морщинку, каждую тень. Губы были накрашены ярко-красной помадой — небрежно, с чуть заметным выходом за контур, что делало улыбку слегка неестественной, почти как у куклы. Краска была маслянистой на вид, и Ромео чувствовал её вкус на языке — сладковатый, чуть горьковатый, как старые конфеты, которые долго лежали в шкафу. Брови были подведены чёрным карандашом, придавая лицу выражение вечного удивления, а на веках красовались розовые тени — мягкие, перламутровые, они переливались при каждом движении, отбрасывая на скулы нежные блики, которые делали его глаза то ярче, то тусклее, словно он сам менялся в зависимости от освещения. Глаза обвели чёрными стрелками, которые уходили далеко к вискам, делая взгляд одновременно и игривым, и почти болезненно пронзительным — таким, что казалось, он видит не только внешнее, но и внутреннее, всё то, что прячется за маской. На щеках — два аккуратных круга румян, ярко-розовых, почти малиновых, которые горели на белом фоне, как два маленьких фонарика в ночи, привлекая внимание, заставляя смотреть только на них. Он был загримирован. Как шут. Как тот, кто должен развлекать публику, даже если внутри у него всё перевернулось, даже если внутри него — только пустота и холод. Ромео медленно поднял руку и коснулся лица. Пальцы встретили гладкую поверхность грима — она была сухой, немного шершавой на ощупь, и пахла сладковато, чем-то напоминающим ваниль и старую косметику, смешанную с пылью и временем. Он провёл пальцами по щеке, и грим не осыпался, не потрескался — он держался на удивление прочно, как вторая кожа, въевшаяся в поры. На кончиках пальцев остался едва заметный след — бледно-белый, почти прозрачный, как память о прикосновении, которое уже почти стёрлось из реальности. — Что за... — начал он, но голос прозвучал глухо, будто из-под воды, словно звук проходил через плотную вату, теряя свою силу и чёткость. Он перевёл взгляд на отражение и только тогда заметил, что его одежда тоже изменилась. На нём не было привычной лимонной рубашки, которую он носил в квартире. Вместо этого на нём был костюм, который невозможно было назвать ни королевским, ни шутовским — это была странная, пугающая смесь того и другого, словно кто-то взял два совершенно разных мира и склеил их воедино грубой нитью, не заботясь о том, что получится в итоге. Красный плащ, расшитый золотыми нитями и украшенный меховой оторочкой из белого, пушистого меха, спадал с плеч тяжёлыми складками, напоминая мантию короля, который забыл, что он уже не правит. Мех был мягким на ощупь, и Ромео чувствовал его тепло даже сквозь плотную ткань куртки. Но под плащом виднелась куртка в розово-желтую полоску — классический шутовской наряд, украшенный маленькими бубенчиками, которые при малейшем движении издавали едва слышный, но отчётливый звон. Бубенчики были старыми, с потускневшей позолотой, но они звенели чисто и ясно, как колокольчики на шее кота. На груди красовалось вышитое сердце — символ Черви — но оно было перечёркнуто тремя диагональными линиями, словно кто-то зачеркнул его в насмешку, в жестокую шутку над тем, кем он был раньше. На ногах — высокие кожаные сапоги с загнутыми носами, тоже украшенные бубенчиками, которые звенели при каждом шаге. А на голове... на голове была корона. Но не та, которую он носил раньше. Не элегантный венец, символизирующий власть. Эта корона была массивной, сделанной из тёмного, почти чёрного металла, и украшенной теми же бубенчиками, что звенели на его куртке. Она сидела на его голове немного криво, и Ромео чувствовал её тяжесть — она давила на виски, заставляя голову слегка клониться вперёд, и края её впивались в кожу, оставляя едва заметные красные следы. Металл был холодным, и этот холод проникал в его кожу, в его мысли, в его душу, заставляя его чувствовать себя пленником в собственном теле. — Что... — повторил он, пытаясь подняться. Но в тот момент, когда он попытался встать, он услышал шорох. Множество маленьких ножек, быстро перебирающих по деревянному полу, цокающих, как стайка мышей, бегущих по паркету в поисках укрытия. Он повернул голову и увидел, как из-под стола, из-за кресел, из-за штор, из всех возможных щелей, из самой тьмы, что пряталась в углах этой комнаты, выбегают они. Маленькие деревянные куклы. Их было несколько — может быть, пять, может быть, семь, может быть, даже десять, он не мог сосчитать точно, потому что они двигались слишком быстро, мелькая разноцветными пятнами, словно стая испуганных птиц. Они были крошечными, ростом не больше его ладони, и каждая из них была одета в пёстрый шутовской наряд. Разноцветные колпаки с бубенчиками, яркие курточки, смешные штанишки, маленькие башмачки с загнутыми носами. Их лица были нарисованы