Представление окончено

Три дня. Три дня Ромео жил в странном, тягучем ожидании, которое растягивало каждую минуту в бесконечную резиновую ленту, готовую вот-вот лопнуть. Он просыпался с ощущением, что кто-то смотрит на него — и не просто смотрит, а наблюдает, изучает, фиксирует каждое его движение, каждый вздох, каждое колебание его ресниц. Он переворачивался на другой бок, и это чувство не исчезало. Он закрывал глаза, и оно становилось только сильнее. Он тянулся к тумбочке, где лежала карта, и та оказывалась на том же месте — всегда на том же месте, всегда живой, всегда готовой к разговору, который он пока не решался начать. Карта лежала у него под подушкой. Он не хотел оставлять её на виду — слишком рискованно. Кто-нибудь из клонов мог случайно её найти, заинтересоваться, начать задавать вопросы, на которые у Ромео не было ответов. Или, что ещё хуже, кто-нибудь мог её взять. Просто так, из любопытства. Просто чтобы посмотреть. А если бы они услышали её голос? Если бы они рассказали Фёдору? Ромео передёргивало от этой мысли. Поэтому он прятал карту. Прятал каждый день, когда выходил из своего уголка, и доставал снова, когда возвращался. Он клал её под подушку, и она лежала там, как маленькая бомба, готовая взорваться в любой момент. Он чувствовал её присутствие даже сквозь ткань, даже сквозь несколько слоёв одежды, даже сквозь стену, если она оказывалась слишком далеко. Он слышал голос Джокера в своей голове, даже когда молчал. Он видел егл улыбку в своём воображении, даже когда не смотрел на его карту. Три дня он жил с этим чувством. Три дня он перебирал в голове все возможные сценарии, все варианты развития событий, все пути, которыми могла пойти его жизнь. Он просыпался по ночам от того, что ему казалось — кто-то зовёт его по имени. Или что кто-то смеётся в темноте. Или что кто-то шепчет ему на ухо: «Розовый, ну когда же ты начнёшь? Я жду. Я уже так долго жду». Каждое утро он просыпался с мыслью: «Сегодня». И каждый вечер он засыпал с мыслью: «Завтра». Он откладывал этот разговор, как откладывают визит к зубному, как откладывают решение, которое может изменить всё, как откладывают встречу с тем, кого боишься, но не можешь избежать. На четвёртый день, когда солнце за окном уже начало клониться к закату, окрашивая комнаты в тёплые, медовые тона, которые просачивались сквозь пыльные стёкла и ложились на пол длинными золотистыми полосами, Ромео принял решение. Он встал с дивана, чувствуя, как его ноги слегка дрожат. Он поправил свою одежду, провёл рукой по волосам, сделал глубокий вдох и вышел из своего уголка. Он пошёл к Фёдору. Путь от его уголка в гостиной до комнаты Фёдора был коротким — всего несколько шагов по коридору. Каждый шаг давался ему с трудом. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как ладони становятся влажными, как воздух вокруг него становится плотнее с каждым вдохом. Ему казалось, что в этом коридоре стало меньше кислорода. Что стены сдвигаются, сужая пространство, делая каждый шаг более трудным. – Это всего лишь разговор, — говорил он себе, когда подошёл к двери Фёдора. — Всего лишь разговор. Ты умеешь разговаривать. Ты делаешь это всю свою жизнь. Это твоё оружие, твоя сила, твой способ выживать. Ты — Червовый Король. Ты умеешь быть убедительным. Ты умеешь быть обаятельным. Ты делал это тысячи раз. Он поднял руку, чтобы постучать, и замер. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, потом разжал, снова сжал, пытаясь успокоить эту предательскую дрожь, которая выдавала его с головой. – Ты сможешь, — прошептал он. Он звучал мягко, насмешливо, ободряюще. – Ты способен убедить кого угодно в чём угодно. Даже Фёдора. Он постучал. Три коротких, уверенных стука, которые разнеслись по коридору, заставляя эхо пробежать по стенам и замереть где-то в глубине квартиры. Звук был резким, почти агрессивным в этой тишине, и Ромео на мгновение испугался, что постучал слишком громко. Что Фёдор заподозрит неладное. Что он уже всё понял. И тут же, в ту же секунду, он почувствовал, как его лицо меняется — как улыбка сама собой появляется на его губах, как его голос становится мягче, выше, почти мурчащим, как его поза становится более расслабленной, невесомой, текучей, готовой к дипломатии. Он слышал, как за дверью скрипнул стул. Как послышались шаги — тяжёлые, усталые, шаги человека, который только что вернулся с работы и мечтал только об одном — упасть на кровать и забыться. Дверь открылась, и на пороге появился Фёдор. Он выглядел уставшим — более уставшим, чем обычно. Гораздо более уставшим. Его волосы были слегка растрёпаны. Под глазами залегли глубокие тени, которые говорили о том, что он