Я тебя не люблю

С Крисом Редфилдом она работала уже три месяца. Сначала временно. Потом временность стала постоянной ровно настолько, насколько в их работе вообще что-то могло быть постоянным: три базы, семь объектов, две сорванные эвакуации, один длинный перелёт с телом погибшего аналитика в грузовом отсеке. Крис обходился с ней без лишних разговоров. Забота у него выходила тихой: никаких жестов напоказ, никакого осторожного вытаскивания прошлого, никакой помощи, после которой полагалась благодарность. Он просто учитывал её. Если она задерживалась над схемой дольше обычного, он давал ей время.Если она отказывалась от обезболивающего после лёгкого ранения, он ставил рядом стакан воды и говорил медику, чтобы тот принёс нормальную дозу через десять минут, когда она перестанет делать вид, что самая крепкая. Если она засыпала в кресле после ночной расшифровки, он убирал лишний свет, не трогая её плечо. Через месяц он стал оставлять для неё свободное место у карты. Через два — перестал удивляться, что она приходит до него. Через три — уже знал, какой рукой она берёт маркер, когда злится, и как меняется её голос, если она нашла в архиве что-то плохое. Грейс не принимала это как событие. Ей вообще плохо давались вещи, которые не требовали боли в качестве платы. Тепло Криса стояло рядом, как батарея в холодной комнате: сначала просто фон, потом необходимость, которую замечаешь только тогда, когда её выключают. Она пользовалась его присутствием бессовестно. Спала рядом с работающим генератором, потому что знала: он услышит тревогу раньше неё. Пила его кофе без комментариев. Отдавала ему карту, если надо было заставить людей слушать быстрее. Иногда спорила с ним коротко, по делу, без страха, что спор сразу станет личной войной. Крис впустил её в сердце раньше, чем понял, что сделал. Это случилось тихо. Не в одну сцену. В его привычке искать её взгляд после выстрелов. В раздражении, когда она снова шла первой к двери. В том, как он говорил её фамилию по рации чуть ниже, чем остальные. В том, что однажды на базе в Чехии она вышла из душа с мокрыми волосами и усталым лицом, а он на секунду забыл, зачем пришёл в коридор. Грейс этого не заметила. Или заметила, но положила не туда. Леон написал через неделю после Праги. Ты где? Она сидела в штабе Криса над старыми планами канализации и пять минут смотрела на экран. Обычно отвечала сразу. Тело ещё помнило корпус: его сообщение — третье касание костяшками по двери. Открыть. Отступить. Взять всё, что дадут. На этот раз она написала: Занята. Работаю с Крисом. Отправила и сама удивилась. Не потому что солгала. Потому что впервые поставила между собой и Леоном другого человека не как пустую деталь отчёта, а как причину. Ответ пришёл не сразу. Понял. Одно слово. Сухое. Грейс положила телефон экраном вниз и вернулась к схеме. Крис стоял у окна с рацией, говорил с транспортной группой, плечом придерживал жалюзи, чтобы видеть двор. Его голос был низкий, ровный. Не её. Не для неё. Просто рядом. Леон испугался позже. Тогда он только почувствовал неприятный укол, как от осколка под ногтем, и назвал его раздражением. Крис. Конечно. Редфилд, мать его, с его тяжёлой порядочностью, большими руками и привычкой стоять рядом так, будто рядом с ним люди имеют право не развалиться. Леон сказал себе, что ему всё равно. Что Грейс взрослая. Что он сам два года учил её не ждать. Через три дня он оказался на той же базе. Случайность была оформлена документами. У них было сорок минут между брифингом и выездом. Грейс увидела его в коридоре у склада, в тёмной куртке, с грязью на ботинках и улыбкой, которая не дошла до глаз. — Работаешь с Крисом? — спросил он. Грейс остановилась. — Да. — Занята из-за Криса. Она посмотрела на него внимательно. — Ты приехал обсудить расписание? — Я приехал за отчётом. — Отчёт у координатора. Он подошёл ближе. Медленно. В этом и была мерзость: он двигался спокойно, будто всё ещё контролировал тело, а глаза уже давно нет. Грейс усмехнулась. — Тогда иди к координатору. — Ты теперь так говоришь? — Как? — Как будто тебе есть куда уйти. Вот это было грубо. Она ударила сразу не рукой, словами. — Есть. Леон замолчал. На секунду в нём что-то открылось. Маленькое, чёрное, почти детское. Страх, который он тут же изуродовал в злость. — Редфилд дал адрес? — Пошёл