яркими красками — красные щёки, широкие улыбки, огромные чёрные глаза, которые смотрели на него с каким-то странным, почти человеческим выражением. Казалось, они знали его. Казалось, они ждали его. Казалось, они были частью этого сна, этого места, этого театра, в котором он оказался. Куклы суетились вокруг него, словно маленькие парикмахеры перед важным выходом. Одна из них — в синем колпаке с жёлтым бубенчиком — держала в руках маленькую кисточку и белую баночку, из которой доносился тот самый сладковатый запах грима. Другая, чуть толще, в красной курточке, сжимала в руках ярко-красную помаду — той самой, что была у него на губах. Третья, в зелёном колпаке, держала пуховку и смотрела на его лицо с довольным выражением, будто оценивая результат своей работы, как художник, который только что закончил свой шедевр и теперь любуется им в свете лампы. Четвёртая, самая маленькая, с огромными пуговицами вместо глаз, поправляла ему воротник, пытаясь застегнуть крючок, который никак не поддавался её крошечным деревянным пальцам. Пятая держала в руках маленькое зеркальце и показывала ему его отражение с разных ракурсов, будто проверяя, хорошо ли выглядит его лицо. Шестая, в жёлтом колпаке, что-то напевала себе под нос — тихую, старую мелодию, которую Ромео не мог узнать, но которая казалась ему странно знакомой, будто он слышал её в детстве, в другой жизни. — Вы... — Ромео открыл рот, не зная, что сказать. Кукла с кисточкой сделала шаг вперёд, низко поклонилась, словно кланяясь перед королём, а затем все они одновременно развернулись и побежали прочь, растворяясь в полумраке за креслом. Их маленькие ножки быстро застучали по деревянному полу, и через несколько секунд они исчезли, оставив после себя только тишину, слабый запах старого дерева и грима, да несколько маленьких следов от башмачков на пыльном полу — следов, которые медленно исчезали, словно их стирало невидимое дыхание времени. Ромео сидел неподвижно, глядя в зеркало и пытаясь осознать происходящее. Он был в каком-то странном месте. В какой-то странной комнате, которая напоминала гримёрку старого театра — с облупившимися стенами, с пыльными занавесками на окнах, с множеством зеркал в резных рамах, в которых отражались бесконечные коридоры отражений, уходящие в бесконечность. Он был загримирован как шут. Он был одет как король-шут. И вокруг него бегали деревянные куклы, которые нанесли ему этот грим, этот макияж, который делал его лицо чужим. — Это сон, — сказал он вслух, и голос его прозвучал громче, чем он ожидал, но всё равно глухо, как из-под воды. — Это просто сон. Он хотел ущипнуть себя, но в тот момент, когда он поднёс руку к лицу, где-то над ним раздался голос. Громкий, раскатистый, усиленный динамиками, которые, казалось, были встроены в каждую стену, в каждый угол этого странного пространства. Динамики были старыми, с потрескавшимися сетками, из которых доносился лёгкий шипящий звук, словно они работали уже много лет и никогда не выключались. — ДАМЫ И ГОСПОДА! Ромео вздрогнул и поднял голову. Вокруг него не было стен — только зеркала и полумрак, но звук шёл отовсюду, будто он находился внутри огромного зала, и динамики были встроены в каждый угол этого пространства. Он чувствовал вибрацию в полу, в кресле, в собственном теле, будто звук проходил сквозь него, оставляя после себя лёгкое покалывание в кончиках пальцев. — ВРЕМЯ АНТРАКТА ОКОНЧЕНО! — продолжал голос. В нём слышалась та самая насмешливая интонация, которую Ромео уже начал узнавать — та, что принадлежала Джокеру, та, что проникала в сознание, оставляя после себя странное послевкусие. — ПРИГЛАШАЮ ВСЕХ ЗАНЯТЬ СВОИ МЕСТА! ПРЕДСТАВЛЕНИЕ НАЧИНАЕТСЯ! Звук аплодисментов. Тысячи рук, хлопающих одновременно, — они доносились из ниоткуда, но были такими реальными, такими громкими, что Ромео на мгновение показалось, будто он находится в центре огромного циркового шатра, заполненного тысячами зрителей. Он мог почти видеть их — эти лица, эти глаза, эти улыбки, направленные на него, ожидающие от него чего-то, чего он сам не мог понять. Он чувствовал их взгляды, их ожидание, их голод, который был направлен на него, на его маску, на его грим, на его роль. Он был в центре внимания. Он был тем, на кого смотрят. Он был шутом, который должен развлекать публику, даже если внутри у него всё перевернулось. Он встал, чувствуя, как бубенчики на его куртке и плаще мелодично звенят, создавая странную, почти гипнотическую музыку, которая разносилась по комнате, отражаясь от зеркал многократным эхом. Ромео сделал шаг вперёд, к двери, которую он только что заметил в стене. Она была массивной, деревянной, с резными узорами, изображающими шутов в разных позах — они