не спал уже несколько ночей подряд — или спал плохо, с тревожными снами, которые не давали ему отдохнуть. На нём была простая домашняя одежда — растянутая футболка, которая когда-то была тёмно-синей, а теперь выцвела до серого, и старые шорты темного цвета, которые видали лучшие дни. Он выглядел так, будто только что вернулся с работы, и выглядело это так, будто работа выпила из него все силы, оставив только пустую оболочку. По его лицу было видно, что он хотел одного — тишины, покоя, одиночества. Он хотел закрыть дверь и остаться наедине со своими мыслями, со своей усталостью, со своей жизнью, которая, казалось, была одной сплошной борьбой. Но когда он увидел Ромео, его глаза расширились от удивления. Он явно не ожидал увидеть его здесь, на пороге своей комнаты, в этот час, в этот день, при этих обстоятельствах. — Ромео? — переспросил он, и в его голосе послышалось изумление. — Ты... ты ко мне? Он выглядел так, будто Ромео появился перед ним в самый неожиданный момент, что, впрочем, так и было. Ромео никогда не приходил к нему просто так. Никогда не стучал в его дверь. Никогда не инициировал разговоры, которые не касались бытовых вопросов или общих проблем. Он всегда ждал, что Фёдор придёт сам, или что его позовут, или что их пути пересекутся на общей территории, в гостиной или на кухне. Ромео был тем, кто умел исчезать, когда это было нужно, и появляться только тогда, когда от него этого ждали. И вот теперь он стоял на пороге, с этой сладкой, почти мурчащей улыбкой, и Фёдор явно не знал, что об этом думать. Он переводил взгляд с улыбки Ромео на его руки, которые были спокойно сложены за спиной, на его позу, которая была слишком расслабленной для того, чтобы быть естественной. — Феденька, — пропел Ромео, наклоняя голову набок и глядя на него с той самой кокетливой улыбкой, которая была его визитной карточкой. — Я не помешаю? Фёдор моргнул, явно пытаясь переварить услышанное. «Феденька». Он не слышал этого обращения уже очень давно. Может быть, никогда. Оно было таким же неестественным, как внезапный снег в середине лета, как птица, которая запела среди ночи, как дверь, которая открылась сама собой в пустой комнате. Оно звучало слишком сладко, слишком приторно, слишком интимно для того, чтобы быть настоящим. — Нет, — сказал он, и в его голосе послышалась настороженность, которую он не смог скрыть. — Нет, не помешаешь. Входи. Он отступил в сторону, открывая проход, и Ромео скользнул внутрь, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее с каждым шагом. Комната Фёдора была небольшой. Фёдор закрыл дверь, и Ромео услышал, как щёлкнул замок. Это было странно — он никогда не запирал дверь, когда приходил кто-то из клонов. Всегда оставлял её приоткрытой, всегда был доступен, всегда был готов к разговору. Но сейчас, возможно, он просто не хотел, чтобы их прервали. Или, возможно, он чувствовал неладное. Он прошёл к столу, сел на стул и жестом пригласил Ромео занять единственное другое сидячее место — кровать. — Садись, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость, которая не исчезала даже тогда, когда он говорил. — Что привело тебя ко мне в этот раз, м, Ромео? Ромео сел, чувствуя, как его тело автоматически принимает привычную позу — нога на ногу, руки в замок, улыбка. Он был готов. — Как прошёл день? — спросил он, начиная с безопасной темы. Голос его был мягким, почти невесомым, как пух, который медленно падает на землю. — Ты выглядишь уставшим, Феденька. Опять проблемы на работе? Фёдор усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. Только усталость, которая въелась в него, которая стала частью его, которая уже не отпускала его даже во сне. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть эту усталость, словно она была грязью, которую можно было смыть водой. — Да, — сказал он, потирая переносицу. — Опять проблемы на работе. Двенадцать часов на ногах, дождь, пробки, идиоты, которые заказывают еду на десятый этаж без лифта. Ничего нового. Всё как всегда. Ромео покачал головой, изображая сочувствие. Он знал, что Фёдор не любит жаловаться. Он знал, что Фёдор редко говорит о своей работе. И он знал, что сейчас ему нужно было подвести разговор к нужной теме, но не слишком резко. — Бедный Фёдор, — сказал он, наклоняясь чуть вперёд и глядя на него с той самой игривой улыбкой. — Ты работаешь так много, что даже не замечаешь, как мы все по тебе скучаем. Фёдор поднял бровь, и в его глазах мелькнула искорка интереса, смешанная с лёгкой тревогой. Он посмотрел на Ромео так, как смотрят на неожиданную головоломку, которую никак не могут решить. — Скучаете? — переспросил он, и в голосе его послышалось