ты. Она попыталась пройти мимо. Он поймал её за локоть, она развернулась и ударила его ладонью в грудь, сильно, без красивого предупреждения. Он отступил на полшага, улыбнулся уже иначе. — Вот так лучше. — Ты больной. — Ты знала. — Я знаю слишком много. — И всё равно открываешь. Грейс шагнула к нему вплотную. — Сегодня нет. Он посмотрел на её рот. — Врёшь. Она ударила его по лицу. Звук вышел сухой, короткий. В конце коридора кто-то хлопнул дверью, но сюда не вышел. База умела не видеть то, что ей мешало жить. Леон медленно повернул голову обратно. На губе выступила кровь. — Ну давай, — сказал он тихо. — Покажи, чему тебя Редфилд научил. Грейс вцепилась в его куртку и толкнула к стене. Дальше ссора перестала быть разговором. Они ругались в губы, в зубы, в кожу. Она шипела ему “сукин ты сын”, он отвечал каким-то глухим “заткнись”, как будто сам боялся слов, которые полезут следом. Он был зол на Криса, на её сообщение, на три месяца, о которых не знал кожей. На мысль, что кто-то мог видеть её сонной, усталой, настоящей без того, чтобы сразу взять. На то, что она впервые не сорвалась к нему по первому стуку. Это была не любовь. Конечно. Он ещё мог так сказать. Стычка в коридоре не закончилась ничем. Именно поэтому Леон приехал к ней домой. На базе они разошлись плохо: с его кровью на губе, с её сорванным дыханием, с двумя людьми в конце коридора, которые сделали вид, что проверяют ящик с кабелями. Грейс первой сказала: — Разговор окончен. Леон посмотрел на неё так, будто слово “окончен” его оскорбило. — Ты всегда так говоришь, когда уже всё началось. Она не ответила. Просто ушла. До квартиры ехала одна. Держала руль слишком крепко, на светофоре заметила, что костяшки побелели. Телефон лежал в подстаканнике экраном вверх. Молчал. Она почти злилась, что он молчит. Почти радовалась. Почти надеялась, что на этот раз оба наконец окажутся достаточно взрослыми, чтобы ничего не продолжать. Квартира была служебной только на бумаге. Маленькая, чистая, с низким диваном, кухней на два шага, тёмным окном во двор и её вещами, которые уже успели сделать помещение личным: форма на спинке стула, разобранный пистолет на полотенце, книги у стены, мокрые волосы в раковине после душа, крем для рук рядом с магазином. Здесь не было Леона. И это чувствовалось. Грейс сняла куртку, расстегнула ворот водолазки, остановилась перед зеркалом в прихожей. След на шее от чужого мужчины был едва виден, уже желтел по краю. Смешно. Ничего. Не стоило ни его лица, ни её сердцебиения, ни той грязной радости, которая поднялась в ней, когда Леон увидел. — Дура, — сказала она себе. Звонок в дверь прозвучал через сорок минут. Он не знал её дверного ритма здесь. Это оказалось интимнее. Грейс подошла босиком. Посмотрела в глазок. Леон стоял на площадке в тёмной куртке, мокрые волосы зачёсаны назад пальцами, лицо спокойное до отвратительного. В руках ничего. Ни папки, ни оправдания, ни предлога. Она открыла. — Уезжай. Он посмотрел на неё. На домашнюю футболку, на голые ноги, на след у шеи, который она не закрыла после душа. — Нет. Полная фраза. Короткая. Неприлично честная. — Ты приехал за чем? — За тобой. Это было не признание. Скорее обвинение. Грейс усмехнулась. — Очень поздно вспомнил адрес. Леон вошёл без разрешения. Она могла остановить. Не остановила. Он закрыл дверь за собой, повернул замок, потом только посмотрел на комнату. На диван. На форму. На разобранный пистолет. На кружку в раковине. Квартира показала ему слишком много: она жила без него. Ела, спала, чистила оружие, сушила волосы, оставляла книги открытыми. Здесь мог стоять Крис. Здесь мог быть кто угодно. Не телом даже. Присутствием. Леон медленно повернулся к ней. — Редфилд здесь бывал? Грейс рассмеялась. Сухо, зло. — Ты серьёзно приехал ко мне домой с этим вопросом? — Ответь. — Пошёл ты. Он подошёл быстро. Она ударила его первой. Ладонью в грудь, потом кулаком в плечо, когда он не отступил. Он поймал её запястье, она вывернулась, задела его локтем по рёбрам. Дальше всё стало тесным: прихожая, стена, его рука у её горла, её пальцы в его куртке, злость в зубах. — Ты привязалась ко мне, — сказал он ей почти в рот. — Тебе самой не мерзко? Грейс побледнела. На секунду. Потом улыбнулась. — Мерзко. Он сжал пальцы у её шеи. Не перекрывая дыхание. Держа. — И всё равно. — И