танцевали, кувыркались, смеялись, падали, вставали, и их лица были такими живыми, что казалось, будто они смотрели на него, ждали его, приглашали его войти. Дверь была слегка приоткрыта, словно приглашая его войти в этот мир, который ждал его. Он толкнул дверь и вышел из гримёрки. И замер. Перед ним открылся огромный цирковой шатёр. Его купол уходил высоко вверх, теряясь в полумраке, где поблёскивали звёзды — ненастоящие, нарисованные, но такие яркие, что казались живыми, настоящими, словно кто-то вырезал их из ночного неба и приклеил к тканевому верху шатра. По кругу шатра тянулись ряды пустых зрительских мест — мягкие кресла, обитые красным бархатом, с золотыми подлокотниками, которые поблёскивали в свете лампочек. Кресел было так много, что Ромео не мог сосчитать их — они уходили вверх, ярусами, всё выше и выше, теряясь в темноте купола. Над ними горели тысячи разноцветных лампочек — красные, синие, зелёные, жёлтые, фиолетовые, оранжевые — они мерцали, создавая ощущение праздника, ощущение того самого карнавала, который Ромео так хорошо знал и одновременно так сильно ненавидел. Лампочки мигали, переливаясь, отбрасывая на стены шатра причудливые тени, которые танцевали, двигались, жили своей собственной жизнью. Пол был усыпан опилками, и каждый шаг оставлял на них следы, которые тут же исчезали, словно их стирало невидимое дыхание. Опилки пахли деревом и пылью — тем особенным запахом, который бывает только в цирках, старых цирках, в которых выступали ещё до того, как мир стал таким, каким он был сейчас. В центре шатра находилась арена — круглая, огороженная низким барьером, на котором были нарисованы те же самые шуты, что и на дверях гримёрки. Они танцевали на барьере, их лица были весёлыми, но в их глазах Ромео видел что-то странное — что-то, что напоминало ему о его собственном отражении. Над ареной висели кольца — три металлических обруча, закреплённых на разных высотах, и на них, перелетая с одного на другое, словно акробат, который разминается перед выступлением, сидел... Джокер. Он был не тем, кого Ромео видел в зеркале. Он был другим. Совсем другим — тем самым, с карты, которую Ромео держал в руках каждый вечер, которую он сжимал в ладони, чувствуя её тепло, её пульс, её дыхание. Он был одет в зелёно-голубой костюм, который искрился в свете лампочек тысячами мелких блёсток, отражая свет, словно поверхность воды в солнечный день. На его голове был классический колпак — зелёно-голубой, с тремя пиками, на каждом из которых болтался маленький бубенчик. Когда Джокер двигался, бубенчики звенели — мелодично, почти музыкально, создавая ту самую музыку, которую Ромео слышал ещё в гримёрке. Лицо его было белым, но не от грима — скорее, это была естественная бледность, которую трудно было списать на что-то другое, кроме как на долгое заточение в карточном мире. Глаза были синими, пронзительными, с вертикальными зрачками, как у кота, которые следили за каждым движением Ромео, за каждым его вздохом, за каждым его шагом. И вокруг глаз — тёмные круги, словно он не спал много ночей подряд, и это придавало его взгляду что-то одновременно усталое и безумное, что-то, что заставляло Ромео чувствовать себя одновременно и в безопасности, и в опасности. Джокер сидел на верхнем кольце, болтая ногами, и, казалось, скучал. Он перебирал бубенчики на колпаке, издавая тихий, почти незаметный звон, и смотрел куда-то в пространство, не замечая Ромео. Он выглядел так, будто делает это каждый день — сидит на кольце, ждёт зрителей, скучает, считает минуты до конца представления. Как цирковой артист, который уже столько раз выступал, что представление перестало приносить радость, стало просто работой, рутиной, обязанностью. Ромео стоял у входа в шатёр, не решаясь сделать шаг вперёд, и просто смотрел. Ему казалось, что он видит сон внутри сна. Что всё это — просто плод его воображения, уставшего от одиночества и постоянного шума в квартире. Но всё вокруг было таким реальным — запах опилок, слабый аромат попкорна, смешанный с запахом старого дерева и пыли, и этот звон колокольчиков, который, казалось, проникал в самую душу, заставляя сердце биться быстрее. А затем Джокер заметил его. Он поднял голову, и его синие глаза встретились с глазами Ромео. Улыбка на его лице стала шире — если это вообще было возможно — и Ромео увидел, как Джокер плавно, почти невесомо, спускается с кольца. Он не прыгал, не летел — он просто парил в воздухе, перелетая с одного кольца на другое, пока не оказался на арене. Его движения были такими лёгкими, такими грациозными, что казалось, будто он не касается пола, а скользит над ним, как тень, как призрак. А затем он легко, будто танцуя, соскользнул на пол и направился к Ромео, и его колпак с бубенчиками