удивление, которое он не пытался скрыть. — Ромео, ты обычно не говоришь таких вещей. С тобой всё в порядке? Ромео засмеялся — легко, мелодично, как смеются люди, которые хотят снять напряжение, но делают это слишком наигранно. Смех его был похож на звон хрусталя, который вот-вот разобьётся. — Со мной всё в полном порядке, Федя, — сказал он, и в голосе его послышалась та самая кокетливая нотка, которую он так хорошо умел использовать. — Просто я понял, что мы редко разговариваем. Ну, знаешь, по-настоящему. О жизни. О том, что нас волнует. О том, что происходит в нашей голове. О том, что скрыто за масками, которые мы носим каждый день. Фёдор нахмурился, но его лицо оставалось спокойным. Он смотрел на Ромео с тем выражением, которое трудно было прочитать, и это выражение заставляло Ромео чувствовать себя неловко. — Ромео, — сказал он, и голос его стал чуть ниже, чуть серьёзнее, чуть весомее, — ты хочешь о чём-то спросить меня? Ты же знаешь, что я не люблю, когда ходят вокруг да около. Говори прямо. Я слишком устал для игр. Ромео почувствовал, как его улыбка на мгновение дрогнула. Он знал, что Фёдор был слишком умным, чтобы не заметить неестественности в его поведении. Он знал, что Фёдор чувствовал его напряжённость, его нервозность, его странное желание говорить о том, о чём они никогда не говорили. – Джокер был прав, — подумал он. — Мне нужно быть осторожнее. Мне нужно быть умнее. Я должен быть аккуратнее. Я не могу позволить себе ошибиться. — Хорошо, — сказал он, глубоко вздыхая и чувствуя, как воздух наполняет его лёгкие. — Хорошо. Я скажу прямо. Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. Он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, как ладони становятся влажными, как воздух вокруг него становится плотнее, как будто в комнате закончился кислород. Он смотрел на Фёдора, который сидел напротив него, уставший и настороженный, и чувствовал, как его слова готовятся вырваться наружу. — Фёдор, — сказал он, и голос его стал серьёзным, почти холодным, — почему ты никогда не рассказывал нам о Джокере? Вопрос вырвался из него резко, как удар, как выстрел, как слово, которое нельзя было взять обратно. Он прозвучал в тишине комнаты, и Ромео почувствовал, как воздух вокруг них застыл, как будто время остановилось, как будто мир затаил дыхание в ожидании ответа. Слова повисли в воздухе, как лезвия, готовые упасть. Фёдор замер. Его лицо стало белым, как бумага — такой белой, что Ромео на мгновение показалось, что он видит сквозь его кожу. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, что Ромео не видел никогда раньше. Тень. Страх. Гнев. Боль. Что-то глубокое и древнее, что было скрыто так долго, что почти забылось. — Откуда ты знаешь о нём? — спросил он, и голос его стал холодным, как лёд, которым покрываются окна в зимние морозные ночи. В голосе не было удивления. Не было любопытства. Был только страх. Чистый, первобытный страх, который он не мог скрыть. — Почему ты интересуешься им? Ромео сглотнул, чувствуя, как внутри него всё сжимается. Он ожидал этого вопроса. Он знал, что он последует. Но он не ожидал, что голос Фёдора будет звучать так — так, будто он говорил о чём-то, что было глубоко запрятано в его душе, на самом дне его воспоминаний. Будто он говорил о призраке, который преследовал его много лет. — Я... я просто слышал о нём, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, чтобы он не выдал его волнения. — Я знаю, что он существует. Я знаю, что он — часть колоды. Я хочу знать, кто он на самом деле. Фёдор встал, и Ромео почувствовал, как атмосфера в комнате меняется. Воздух стал плотнее, электричество заискрило в нём, делая каждый вздох труднее. Фёдор смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде было что-то, что заставляло Ромео чувствовать себя маленьким. — Ромео, — сказал Фёдор, и в его голосе послышалась сталь, которую он редко показывал, — я не знаю, откуда ты узнал о Джокере. И я не хочу знать. Но я хочу, чтобы ты забыл о нём. Прямо сейчас. Навсегда. Ромео почувствовал, как его улыбка медленно сползает с лица. Он попытался вернуть её, но она не слушалась его. Она исчезла, как исчезает туман под лучами солнца, оставляя после себя только холод и пустоту. — Но почему? — спросил он, и голос его дрогнул. — Почему ты хочешь, чтобы я забыл о нём? Что он сделал? Почему он так опасен? Фёдор подошёл к нему и остановился в метре от него. Его глаза были тёмными, и в них не было ни капли тепла. Только холод, только боль, только то, что он хранил в себе так долго. — Ромео, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого только более весомым, — ты не понимаешь, о чём