всё равно. Его лицо дёрнулось. — Сука. Она ударила его по губам. Голова у него повернулась от удара. Когда он снова посмотрел на неё, на нижней губе уже выступила кровь. — Ещё раз, — сказала она тихо. — Какая же ты сука. Она вцепилась в него и поцеловала сама. Это было не примирение. Скорее драка, в которой оба устали делать вид, что хотят победить. Они влетели в стену, сбили плечом выключатель, свет в прихожей погас. Остался только холодный квадрат из кухни. Леон целовал её грубо, кусал, пачкал собственной кровью, одной рукой держал за шею, другой уже тянул ткань вверх, будто чужой след можно было содрать вместе с кожей. — Больная, — выдохнул он ей в горло. Грейс закрыла глаза. Вот оно. Уродливое. Горячее. Его. Она рассмеялась от счастья и стыда. — Я знаю. Это окончательно сорвало ему голову. До кровати они дошли в этой странной борьбе. Сначала была прихожая, где он развернул её к стене так же, как тогда, в корпусе. Не снимая всё до конца, с одеждой, сбитой на бёдрах, с её ладонями на обоях, с его ртом у основания шеи. Теперь он помнил первый раз. И всё равно сделал именно так. Или поэтому. Грейс впилась пальцами в стену. — Скотина. — Да. Он сказал это ей в шею и оставил первый след поверх чужого. Она зажала рот ладонью, потому что звук вышел слишком резкий. Леон услышал и стал ещё грубее. Жаднее. Будто хотел выжечь из неё все три месяца, все спокойные разговоры с Крисом, все чужие попытки подойти ближе, весь её дом, где он не был нужен. Потом кухня. Стол ударился ножкой о плитку. Магазин от пистолета упал с полотенца, покатился под шкаф. Грейс сама толкнула Леона к стулу, опустилась перед ним без команды и взяла так, как он любил. Уверенно. Зная его до злости. Его пальцы легли ей на голову сначала осторожно, почти как просьба, потом сжались крепче. Он пытался удержаться, она чувствовала это по животу, по дыханию, по тому, как у него ломался голос, и не дала. Ей нравилось, когда он терялся. Пусть не любил. Пусть ненавидел. Пусть ревновал к человеку, которого не имел права называть соперником. В эти минуты Леон всё равно был у неё в руках. Потом душ. Холодная плитка, пар, его ладонь на стекле, её колено между его бёдер, ругань в мокрую кожу. Потом диван. Потом пол у кровати, потому что они уже не дошли. Ночь стала липкой, дурной, тяжёлой. Они трахались так, будто оба пытались доказать телу то, чего не могли выдержать словами. К утру Грейс была покрыта им. Шея, ключицы, грудь, плечи, бёдра. Пальцы. Спина. Грубые тёмные следы, которые придётся прятать под высоким воротом и тактической тканью. Леон смотрел на них в сером утреннем свете и выглядел не победителем, а человеком, который сделал то, чего сам испугался. — Закрой это, — сказал он. Грейс лежала на животе, щекой на согнутой руке. — Спрятать как ты метишь территорию? Он застегнул ремень. — Не играй сейчас. — А что ты сделаешь? Он посмотрел на неё. Грейс улыбнулась устало. Губы болели. — Уже сделал. Он ушёл без ответа. Через шесть часов она была на выезде с Крисом. Грейс работала быстро. Пальцы слушались хуже, чем должны были. Ночь с Леоном оставила в ней тяжесть, микроскопическую боль в мышцах, следы под воротом тактической водолазки. Ткань сидела высоко, плотно, закрывая шею до подбородка. Она выбрала её утром автоматически. Дверь открылась на сороковой секунде. Потом всё пошло дерьмово. Сигнал сорвался на нижнем ярусе. Одна группа ушла в левый туннель и попала под выброс газа. Крис вытащил двоих, ругаясь так спокойно, что это было почти страшнее крика. Грейс пошла к резервному щитку, потому что только оттуда можно было запустить вентиляцию. Её ударило сбоку. Обычная человеческая ошибка: раненый охранник, которого приняли за мёртвого, короткий нож из рукава, один грязный рывок. Грейс успела сломать ему запястье и ударить горлом о край металлического шкафа. Потом почувствовала тепло под бронёй. Крис оказался рядом через секунду. — Где? — Бок. — Глубина? — Не знаю. — Грейс. — Средне. Не артерия. Он уже резал ремень на её разгрузке. — Садись. — Я могу стоять. — Сядь, чёрт возьми. Она села. Она не хотела подчиняться. Но пол вдруг стал ближе. Крис опустился перед ней на одно колено, сдвинул бронепанель, быстро нашёл пропитанную кровью ткань. Лицо у него не изменилось. Руки работали спокойно: перчатки, пакет, давление, проверка