звенел при каждом шаге, создавая ту самую музыку, которая звучала в его голове. — Ну наконец-то! — воскликнул Джокер, подходя к нему и бодро хлопая его по плечу так, будто они были знакомы тысячу лет — так, как хлопают старые друзья, которые не виделись целую вечность. — А я уж думал, ты застрял в гримёрке. Эти куклы — они такие дотошные, когда дело касается грима. Они обожают свою работу. Прямо фанатики. Ромео сглотнул, глядя в это лицо с вертикальными зрачками, которые сузились, когда Джокер приблизился. Он чувствовал тепло от прикосновения Джокера — странное, почти живое, которое проходило через плотную ткань плаща, через куртку, через кожу, и разливалось по телу, заставляя сердце биться быстрее. — Ты... — начал он, но голос его сорвался. — Я, — Джокер кивнул, улыбнувшись той самой широченной улыбкой. — Я собственной персоной. Он повернулся, показывая на свой костюм, и Ромео заметил, что в руке у него действительно был небольшой жезл — длиной с его предплечье, украшенный теми же красно-зелёными узорами, что и его костюм. На конце жезла болтался маленький бубенчик, который звенел при каждом движении, и этот звон отдавался эхом в его груди. — Ну как тебе, Розовый? — спросил Джокер, наклоняя голову набок, и его колпак с бубенчиками зазвенел. — Каково это — быть настоящим шутом? Ромео медленно перевёл взгляд с Джокера на своё отражение в одном из зеркал, висящих на стене шатра. Там стоял он — шут с короной, белый грим, розовые тени на веках, красные губы, которые были накрашены так, что казались ненастоящими. И он понял, что Джокер прав. Он был шутом. Теперь не только по роли, но и по внешности. Он был тем, кого должен был играть, и это пугало его больше, чем он готов был признать. — Я не знаю, — честно ответил он, чувствуя, как голос его дрожит. — Я ещё не привык. Джокер рассмеялся — тихо, звеняще, и Ромео почувствовал, как в этом смехе нет насмешки. Только странная, почти тёплая радость, которая, однако, не достигала его глаз. Взгляд Джокера оставался холодным, изучающим, оценивающим. — Привыкнешь, — сказал он, снова хлопая Ромео по плечу, на этот раз чуть крепче, будто проверяя, настоящий ли он. — Ты же теперь не просто король. Ты — король-шут. Самое интересное сочетание в этой колоде. Могу поспорить, таких больше нет нигде. Он повернулся и пошёл по опилкам к арене, жестом приглашая Ромео следовать за ним. Его зелёно-голубой костюм искрился в свете лампочек, и Ромео на мгновение показалось, что Джокер светится изнутри — каким-то странным, призрачным светом, который не имел источника. — Ну что, Розовый, — сказал Джокер, не оборачиваясь, и голос его звучал громко и чисто, как звон колокольчика. — Мы тут с тобой вроде как договорились. Ты помогаешь мне выбраться, я помогаю тебе с одиночеством. Но давай сразу расставим точки над «i». Чтобы не было потом недопонимания. Я ненавижу недопонимания, они всё портят. Он подошёл к арене, легко перепрыгнул через барьер и оказался в центре круга. Он встал на носок одной ноги, вытянул руки в стороны, словно принимая аплодисменты, и покружился на месте, создавая вихрь из блёсток и света. Бубенчики на его костюме звенели, создавая музыку, которая заполняла всё пространство шатра. Ромео шагнул вперёд, чувствуя, как опилки хрустят под его сапогами. Он остановился у барьера, глядя на Джокера, который замер в центре арены, глядя на него с той самой улыбкой, которая скрывала больше, чем показывала. — Что значит «расставить точки над «i»? — спросил Ромео, чувствуя, как внутри него нарастает тревога. — Это значит, Розовый, — Джокер сделал шаг вперёд, и его лицо оказалось совсем близко, — что я хочу, чтобы ты понимал, на что соглашаешься. Я Джокер. Я не просто шут. Я — хаос. Я — непредсказуемость. Я — то, что нельзя контролировать. Я — то, что ломает все правила, все границы, все рамки. И когда я выберусь из этой карты... Он замолчал, и его вертикальные зрачки расширились, став почти чёрными. — Когда ты выберешься? — переспросил Ромео, чувствуя, как воздух становится плотным. — Когда я выберусь, — повторил Джокер, делая паузу, которая длилась слишком долго, — я сделаю то, что должен сделать. Я не могу сказать тебе, что именно. Потому что я сам не знаю. Может быть, я просто уйду. Может быть, я останусь. Может быть, я разрушу всё, что ты знаешь. А может быть, я создам что-то новое на руинах старого. Он снова улыбнулся, и его улыбка стала почти нежной. — Я не знаю, Розовый. Я действительно не знаю. Я — хаос. Я не планирую. Я действую по наитию. И иногда это приводит к хорошим вещам. А иногда — к плохим. Но я никогда не делаю этого намеренно. По крайней мере, не с теми, кто мне дорог. Ромео сглотнул, чувствуя, как слова Джокера проникают в него, как