говоришь. Ты не знаешь, что такое Джокер. Ты не знаешь, что он может сделать. Ты не знаешь, чем это может кончиться. — Тогда расскажи мне, — сказал Ромео, чувствуя, как его голос становится настойчивее. — Расскажи мне, почему ты так боишься его. Расскажи мне, что он сделал. Расскажи мне, почему он заперт в карте. Фёдор отвернулся, и Ромео увидел, как его плечи напряглись, как его руки сжались в кулаки. Он смотрел в стену. — Потому что он опасен, Ромео, — сказал он, и голос его стал глуше, как будто он не хотел говорить эти слова вслух. — Потому что он — хаос. Он — то, что разрушает всё, к чему прикасается. Он — то, что никогда не приносит добра. Он — ошибка, которую я совершил и которую не могу исправить. Ромео почувствовал, как в его груди поднимается волна гнева. Он смотрел на Фёдора, на его спину, на его сжатые кулаки, и чувствовал, как внутри него что-то бурлит. — Но он же человек, — сказал он, и голос его стал твёрже. — А ты запер его в карте, потому что испугался? Потому что он не подчинялся тебе? Фёдор резко обернулся, и его взгляд был таким пронзительным, что Ромео почувствовал, как его дыхание перехватило. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказал он, и в голосе его послышалась ярость, которую он не мог сдержать. — Ты не знаешь, что он может сделать. Ты не знаешь, что он сделал. Я не просто испугался, Ромео. Я защищал себя. Я защищал всех вас. Потому что если бы он вышел на свободу... Он замолчал, и Ромео увидел, как его руки дрожат. — Если бы он вышел на свободу? — переспросил Ромео, чувствуя, как его голос становится напряжённым. — Что бы случилось? Фёдор снова сел, и его лицо было бледным. Он смотрел на Ромео, и в его глазах была та самая усталость, которая, казалось, высасывала из него все силы. — Я не знаю, — сказал он, и его голос прозвучал почти как шёпот. — И я не хочу знать. Потому что если он освободится, всё может рухнуть. Ромео молчал, чувствуя, как слова Фёдора проникают в него, как они обволакивают его сознание. — Но я не понимаю, — сказал он, и голос его стал мягче. — Ты создал нас всех. Ты создал меня. Ты создал Феликса, Вару, Пика, всех. И мы не разрушили мир. Мы спокойно живём, и мы не угрожаем никому. Почему он должен быть другим? Фёдор покачал головой, и в его глазах мелькнула странная, почти болезненная улыбка. — Потому что Джокер — не такой, как вы, — сказал он, и голос его звучал глухо. — Он — нечто иное. Он — хаос. Он — то, что нельзя контролировать. Он — то, что разрушает всё, к чему прикасается. И если он выйдет на свободу, он уничтожит всё, что мы знаем. Всё, что мы любим. Всё, что мы есть. Ромео смотрел на Фёдора и чувствовал, как внутри него разворачивается борьба. Он хотел спросить его больше. Он хотел узнать всю правду. Но в голосе Фёдора была такая боль, такая усталость, что он понял — разговор закончен. — Хорошо, — сказал он наконец, и голос его звучал как у человека, который сдаётся, даже если он не сдаётся. — Я понял. Фёдор посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула странная, почти болезненная улыбка. — Надеюсь, это так, — сказал он. — Для твоего же блага. Ромео встал, чувствуя, как ноги у него подкашиваются. Он развернулся и направился к двери, чувствуя, как его тело дрожит, как его дыхание становится поверхностным. — Ромео, — голос Фёдора остановил его прямо у порога. — Ты уверен, что с тобой всё в порядке? Ромео обернулся, и его улыбка снова была на месте — идеальная, как отрепетированная, как нарисованная красками на белом фоне. — Всё в полном порядке, Феденька, — сказал он, и его голос звучал так же сладко, как и прежде. — Я просто хотел поговорить. Хотел узнать тебя получше. Ты же мой создатель. Ты заслуживаешь того, чтобы мы общались. Он вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и прислонился к стене, чувствуя, как сердце колотится в груди, как его руки дрожат, как его дыхание сбивается. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться, но ничего не помогало. Дверь за спиной Ромео закрылась с тихим, но отчётливым щелчком. Этот звук, обычно такой незначительный, сейчас прозвучал как приговор. Как затвор, который захлопнулся, отрезая его от мира, от надежды, от возможности всё исправить. Он стоял в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовал, как его тело дрожит мелкой, предательской дрожью. Он смотрел на дверь Фёдора, на этот кусок дерева, который отделял его от создателя, и внутри него медленно закипала злость. Но не на Фёдора. На себя. — Да что ж такое, — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Что ж такое, а? Он провёл рукой по лицу, стирая остатки той самой сладкой улыбки, которую он так