дыхания. — Водолазку надо снять. Грейс сразу напряглась. — Не надо. Разрежь сбоку. — Ткань тянет кровь вверх. Мне нужен доступ. — Разрежь. Он поднял глаза. — Я сказал снять. Реплика была короткая, рабочая, без игры. В другом месте, в другой день она бы не спорила. Сейчас пальцы сами легли к вороту. — Грейс, сейчас. Она выдохнула сквозь зубы. — Отвернись. Крис замер на долю секунды. Сначала смысл просьбы прошёл мимо. Потом дошло: она просит из другого места. Скромность тут была ни при чём. Обычная полевая злость, когда чужие лампы лезут под кожу, тоже. В её голосе звучало что-то резкое, непривычное для неё. Стыд. Острый, чужой ей. Он отвернулся ровно настолько, насколько позволяла рана. Грейс стянула водолазку через голову. Ткань зацепилась за волосы, за воротник термобелья, за липкую кровь на боку. Она выругалась тихо, грязно. Когда верхняя часть одежды ушла с шеи, холод лаборатории сразу сел на кожу. Крис повернулся обратно. И увидел. Сначала шею. Потом ключицы. Потом ниже, там, где край спортивного топа уже не закрывал всё. Следы были грубые, свежие, сильные. Пальцы на горле. Тёмные засосы у основания шеи. Укус под ключицей. Синяк сбоку, где ладонь держала слишком крепко. Ещё один ниже ребра, совсем не от удара. Не полевые. Не боевые. Не случайные. Крис не смог спрятать лицо. Он был полевик, солдат, человек, который видел мёртвых друзей, мутировавшие тела, детей в клетках, взрослых с бумажками вместо совести. Он умел держать лицо. Сейчас нет. В нём что-то остановилось. Взгляд прошёл по следам и тут же ушёл в сторону, как от ожога. Но поздно. Грейс увидела. И впервые ей стало по-настоящему грязно. Не перед медиками. Не перед казармой. Не перед Леоном, который сам оставлял на ней эти знаки как плохие признания. Перед Крисом. Перед этим тёплым, тяжёлым человеком, который три месяца не брал у неё ничего и теперь увидел, как много она позволяла другому. Как грубо. Как свежо. Как охотно, потому что тело не умело скрывать согласие на синяках. Она резко натянула плечи. — Рана справа. Крис моргнул. Вернулся. Слишком быстро. — Я вижу. Голос стал ниже. Он прижал пакет к боку. Сильнее, чем нужно на первую секунду. Грейс зашипела. — Больно. — Знаю. — Тогда не дави как мясник. — Тогда не истекай кровью в техническом коридоре. Диалог держался на деле. Оба вцепились в это как в поручень. Кровь шла горячо, липко, быстро пропитывала компресс. Крис работал чётко: давление, повязка, проверка края раны, второй пакет. Но лицо уже было другим. В нём появилась злость, которую он не имел права предъявить. Грейс смотрела в сторону. — Скажи. — Что? — То, что подумал. — Не здесь. — Очень благородно. — Молчи. Она усмехнулась. — Ты тоже? Он поднял на неё глаза. — Я не он. Вот это ударило. Просто факт, сказанный человеком, который не собирался становиться частью их грязи, но уже стоял по колено в её крови. Грейс отвернулась. — Тогда работай. Крис сжал челюсть и закончил перевязку. На эвакуацию ушло девять минут. Он почти нёс её через нижний коридор, хотя она материлась и говорила, что может идти сама. Его рука держала её за талию выше раны, аккуратно, крепко, без права и без желания показать право. Это было хуже любой грубости Леона. В машине она сидела у стены, прикрывшись его курткой не потому, что замёрзла. Крис сел напротив. Молчал. Грейс чувствовала каждый след на шее. Будто теперь они стали ярче под его взглядом, хотя он больше ни разу не посмотрел туда. — Это не твоя проблема, — сказала она. Он долго не отвечал. Машина тряслась на ямах. Под колесами хлюпала грязь. Раненый боец у двери тихо стонал, медик проверял ему давление. Крис сказал: — Сейчас моя проблема — чтобы ты не потеряла сознание. Полная фраза. Деловая. Стена. Грейс кивнула. — Я не потеряю. — Врёшь. Она улыбнулась. Крис не улыбнулся. Через несколько минут она всё-таки поплыла. Мир стал ватным по краям, звук двигателя ушёл глубже, кровь под повязкой пульсировала тупо и зло. Куртка Криса пахла дымом, дождём и металлом. Грейс закрыла глаза. Перед тем как провалиться, она почувствовала, как Крис наклонился ближе и перехватил её вес, не касаясь шеи, не задевая следы, будто они были не синяками, а открытой раной. Это было почти невыносимо. Хотела стереть не Леона. Взгляд Криса. Тот миг, когда тёплый человек понял, какой грязной частью жизни она всё ещё дышит.