они обволакивают его сознание, оставляя после себя странный осадок. — Ты говоришь так, будто я должен тебя бояться, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не бояться, — поправил его Джокер, подходя ближе и кладя руку ему на плечо. — Понимать. Понимать, что я не предсказуем. Что я могу сделать что угодно. И что иногда, помогая кому-то, мы не знаем, куда это нас приведёт. Он посмотрел на Ромео с тем самым выражением, которое Ромео уже начинал узнавать — одновременно и ласковым, и холодным. — Ты всё ещё хочешь помочь мне, Розовый? — спросил он, и в голосе его послышалась странная, почти искренняя нотка. — Даже зная, что я могу принести хаос в твою жизнь? Ромео смотрел в эти синие глаза и чувствовал, как внутри него борется страх и доверие, холод и тепло, реальность и сон. Он знал, что Джокер опасен. Он знал, что он манипулирует им. Он знал, что это не кончится добром. Но он также знал, что в этом странном, безумном, пугающем существе было что-то, что заставляло его чувствовать себя живым. Что-то, что напоминало ему о том, что он не один. — Да, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я всё ещё хочу помочь тебе. Джокер улыбнулся — и в этой улыбке Ромео увидел что-то, что заставило его сердце биться быстрее. Что-то тёмное и глубокое, что пряталось за маской безумия. Что-то, что говорило ему: «Ты сделал правильный выбор. Но правильный не значит безопасный». — Тогда идём, — сказал Джокер, поворачиваясь и указывая жезлом на арену. — Шоу начинается. Ромео шагнул вперёд, чувствуя, как бубенчики на его плаще мелодично звенят в такт его движению. Он шёл за Джокером, глядя на его зелёно-голубой костюм, который искрился в свете лампочек, и чувствовал, как внутри него разливается странное, почти забытое чувство. Он не был один. И это было одновременно и утешительно, и пугающе. Где-то в глубине шатра, в темноте, которая пряталась за рядами пустых кресел, Ромео показалось, что он слышит шёпот. Тысячи голосов, которые шептали: «Он придёт. Он освободится. И тогда всё изменится». Но он не мог понять, были ли эти голоса реальными или просто игрой его воображения. Он только знал, что теперь, когда он сделал этот шаг, пути назад не было. Ромео сделал шаг вперёд, переступая через барьер арены, и его сапоги утонули в опилках. Они хрустели под ногами, издавая тот особенный звук, который бывает только в цирках — сухой, шелестящий, будто кто-то сыпал песок на деревянный пол. Он шёл за Джокером, чувствуя, как бубенчики на его плаще звонят в такт каждому его движению, создавая странную, почти гипнотическую мелодию, которая вплеталась в звуки шатра — в тихое потрескивание лампочек, в далёкое эхо пустых кресел, в собственное дыхание, которое вдруг стало слишком громким в этой неестественной тишине. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то, чтобы спросить, что же значит это «шоу начинается», как вдруг Джокер остановился. Он замер в центре арены, поднял руку и щёлкнул пальцами. Звук был резким, громким, он разнёсся по всему шатру, отражаясь от стен многократным эхом. И в тот же миг всё исчезло. Голоса. Тысячи голосов, которые шептали где-то в темноте, стихли мгновенно, будто кто-то выключил звук. Аплодисменты, которые Ромео слышал ещё секунду назад, растворились в воздухе, оставив после себя только тишину — глубокую, плотную, почти осязаемую. Лампочки над головой перестали мерцать, застыв в ровном, холодном свете, который делал шатёр ещё более пустым и безжизненным. Даже воздух стал другим — он перестал двигаться, застыл, словно затаил дыхание, ожидая чего-то. Ромео замер, чувствуя, как мурашки пробегают по его спине. Он оглянулся вокруг, и только тогда заметил, что зал, который секунду назад казался полным теней и голосов, теперь был совершенно пуст. Ряды кресел уходили вверх, в темноту, и ни одно из них не было занято. Ни тени. Ни звука. Только он и Джокер стояли на пустой арене, окружённые бесконечным пространством пустоты. Джокер, словно не замечая произошедшего, тяжело вздохнул и рухнул на опилки, садясь прямо на пол. Он скрестил ноги, и откинулся назад, опираясь на руки, запрокинув голову и глядя вверх, на потолок шатра, который терялся в полумраке. — Уф, — выдохнул он, и голос его прозвучал громко в тишине. — Надоело. Честное слово, надоело. Эти голоса, эти зрители, эти аплодисменты... Иногда я просто хочу тишины. Он повернул голову и посмотрел на Ромео, который всё ещё стоял у входа на арену, не решаясь сделать ещё шаг. — Ну что ты стоишь? — спросил Джокер с лёгкой усмешкой в голосе. — Иди сюда. Не бойся, я не кусаюсь. Ну, по крайней мере, не сегодня. Ромео медленно шагнул вперёд, чувствуя, как опилки хрустят под его сапогами. Он подошёл к Джокеру и, немного