старательно носил все эти минуты. Улыбка исчезла, и под ней не оказалось ничего. Только пустота. Только разочарование. Только холодная, липкая злость, которая разливалась по груди, сжимала лёгкие, мешала дышать. Он чувствовал, как его пальцы дрожат, как ногти впиваются в ладони, оставляя маленькие, болезненные следы. Он не смог. Он провалился. Он слишком рано выпалил вопрос о Джокере. Он не выведал достаточно информации. Он не подготовил почву. Он просто ворвался в комнату с вопросом, как таран, и Фёдор мгновенно закрылся, почувствовал угрозу, заподозрил неладное. Он видел этот взгляд — холодный, пронизывающий, изучающий. Взгляд, который говорил: «Я знаю, что ты что-то скрываешь. Я просто ещё не понял, что именно». – Идиот, — сказал он себе, и слово это прозвучало в его голове с такой силой, что он на мгновение зажмурился. — Ты идиот, Ромео. Ты думал, что ты умный. Ты думал, что ты хитрый. Ты думал, что сможешь обвести Фёдора вокруг пальца. А он просто посмотрел на тебя, и ты растерял все свои таланты. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была приятной — она отвлекала от того, что творилось внутри. Она была настоящей. В отличие от его разговора с Фёдором, который был фальшивым от начала до конца, пропитанным ложью и страхом. — Я должен был спросить о чём-то другом сначала, — прошептал он, глядя в потолок, где медленно кружились тени от уличных фонарей. — О чём угодно. Я должен был подвести его к этому разговору, а не врываться с вопросом. Я должен был быть умнее. Я должен был быть хитрее. А вместо этого я просто... я просто испугался. Испугался, что он поймёт. Испугался, что он увидит правду в моих глазах. Испугался, что он отправит меня обратно в Карточный мир. Он хотел ударить кулаком по стене — так, чтобы почувствовать боль, настоящую физическую боль, которая перекрыла бы эту липкую, противную злость на самого себя. Хотел разбить костяшки в кровь, чтобы эта боль заглушила голос внутри, который шептал: «Ты слабак. Ты ни на что не годен. Ты даже это не смог сделать». Но он не стал. Он просто стоял и дышал, пытаясь успокоиться, пытаясь вернуть контроль над своим телом, над своими мыслями, над своей жизнью, которая начала выходить из-под контроля. Три дня он репетировал этот разговор. Три дня он прокручивал его в голове, оттачивая каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу. Он представлял, как будет говорить, как будет улыбаться, как будет смотреть в глаза Фёдору, как будет дышать в самые напряжённые моменты. И всё равно провалился. Как только Фёдор посмотрел на него с этим холодным подозрением в глазах, все его заготовленные фразы испарились, как дым, оставив после себя только пустоту и страх. Он чувствовал, как его улыбка трескается, как его голос срывается на фальшивые ноты, как его руки начинают дрожать. – Нет, — сказал он себе, делая глубокий вдох. — Хватит. Ты не можешь вернуться в прошлое и исправить это. Ты можешь только двигаться вперёд. У тебя есть ещё шанс. У тебя есть ещё время. Ты не проиграл. Ты просто... ты просто не выиграл в этот раз. Он выпрямился, поправил одежду, провёл рукой по волосам и направился вперёд. Он шёл медленно, чувствуя, как его ноги всё ещё дрожат, как дыхание всё ещё сбивается, как сердце всё ещё бьётся быстрее, чем нужно. Но он шёл. Он не останавливался. Он не позволял себе упасть в эту бездну отчаяния, которая маячила где-то рядом, готовая поглотить его целиком. Когда он дошёл до своего уголка, он опустился на диван и закрыл глаза. Тишина. Где-то в квартире слышались голоса других клонов. Всё было привычно. Всё было как всегда. И это было самым странным — то, что мир не рухнул, то, что жизнь продолжалась, несмотря на его провал. Никто не знал о том, что произошло. Никто не догадывался о его тайне. И это было одновременно и утешительно, и пугающе. Он открыл глаза и посмотрел на подушку. Там, под ней, лежала карта Джокера. – Я должен рассказать ему...— подумал он. Он вытащил карту из-под подушки и сжал её в руке. На первых секундах Ромео даже показалось, что она была тёплой — настолько тёплой, что казалось, будто у неё есть пульс. Он провёл пальцем по краю, по этой улыбке, которая смотрела на него с карты, по этим насмешливым глазам, которые, казалось, видели его насквозь, и почувствовал, как внутри него поднимается странное, почти забытое чувство. Тепло. Надежда. То, что он так долго искал. – Не сейчас, — сказал он себе. — Не здесь. Он убрал карту обратно под подушку и начал ждать.

