Я тебя не люблю

После Испании его держали в Вашингтоне: отчёты, медосмотры, закрытые комнаты, люди в костюмах, которым хотелось услышать историю так, чтобы она поместилась в папку. Он звонил редко. Сначала один раз, вечером, когда Грейс сидела с Крисом в машине у её дома. Телефон завибрировал у неё на коленях. Имя на экране вспыхнуло коротко и грязно. Крис увидел раньше, чем она успела перевернуть телефон. Грейс ответила. — Леон? И улыбнулась. Глупо. Сразу. Лицо изменилось, осветилось изнутри старой, непослушной реакцией. Будто тело ещё не знало, что ему велели учиться другому теплу. Крис смотрел вперёд, на мокрый двор, на тусклые окна подъезда, и слышал её голос. Мягче обычного. Осторожнее. В нём было облегчение, которое она не дала себе прожить при нём полностью, когда узнала, что Кеннеди вернулся живым. Леон говорил тихо. Голос в трубке был усталый, сорванный после дороги и медицинского спирта, с той сухой насмешкой, которая держалась у него даже поверх развалин. Грейс закрыла глаза. — Конечно ты выжил, — сказала она. — Ты слишком упрямый, чтобы умереть туристом в Испании. Крис сжал пальцы на руле. Достаточно, чтобы побелели костяшки. После звонка она несколько секунд держала телефон в руке, уже потухший. Потом убрала его в карман и повернулась к Крису. — Прости. Он кивнул. — Всё нормально. И сам услышал, как плохо это прозвучало. Через два дня Леон позвонил снова. Днём, на базе, когда Грейс стояла у автомата с водой. Она отошла в конец коридора, но Крис всё равно увидел её у стекла: плечо к стене, голова чуть опущена, пальцы у губ. Она слушала. Потом тихо рассмеялась. Настоящим коротким смешком, от которого у Криса что-то зло и горячо поднялось под рёбрами. Он отвернулся к карте. Разобрал маршрут на три группы. Отдал приказ. Поставил подпись там, где не нужно было ставить сразу. Вечером он привёз её домой, как обычно. Кофе утром, поцелуй на парковке, работа, машина, подъезд. Всё держалось на прежних местах, только в салоне между ними теперь лежало имя Леона. Не произнесённое. Вибрирующее где-то у неё в кармане. Третий звонок случился у неё на кухне. Крис поднялся к ней после тяжёлого выезда, потому что у неё снова разошёлся шов на боку, а она три часа делала вид, что это не важно. Он обработал рану. Без лишних слов. Грейс сидела на стуле в водолазке, задранной до ребра, и смотрела на его руки. Крис работал аккуратно, хотя внутри него уже натянулась сухая злость. Рана оставалась лишь поводом. Настоящую ярость вызывало то, как она вздрагивала от каждого звонка. Телефон загудел на столе. Леон. Грейс не взяла сразу. Крис поднял глаза. — Ответь. — Не надо. — Не делай мне одолжение. Она взяла. Говорила недолго. Но улыбнулась снова. Почти виновато, почти счастливо, почти как раньше. Леон сказал что-то про Вашингтон, про то, как один из чиновников пытался объяснить ему полевую безопасность по бумаге, и Грейс засмеялась, прикусив губу, чтобы смех не стал слишком заметным. Крис заклеил пластырь. Очень ровно. Потом убрал упаковку в мусор, вымыл руки и сказал, что ему пора. Он не поцеловал её у двери. Через день он сорвался в машине. Ночь была мокрая, город блестел после дождя. Крис довёз её до дома и заглушил двигатель. Несколько секунд сидел неподвижно, обе руки на руле. Грейс уже потянулась к ремню, но остановилась: в нём было что-то тяжёлое, собранное слишком плотно. — Крис? Он смотрел перед собой. — Мне нужен перерыв. Грейс замерла. Фраза вышла спокойной. От этого стало хуже. — От чего? Он усмехнулся без радости. — От