поколебавшись, опустился на пол рядом с ним. Плащ тяжело упал вокруг него, образуя на опилках красное пятно, которое выделялось на фоне серо-жёлтой поверхности. — Что ты сделал только что? — спросил он, глядя на Джокера с настороженным любопытством. Джокер усмехнулся, не поворачивая головы. Он продолжал смотреть вверх, на тёмный купол шатра, где бледно мерцали нарисованные звёзды, и его профиль на фоне этого тёмного неба казался почти красивым — если не считать безумной улыбки, которая застыла на его лице. — Это сон, Розовый, — сказал он, и в голосе его прозвучала странная смесь гордости и усталости. — Здесь я могу всё. Я могу создавать голоса, зрителей, аплодисменты — и я могу заставить их исчезнуть одним щелчком пальцев. Это моя маленькая игра. Иногда я хочу, чтобы вокруг меня был шум, чтобы я чувствовал себя живым. А иногда... иногда я просто устаю. Он повернул голову и посмотрел на Ромео. Его синие глаза с вертикальными зрачками сверкнули в полумраке, и Ромео почувствовал, как его сердце на мгновение пропустило удар. — Ты устал от голосов, — тихо сказал Ромео, и это был не вопрос, а утверждение. — Ты устал быть тем, кого все ждут. Тем, кто должен развлекать. Тем, кто должен быть всегда весёлым, всегда безумным, всегда предсказуемо непредсказуемым. Джокер замер. Его улыбка на мгновение дрогнула, и Ромео увидел, как в его глазах мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Что-то похожее на удивление. Или на боль. — Ты умный, Розовый, — сказал он, и голос его стал чуть тише, чуть мягче. — Действительно умный. Это одновременно и хорошо, и плохо. Потому что умные люди всегда видят больше, чем нужно. И это их пугает. Он замолчал, глядя на Ромео с тем же выражением, которое Ромео уже начал узнавать — смесь интереса и оценки, будто Джокер видел в нём не просто партнёра, а что-то большее, что-то, что он хотел понять и использовать. — Но ты не ответил на мой вопрос, — сказал Ромео, чувствуя, как его голос становится твёрже. — Что ты сделал только что? — Ах, Розовый, — Джокер рассмеялся, но смех его был тихим, почти грустным. — Я просто захотел тишины. И тишина пришла. Всё просто. В этом мире я — бог. Маленький, безумный, но всё же бог. И если я хочу, чтобы голоса исчезли, они исчезают. Если я хочу, чтобы они вернулись, они возвращаются. Это моя единственная власть в этом мире. Единственная, которая у меня есть. Он поднял руку и посмотрел на свою белую перчатку, которая слегка светилась в полумраке. — Здесь я контролирую всё, — продолжил он, и голос его стал глубже, серьёзнее. — Но только здесь. А там... там, в реальном мире, я никто. Я просто карта. Просто кусок картона, который может лежать на столике годами, и никто не обратит на меня внимания. Ромео смотрел на него, чувствуя, как странная жалость просыпается где-то в его груди. Он понимал, что Джокер говорит ему не всё. Он понимал, что в этих словах есть ложь, есть манипуляция, есть игра. Но в них была и правда. Настоящая, глубокая правда о том, что значит быть одиноким, быть запертым, быть тем, кого никто не видит. — Ты говорил, что хочешь узнать меня получше, — сказал он, нарушая тишину. — Ты вроде говорил, что мы — напарники. Но ты всё ещё не сказал мне, кто ты на самом деле. Ты просто... уходишь от ответа. Джокер повернулся к нему, и в его глазах мелькнула искра интереса. Он подался вперёд, опираясь на жезл, и его лицо оказалось совсем близко. — А кто я на самом деле, Розовый? — спросил он, и голос его стал тихим, почти интимным. — Ты хочешь знать? Хорошо. Я — тот, кого забыли. Я — тот, кого оставили умирать в одиночестве, когда я был нужен. Я — это всё, что осталось от человека, которого предали. Ромео сглотнул, чувствуя, как дыхание перехватывает. — Ты был человеком? — спросил он шёпотом. Джокер улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёмное и болезненное. — Я был человеком, Розовый. Давно. Очень давно. Но это уже не имеет значения. Теперь я — шут. Я — тот, кого можно использовать и выбросить. Но я не хочу больше быть просто обычным клоном, заточенным в карте. Я хочу быть тем, кого видят. Тем, кого слышат. Тем, кого уважают. Он откинулся назад, снова глядя вверх, на купол шатра. — И я думаю, что ты тоже хочешь этого, Розовый. Ты хочешь, чтобы тебя видели. Настоящего тебя, а не ту маску, которую ты носишь каждый день. Ты хочешь быть кем-то большим, чем просто клон. Ромео почувствовал, как его дыхание становится поверхностным. Слова Джокера проникали в него, как иглы, как острые тонкие иглы. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Джокер повернул голову и посмотрел на него с той самой улыбкой, которая скрывала больше, чем показывала. — Ты думаешь, они любят тебя, Розовый? — спросил он, и голос его стал холодным, почти жестоким. — Эти клоны? Этот Фёдор? Они видят в тебе только то, что хотят видеть. Они видят красивую картинку. Душу компании. Они не видят тебя. Они не хотят видеть тебя. Ромео сжал кулаки, чувствуя, как внутри него поднимается странная, горячая волна. — Ты не знаешь их, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты не знаешь, что они чувствуют. — О, я знаю, — мягко ответил Джокер, и в его голосе появились нотки участия, почти сочувствия. — Я знаю, что Феликс считает тебя другом, но он не видит, что ты плачешь по ночам. Я знаю, что Вару смеётся над тобой, когда ты думаешь, что никто не слышит. Я знаю, что Фёдор использует тебя. Все они используют тебя, Розовый. Ты для них — удобная игрушка. Красивая. Блестящая. Но игрушка. Ромео хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко внутри он знал, что Джокер прав. Он знал, что его отношения с другими клонами были поверхностными. Что никто не знал о его настоящих чувствах, о его страхах, о его одиночестве. — Я могу дать тебе больше, — сказал Джокер, и голос его стал почти гипнотическим. — Я могу дать тебе то, чего они никогда не смогут дать. Я могу дать тебе свободу. Я могу дать тебе силу. Я могу сделать тебя совершенным. Ромео посмотрел на него, чувствуя, как внутри него всё переворачивается. — Совершенным? — переспросил он. — Что ты имеешь в виду? — Ты — не просто клон, Розовый, — сказал Джокер, вставая и начиная ходить вокруг него, как хищник вокруг добычи. — Ты — Червовый Король. Ты — один из старших. Ты — тот, кто может стать больше, чем просто частью этой семьи. Ты можешь стать... всем. Он остановился и наклонился к Ромео, его лицо оказалось совсем близко, и Ромео чувствовал его дыхание на своей щеке. — Если ты поможешь мне выбраться, я сделаю тебя сильнее, — сказал он, и в голосе его послышались почти шёпот. — Мы станем командой. Мы станем союзниками. Мы станем... как Ромео и Джульетта. Только у нас не будет трагического финала. Ромео замер, чувствуя, как его щёки начинают гореть. Он знал, что Джокер манипулирует им. Он знал, что это игра. Но слова были такими сладкими, такими заманчивыми. — Ромео и Джульетта? — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он чувствовал. — Ты сравниваешь нас с ними? Но они же умерли в конце. Это трагедия. — Трагедия, Розовый, — улыбнулся Джокер, отстраняясь и начиная снова ходить по кругу. — Но только для тех, кто боится рисковать. А мы не будем бояться. Мы будем сильнее. Мы будем умнее. Мы будем теми, кто диктует правила, а не теми, кто им подчиняется. Он остановился и развёл руки в стороны, словно обнимая весь шатёр. — Представь, Розовый. Мы сбежим. Мы уйдём отсюда — из этой квартиры, из этой жизни, из этих обязательств. Мы будем свободны. Мы будем самими собой. Мы будем королём и шутом. И никто не скажет нам, что делать. Никто не скажет нам, кем быть. Ромео молчал, чувствуя, как слова Джокера проникают в него, как они обволакивают его сознание, заставляя мечтать о том, о чём он никогда не позволял себе мечтать. — А что насчёт клонов? — спросил он, и голос его прозвучал глухо. — Что насчёт Фёдора? Ты же говорил, что хочешь отомстить им. Что хочешь, чтобы они заплатили. Джокер остановился и повернулся к нему. Его улыбка стала шире, и в его глазах появился тот самый безумный блеск, который Ромео видел на карте. — Они заплатят, Розовый, — сказал он, и голос его стал холодным, как лёд. — Но мы можем выбрать, как. Мы можем убить их. Или мы можем просто оставить их. Пусть они живут с тем, что они сделали. Пусть они живут с тем, что они потеряли нас. Это будет их наказание. Он подошёл ближе и взял Ромео за плечи, заглядывая ему в глаза. — Но если ты хочешь, чтобы мы просто сбежали, — сказал он, и голос его стал мягче, почти нежным. — Если ты хочешь, чтобы никто не пострадал, я согласен. Мы просто уйдём. Мы исчезнем. Мы начнём новую жизнь, где каждый сможет стать собой. Ты и я. Король и шут. Ромео и Джокер. Ромео смотрел в его синие глаза и чувствовал, как внутри него разворачивается битва. Одна часть его хотела согласиться. Хотела бросить всё и уйти с этим безумцем в неизвестность. Другая часть — та, которая была связана с клонами, с этой странной, несовершенной, но всё же семьёй — отказывалась верить. — Я не хочу, чтобы кто-то умирал, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Я помогу тебе выбраться, но не ценой их жизней. Я не хочу быть убийцей. Джокер замер. Его улыбка на мгновение дрогнула, а затем стала шире. — Хорошо, — сказал он, и в голосе его послышалось странное, почти тёплое согласие. — Хорошо, Розовый. Мы просто сбежим. Никто не умрёт. Мы просто исчезнем. Мы будем свободны. Ромео почувствовал, как напряжение внутри него