***

Вечер опускался на квартиру медленно, как тяжёлое одеяло, которое накрывало всё вокруг, делая звуки глуше, тени длиннее, дыхание глубже. Солнце уже давно село, и только уличные фонари отбрасывали на стены жёлтые, дрожащие пятна света, которые танцевали в такт ветру за окном. Голоса постепенно стихали. Клоны принимали решение что пора на боковую. Феликс, который сидел в гостиной с книгой в руках, зевнул, потянулся и ушёл спать, пожелав Ромео спокойной ночи своей тёплой, доброй улыбкой. Эта улыбка всегда действовала на Ромео успокаивающе, но сейчас она лишь напомнила ему о том, как много он рискует. Как много он может потерять. Ромео ответил ему той же улыбкой, но когда Феликс скрылся, улыбка исчезла, оставив после себя только усталость и решимость. Он сидел в темноте, прислушиваясь к звукам квартиры, и ждал. Он подождал ещё несколько минут, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу пола, к каждому звуку, который доносился из глубин этой тесной квартиры. Всё было тихо. Ромео встал, взял карту Джокера, сунул её в карман и направился в ванную. Он шёл по коридору, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее с каждым шагом. Он знал, что это рискованно. Знал, что если кто-то увидит его, если кто-то спросит, что он делает, ему придётся врать. Но он был готов врать. Он умел врать. Он делал это всю свою жизнь. Он врал, что ему весело. Врал, что он счастлив. Врал, что он не одинок. Ещё одна ложь ничего не изменит. Он зашёл в ванную, закрыл дверь и запер её. Звук замка прозвучал в тишине резко, как выстрел, и эхо его пробежало по кафельным стенам, отразилось от зеркала, от кранов, от белой керамики раковины и замерло где-то в углах. Он стоял перед зеркалом, глядя на своё отражение — уставшее, бледное, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали его бессонные ночи. Его волосы были растрёпаны, а на лице застыло выражение, которое он не мог контролировать — смесь страха, решимости и странного, почти болезненного ожидания. Он взял карту из кармана штанов и поставил её на полку перед зеркалом, прямо под своим отражением. Она лежала там, неподвижная, тихая, обычная. Просто кусок картона с нарисованным лицом. — Эй, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, почти шёпотом, который едва слышно разнёсся по маленькой комнате. — Я знаю, что ты меня слышишь. Просыпайся. На мгновение ничего не произошло. Карта лежала на полке, безмолвная и неподвижная, и Ромео уже начал думать, что что-то пошло не так, что связь нарушилась, что Джокер не хочет с ним говорить, что он обиделся или просто устал ждать. Он уже открыл рот, чтобы повторить, но вдруг заметил, как рисунок на карте начал меняться. Улыбка Джокера стала шире. Его глаза вдруг сверкнули странным, почти живым блеском. И Ромео услышал голос — но он исходил не из карты. Он исходил откуда-то сбоку, сверху, отовсюду одновременно. — О, Розовый, — сказал Джокер, и голос его был полон той самой насмешливой теплоты, которую Ромео уже начал узнавать. — А ты выбрал для разговора самое романтичное место. Я впечатлён. Ромео неловко усмехнулся, чувствуя, как напряжение в его плечах слегка ослабевает стоило ему услышать голос Джокера. Он обернулся, пытаясь понять, откуда доносится голос, но никого не увидел. Только он, карта на полке и его собственное отражение в зеркале. А затем он увидел это. Его отражение улыбнулось. Но это была не его улыбка. Это была чужая, широкая, почти до ушей улыбка, которая растянула его губы в странной, неестественной гримасе. Глаза его отражения сверкнули, зрачки сузились до вертикальных щёлочек, как у кота, и Ромео понял — это Джокер. — Я должен был найти место, где нас никто не услышит, — сказал Ромео, подходя к зеркалу и глядя в глаза своему отражению, которое теперь смотрело на него с насмешливым прищуром. — Я не мог рисковать. Если бы кто-то увидел меня разговаривающим с картой, это было бы катастрофой. — Разумно, — Джокер в его отражении наклонил голову набок, и Ромео увидел, как его собственное лицо принимает выражение, которое он никогда не носил — хищное, оценивающее, почти опасное. — Ты начинаешь думать как настоящий заговорщик, Розовый. Мне это нравится. Но давай сразу перейдём к делу. Я вижу по твоему лицу, что разговор с Фёдором прошёл не так, как ты планировал. Я вижу это по твоим глазам, по тому, как ты сжимаешь пальцы, как ты кусаешь губу, как ты смотришь на меня, как будто я — твоя последняя надежда. И я не хочу тратить время на предисловия. Рассказывай. Что там у тебя случилось? Ромео вздохнул, провёл рукой по лицу, чувствуя, как его пальцы всё ещё дрожат, и начал рассказывать. Он говорил о том, как постучал в дверь, как улыбался, как пытался быть убедительным, как задал вопрос о Джокере, и как Фёдор закрылся, как стена, как ледяная глыба, которая не поддавалась никаким