того, как я становлюсь рядом с этим. Она опустила руку с ремня. — С чем именно? Крис повернул к ней голову. В темноте машины лицо у него казалось грубее. Усталость под глазами, щетина, рот, сжатый так, будто слова приходилось держать зубами. Тот самый сильный мужчина, который умел стоять рядом, вдруг выглядел не надёжным, а живым до злости. — Я не могу каждое утро привозить тебе кофе, целовать тебя у штаба, ждать, пока ты сама сядешь ближе, и смотреть, как ты светишься от его звонка. Я не настолько хороший. Грейс хотела ответить быстро. Не смогла. — Я не хотела… — Я знаю. Это ничего не исправляет. Он сказал это без грубости, но жёстко. Сидела рядом, с ремнём в руке, и смотрела на него так, будто пыталась понять, где именно под ногами треснул пол. — Поднимись, — сказала наконец. Крис усмехнулся. — Зачем? — Поговорить. Не в машине. Он хотел отказаться. Уже почти сказал. Но она сидела рядом, бледная в свете приборной панели, с мокрыми волосами у виска после дождя, с той самой складкой между бровями, которую он знал лучше, чем собственную усталость. Он кивнул. В её квартире было тепло. Слишком тепло после мокрой улицы и холодной машины. Лампа у дивана, чашка на столе, плед, книга раскрыта корешком вверх. Всё живое, её. Крис вошёл и сразу почувствовал себя чужим в этом пространстве. Большим. Тяжёлым. Принёсшим с собой грязь, которую нельзя стряхнуть у двери. Грейс сняла куртку, повесила аккуратно. Он остался стоять в коридоре. — Снимай, — сказала она тихо. — Не надо. — Крис. — Я не надолго. Она замерла. Вот с этого всё и пошло хуже. Он увидел, как она услышала фразу. Как отступление. Как уже принятое решение уйти. И вместо того чтобы смягчить, вместо того чтобы сделать хоть что-то правильно, он только сильнее сжал челюсть. — Ты хотел перерыв, — сказала она. — Это значит что? — Это значит, что я не хочу однажды сказать тебе то, что потом нельзя будет забрать. Поздно. Они оба это поняли. Грейс прошла на кухню, налила воды. Поставила стакан перед ним на стол, будто рукам нужно было чем-то заниматься. — Тогда говори сейчас нормально. Крис посмотрел на стакан. Не взял. — Ты правда хочешь, чтобы я говорил нормально? — спросил Крис. — После того, как я неделю смотрю, как ты оживаешь от его звонков? Грейс побледнела. — Не надо. — Надо. Потому что я, видимо, единственный здесь идиот, который всё ещё делает вид, что это не происходит. Он шагнул по кухне. В её квартире стало тесно от него: от плеч, от голоса, от злости, которую он слишком долго держал под кожей. — Он звонит — и ты сразу другая. Голос мягче, глаза светлее, рот дрожит. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? — Как? — Как будто я стою рядом и жду очереди после человека, который уже взял всё, что хотел. Грейс резко вдохнула. — Замолчи. — Нет. Крис усмехнулся зло, но в лице уже была боль, не только ярость. — Я месяц держу руки при себе. Месяц. Я целую тебя так, будто ты стекло, потому что ты приходишь ко мне вся в этих старых ранах, вся в его тени, и я думаю: не лезь, Редфилд, не бери больше, чем она может дать. Жди. Дай ей воздух. Дай ей выбрать. Он ударил себя ладонью в грудь. — Я жду, блять! Я взрослый мужик, я же люблю тебя, я хочу тебя до чёрного в глазах и всё равно жду, потому что ты не вещь, не приз, не способ доказать, что я лучше него. Грейс стояла неподвижно. Слёзы уже стояли в глазах, но не падали. Крис понизил голос. — А он не ждал. Она закрыла глаза. — Крис. — Нет. Скажи мне, что я не видел. Скажи, что ты не пришла тогда после него вся в