ослабевает. Он знал, что Джокер не говорит всей правды. Он знал, что в этих словах есть ложь, есть манипуляция, есть игра. Но он также знал, что это был единственный способ сохранить мир между ними. — Договорились, — сказал он, чувствуя, как его голос становится чуть мягче. — Мы просто сбежим. Джокер улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, что заставило сердце Ромео биться быстрее. Что-то одновременно и тёплое, и холодное. Что-то, что говорило ему, что он только что подписался на что-то, что изменит его жизнь навсегда. — Хорошо, — сказал Джокер, отступая на шаг и снова садясь на опилки. — Тогда перейдём к плану. Ромео сел напротив него, чувствуя, как опилки хрустят под его плащом. — План простой, Розовый, — сказал Джокер, сжимая свой жезл в руках и глядя на него с той же насмешливой улыбкой. — Есть два способа, как я могу выбраться из карты. И оба зависят от тебя. Он поднял один палец. — Первый. Ты поговоришь с Фёдором. Ты убедишь его, что я должен быть свободен. Ты найдёшь правильные слова, правильные аргументы, правильные интонации. Ты сделаешь так, чтобы он сам захотел выпустить меня. Он поднял второй палец. — Второй. Ты просто всунешь ему в руки мою карту, когда он не будет смотреть. Ты сделаешь это так, чтобы он даже не понял, что произошло. А когда он возьмёт её в руки, я выберусь сам. Ромео нахмурился, обдумывая услышанное. — Но если я просто всуну ему карту, он поймёт, что это я сделал, — сказал он. — Он не дурак. Он сразу сообразит. — Ах, Розовый, — Джокер рассмеялся, и в его смехе послышалась та самая насмешка, которую Ромео уже начал узнавать. — Ты так недооцениваешь себя. Ты — тот, кто может говорить часами, не останавливаясь. Ты можешь отвлечь его, заговорить его, закружить в танце красивых слов, пока я буду делать свою работу. Ты умеешь быть обаятельным, Розовый. Ты умеешь быть убедительным. Ты умеешь быть тем, кого слушают. Ромео почувствовал, как внутри него поднимается странное волнение. Он знал, что Джокер прав. Он действительно умел говорить. Он действительно умел быть убедительным. — Но что, если у меня не получится? — спросил он, чувствуя, как тревога начинает просачиваться в его голос. — Что, если Фёдор не согласится? Что, если он заподозрит неладное? Джокер наклонился вперёд, и его лицо оказалось совсем близко. Ромео чувствовал его дыхание, чувствовал его запах — сладковатый, немного терпкий, как старый грим и ваниль. Он смотрел в эти синие глаза с вертикальными зрачками, и ему казалось, что он тонет в них, проваливается, исчезает. — Не переживай, Розовый, — сказал Джокер почти шёпотом, и голос его стал низким, глубоким, почти интимным. — Я верю в тебя. Ты сможешь. Я знаю. Ромео чувствовал, как его щёки начинают гореть, как тепло разливается по груди, как его дыхание становится поверхностным. Джокер был так близко, что он мог видеть каждый его ресницу, каждый изгиб его улыбки, каждый блик в его глазах. — Я... я попробую, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, почти шёпотом. Джокер улыбнулся, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое. А затем он отстранился, и холодный воздух снова заполнил пространство между ними. — Вот и отлично, — сказал он, вставая и отряхивая свой зелёно-голубой костюм от опилок. — Я знал, что могу на тебя положиться, Розовый. Ромео тоже встал, чувствуя, как его сердце всё ещё бьётся быстрее, чем нужно. — Я сделаю это, — сказал он, чувствуя, как его голос становится чуть твёрже. Джокер кивнул, его улыбка стала шире, и он подмигнул Ромео, как старый друг. — Тогда не будем терять время, — сказал он, поднимая свой жезл и легко касаясь им плеча Ромео. — Давай, бывай до следующего раза, Розовый. Я надеюсь, у тебя всё же получится выполнить план. Ромео почувствовал, как пространство вокруг него начинает таять. Звуки шатра стали тише, лампочки начали мерцать, и воздух стал более плотным, словно всё вокруг превращалось в туман. Он смотрел на Джокера, который стоял на арене, глядя на него с той же насмешливой, но теперь почти тёплой улыбкой, и чувствовал, как сон ускользает от него. — Я сделаю это, — прошептал он, чувствуя, как слова тают на его губах. — Я обещаю. Джокер кивнул, и его голос стал глухим, доносящимся издалека: — Я верю, Розовый. Я верю. А затем всё исчезло. Ромео открыл глаза. Он сидел на диване. Оранжевый свет торшера мягко освещал комнату. Где-то на кухне всё ещё звучали голоса. Всё было по-прежнему. Всё было как всегда. Но в его руке, сжатой так крепко, что побелели костяшки, лежала карта. Ромео поднёс её к лицу и увидел улыбку Джокера, который смотрел на него с карты. Та же улыбка. Те же глаза. — Увидимся, — прошептал он, не зная, кому он это говорит — Джокеру или самому себе...