уговорам. Он говорил о том, как Фёдор спросил его, откуда он знает о Джокере и почему он им интересуется. О том, как он пытался выведать информацию, но наткнулся только на холод и страх. О том, как он чувствовал себя маленьким и беспомощным под этим изучающим взглядом. — Он сказал, что ты — это ошибка, — сказал Ромео, и голос его дрогнул. — Он сказал, что ты — это то, что не должно было появиться на свет. Что ты — это то, что нужно держать в тени. Что ты уничтожишь всё, к чему прикоснёшься. Что ты — хаос, который разрушает всё на своём пути. Он говорил это с такой уверенностью... с такой болью... как будто он действительно верил в это. Отражение в зеркале замерло. Ромео увидел, как его собственное лицо на мгновение стало серьёзным — серьёзным и почти печальным, каким он никогда не видел его раньше. А затем улыбка вернулась, но она стала другой — более горькой, более напряжённой. — И что ты ответил ему? — спросил Джокер, и в голосе его не было насмешки. Только холодное, тягучее любопытство, которое проникало в самую душу. — Что ты сказал ему, Розовый? — Я... я сказал, что понял, — признался Ромео, чувствуя, как его щёки начинают гореть от стыда. — Я сказал, что не буду тебя искать. Что я оставлю тебя в покое. Я соврал ему. Джокер засмеялся — тихо, почти грустно, и в этом смехе не было прежней насмешки. Только понимание. Только принятие. — Ты соврал ему, Розовый? — переспросил он, и его голос стал мягче. — О, это так трогательно. Ты хотел защитить себя. Ты хотел сохранить свою маску. Ты хотел остаться в безопасности. Но знаешь, что самое смешное? Ты не соврал ему. Ты соврал себе. Ты сказал ему, что понял, но ты не понял ничего. Ты просто испугался. Ты испугался того, что он может сделать. Ты испугался того, что он может отправить тебя обратно в Карточный мир. Ты испугался потерять всё, что у тебя есть. Ромео открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что Джокер был прав. Он действительно испугался. Он испугался того, что Фёдор мог отправить его обратно в Карточный мир. Он испугался того, что он мог потерять всё — свою жизнь, своих друзей, свою маску, которую он носил так долго, что она стала его настоящим лицом. Он испугался того, что его разоблачат. — Ты прав, — сказал он, и голос его был едва слышен. — Я испугался. Я действительно испугался того что Фёдор отправит меня обратно в Карточный мир. Я не хочу возвращаться туда. Я не хочу быть просто картой. Я хочу быть живым. Я хочу быть человеком. Я хочу быть кем-то большим, чем просто кусок картона. Джокер сделал паузу, и Ромео увидел, как его отражение в зеркале слегка наклонило голову, изучая его с тем же выражением, которое он видел на карте. — Ты и так карта, Розовый, — сказал он, и голос его стал мягче, почти нежным. — Мы все карты. Ты — Червовый Король. Я — Джокер. Мы — часть этой колоды, часть этого мира, который создал Фёдор. Мы не люди в том смысле, в котором люди — это он. Но мы живые. Мы чувствуем. Мы думаем. Мы хотим. Мы имеем право на свободу. И ни один создатель не имеет права запирать нас в темнице. Ромео смотрел на своё отражение, которое теперь улыбалось чужой улыбкой, и чувствовал, как слова Джокера проникают в него, как тёплый свет, как луч, который пробивался сквозь тучи, освещая путь в темноте. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что я всего лишь часть карточной колоды. Но я не хочу быть только картой. Я хочу быть кем-то большим. Я устал быть просто клоном. — И ты станешь, — ответил Джокер, и в голосе его послышалась та самая насмешливая уверенность, которая была его визитной карточкой. — Если мы сделаем это правильно. Но для этого нам нужно действовать умнее, как я уже говорил раньше. Нужно быть теми, кто диктует правила, а не теми, кто им подчиняется. Он замолчал на мгновение, и Ромео увидел, как его отражение в зеркале слегка изменилось — его собственное лицо стало мягче, улыбка — искреннее, глаза — более живыми. — Первый план не удался, — сказал Джокер, и в голосе его послышалась странная смесь разочарования и понимания. — Это печально. Но не смертельно. Мы просто перейдём к следующему этапу. Ты не должен расстраиваться. Фёдор слишком умён, чтобы клюнуть на простую уловку. Но у нас есть ещё один способ. Ромео нахмурился, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. — Какому следующему этапу? — спросил он настороженно, глядя в глаза своему отражению, которые сверкали странным, почти живым блеском. — К рискованному, — просто ответил Джокер, и в голосе его послышалась сталь, которую он редко показывал. — К тому, который мы обсуждали. Ты просто всунешь ему карту. И когда Фёдор возьмёт её в руки, я выберусь