синяках и зубах, с засосами на шее, с кожей, на которой он оставил себя так, будто ему нужно было доказать, что ты живая только под ним. Грейс побелела так резко, что он почти остановился. — Это было не так. — А как? Как, Грейс? Красиво? Нежно? Он тебя берёг? Ты в тот вечер выглядела так, будто тебя не любили, а жрали. Фраза упала между ними. Крис услышал её сам. И ужаснулся. Но уже продолжил, потому что правда, которую он ненавидел в себе, наконец прорвалась наружу. — И я это запомнил. Я запомнил каждую отметину, хотя хотел вырвать себе глаза. Запомнил, как ты стояла передо мной и пыталась быть нормальной. Как позволила мне поцеловать тебя, а я чувствовал под губами чужие следы. Понимаешь? Я целовал тебя и думал: только не сделай ей ещё больнее. Только не стань ещё одним мудаком, который взял своё. Грейс дрожала. Уже вся. — Хватит. — Не могу. — Можешь. — Нет, не могу, потому что теперь он звонит, и ты опять светишься. После всего. После того, как он приходил, брал, уходил. После того, как ты приносила мне его следы на коже. После того, как я стоял рядом и делал вид, что я хороший, спокойный, правильный, что меня не выворачивает. Она посмотрела на него. — Ты делал вид? Крис замолчал. Вот тут ударило его. Он сам. Потому что да. Часть его делала вид. Он и правда иногда был не благородным, а сдержанным до злости. Не святым, а мужчиной, который каждую ночь укладывал желание в клетку и называл это заботой, потому что так было правильно. И оно было правильно. Но внутри всё равно жила грязь, с которой он не соглашался. Грейс сказала тише: — Ты всё это время так обо мне думал? — Нет. Ответ был быстрым. Жёстким. Настоящим. — Нет. Я не думал так о тебе. Я думал так о нём. О себе. О том, что я ненавижу даже представлять тебя там. С ним. Под ним. После него. Ненавижу, что хочу стереть его руками, а не имею права даже просить тебя снять свитер. Он провёл рукой по лицу. — Я не согласен с тем, что сейчас говорю. Слышишь? Я сам не согласен. И всё равно говорю, потому что меня рвёт. Грейс смотрела на него уже не просто больно. Опустошённо. — Ты сейчас всё равно делаешь грязной меня. Крис закрыл глаза. Вот оно. — Да. Слово вышло почти без голоса. — Да. И за это я себя ненавижу. — Но продолжаешь. Он поднял глаза. И продолжил. Потому что остановиться теперь значило оставить недосказанное слово в комнате навсегда. — Я не знаю, как смотреть на тебя, когда ты так реагируешь на него. Я не знаю, как не думать, что я для тебя просто безопасное место после его рук. Хороший, удобный, терпеливый Крис. Тот, кто не полезет. Тот, кто подождёт. Тот, кто будет целовать осторожно, пока ты всё равно слушаешь его голос так, будто он единственный, кто умеет попадать тебе под кожу. Грейс наконец заплакала. Тихо. — Ты почти назвал меня шлюхой. Крис вздрогнул. — Нет. — Да. — Я не сказал. — Но всё это было туда. Он хотел отрицать. Не смог. Потому что она была права. Смысл его слов. Его ревность выстроила вокруг неё грязь, где её любовь, её ожидание, её боль и её тело стали уликами против неё. Грейс вдруг усмехнулась. Тихо. Плохо. От этого звука у Криса холод прошёл по спине. — Хорошо, милый. Он замер. Она подняла на него мокрые глаза. Лицо бледное, рот дрожит, но улыбка держится. Чужая. Рваная. Жуткая. — Встань в очередь. — Грейс. — Нет, правда. Так ты это видишь? Он взял, ты ждёшь? Он оставил следы, ты такой благородный не трогаешь? Он не ждал, а ты ждёшь? Какая красота. Какая, блять, чистая арифметика! Крис сделал шаг. — Остановись. — А что? Не