сам. Ромео почувствовал, как холод пробегает по его спине, как мурашки покрывают его кожу. — Но это же действительно рискованно, — сказал он, чувствуя, как его голос становится напряжённым, почти хриплым. — Ты боишься, Розовый? — спросил Джокер, и в голосе его послышалась насмешка, которую Ромео уже начал узнавать. Но в этой насмешке было что-то ещё — что-то, что звучало почти как сочувствие. — Ты боишься, что он отправит тебя туда, откуда ты не сможешь выбраться? — Да, — честно ответил он, чувствуя, как его горло пересохло. — Я боюсь. Я боюсь, что он отправит меня туда, откуда я не смогу выбраться. Я не хочу быть запертым в карте. Я не хочу быть как ты. Я хочу быть свободным. Джокер засмеялся, и в этом смехе было что-то странное — что-то, что звучало почти как боль. Его отражение на мгновение стало серьёзным, и Ромео увидел, как его собственное лицо исказилось гримасой, которую он никогда не носил. — Как я, Розовый? — переспросил он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Ты думаешь, я хочу быть запертым? Ты думаешь, я хочу быть картой? Я хочу быть свободным. И если для этого мне нужно рискнуть, я рискну. А ты должен решить, готов ли ты рискнуть вместе со мной. Ромео смотрел на своё отражение, которое теперь улыбалось чужой улыбкой, и чувствовал, как внутри него разворачивается борьба. Одна часть его хотела сказать «да», хотела рискнуть, хотела помочь Джокеру, хотела быть свободной. Другая часть — та, которая была связана с этой квартирой, с клонами, с Фёдором, с той жизнью, которую он знал — боялась потерять всё. — А что, если он поймёт? — спросил он, чувствуя, как его голос становится тише. — Что, если он заподозрит меня? Я же не смогу скрыть это. — Тогда нам придётся действовать быстро, — сказал Джокер, и в голосе его послышалась сталь, которую он редко показывал. — Ты должен будешь сделать это так, чтобы он не понял. Он замолчал на мгновение, и Ромео увидел, как его отражение наклонилось ближе к стеклу, словно пытаясь заглянуть ему в душу. — Кроме того, — продолжил Джокер, и голос его стал почти интимным, почти шёпотом, — у меня есть кое-какие навыки, которые могут нам помочь. Даже запертый в этой карте, я могу влиять на реальность. Я могу создавать иллюзии. Я могу заставлять людей видеть то, чего нет. Я могу влиять на их сознание, на их восприятие, на их память. Если Фёдор начнёт что-то подозревать, я смогу помешать ему. Ненадолго, но достаточно, чтобы ты успел сделать то, что нужно. Ромео сглотнул, чувствуя, как холод пробегает по его спине. — Ты можешь влиять на реальность? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Даже из карты? — Да, — просто ответил Джокер, и в голосе его послышалась гордость, смешанная с печалью. — Это единственное, что я умею делать, пока я заперт. И этого достаточно, чтобы обмануть Фёдора, но недостаточно, чтобы освободиться. Для этого мне нужна твоя помощь, Розовый. Только ты можешь сделать это по-настоящему. Ромео молчал, обдумывая слова Джокера. Он знал, что это рискованно. Знал, что это может стоить ему всего. Но он также знал, что если он не сделает этого, он никогда не простит себе. — Я сделаю это.— сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. Джокер улыбнулся — его отражение в зеркале улыбнулось той самой широкой улыбкой, которая была на карте, и Ромео почувствовал, как тепло разливается по его груди. — Мой Розовый, — сказал он, и в голосе его послышалась улыбка. — Я знал, что на тебя можно положиться. Я знал, что ты не подведёшь. Ты делаешь правильный выбор. Ты делаешь выбор в пользу свободы. Он замолчал на мгновение, и Ромео увидел, как его отражение слегка отодвинулось от стекла, становясь более спокойным. — Но помни, Розовый, — сказал Джокер, и голос его стал серьёзным, почти напряжённым. — Если что-то пойдёт не так... если он поймёт... ты должен быть готов. Ты должен быть готов к тому, что придётся выбирать. Между ним и мной. Между безопасностью и свободой. Между маской, которую ты носишь, и настоящим собой, которым ты можешь стать. Ромео смотрел на своё отражение, которое теперь снова принадлежало ему, и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. — Я готов, — сказал он, и голос его прозвучал уверенно. — Я готов сделать этот выбор. Джокер улыбнулся. — Я знаю, Розовый, — сказал он, и в голосе его послышалось тепло. — Я знаю. Отражение в зеркале стало обычным. Ромео смотрел на себя — уставшего, бледного, но с новым огнём в глазах. Он взял карту и спрятал её в карман. – Я сделаю это, — сказал он себе. — Я сделаю это, чего бы это ни стоило. И он вышел из ванной, чувствуя, как в его груди растёт странное, почти забытое чувство. Надежда.