нравится, когда я говорю твоими словами? — Это не мои слова. — Твои. Она ткнула пальцем себе в грудь. — Ты их сюда принёс. В мой дом. В мою кухню. В меня. Голос сорвался. Она резко вдохнула, будто её сейчас вырвет. Ладонь легла на рот. Грейс отвернулась к раковине, согнулась, но не вырвало. Только сухой спазм прошёл по телу, некрасивый, унизительный. Крис побледнел. — Грейс... Она подняла руку. Не подходи. Он остановился. Грейс выпрямилась с трудом. Глаза уже были красные, дыхание рваное, вся она дрожала так, будто злость наконец пустила внутрь мороз. — Я не думала, что достойна тебя. Крис застыл. Фраза вошла сразу. Она продолжила, уже почти спокойно. От этого страшно. — Правда. Я думала: он хороший. Тёплый. Сильный. Он не лезет, не давит, не смотрит на меня как на грязную. Он целует так, будто я могу быть... не знаю. Нормальной. Целой. Не после кого-то. Не вместо кого-то. Просто собой. Её лицо смеялось. — Я потянулась, Крис. Я поверила. Совсем немного. Как дура. Он не мог дышать. Теперь смысл дошёл. Она правда пыталась выбраться к нему. И он только что поставил её обратно туда, откуда она ползла. Грейс усмехнулась снова, уже без улыбки. — А теперь всё нормально. Теперь я вполне могу быть той, за кем ты стоишь в очереди. Так ведь проще? Не надо думать, что я правда хотела к тебе. Что мне было страшно, потому что в моей жизни не было ничего, кроме этой больной связи. Ничего. Понимаешь? Она сорвалась на крик. — Никого у меня не было, кроме него! Не было нормальной любви, нормальных рук, нормального “я рядом”. Было вот это. Больное. Грязное. Неправильное. И я из этого к тебе тянулась, блять! Крис шагнул к ней, уже забыв осторожность. — Грейс, прости. Я понял. — Нет! Она отшатнулась так резко, что ударилась бедром о стол. — Не подходи! — Я понял, что сказал. — Поздно! — Я не имел права. — Да! Не имел! Теперь она кричала. Каждое слово вырывалось с мясом, будто горло не привыкло выпускать столько боли. — Ты взял самое мерзкое, что я сама о себе думала, и сказал это моим голосом! Ты стоял здесь и объяснял мне, какая я после него. Ты даже слово не сказал, а я всё равно услышала. Потому что я сама так думала, Крис. Я сама! И ты просто подтвердил! Он будто получил удар в грудь. — Я не думаю так. — Думаешь! — Нет! — Тогда почему ты это сказал?! Он молчал. Не было ответа. Только ревность. Страх. Унижение. Чёрная мужская злость, которая выбрала самый больной путь, потому что хотела ударить Леона, а попала в неё. Крис сделал ещё один шаг, уже почти не думая, только протянул руки. — Дай мне... — Убирайся! Голос у неё сорвался на хрип. — Убирайся из моего дома! Он остановился. И это стало новой ошибкой. — Грейс, послушай... Она схватила стакан со стола и швырнула в стену рядом с дверью. Стекло разлетелось. Крис замер. Грейс стояла посреди кухни, дрожащая, с мокрым лицом, почти обезумевшая от боли. — Я сказала убирайся! — Хорошо. — Нет, не “хорошо”! Не стой так! Не делай это лицо! Не смотри на меня так, будто теперь тебе жалко! Мне не нужна твоя жалость после этого! — Это не жалость. — Вон! Крис взял куртку. Руки у него тряслись. По-настоящему. Он ненавидел себя так сильно, что в голове стоял белый шум. Хотел подойти, обнять, удержать, закрыть собой от собственных слов. Нельзя. Каждое движение к ней теперь было бы продолжением того же насилия. У двери он всё-таки обернулся. — Ты нужна мне. Грейс закрыла глаза и почти застонала от боли. — Не смей. Он сглотнул. — Прости. — Вон! Дверь закрылась. Крис ещё несколько секунд стоял в подъезде, прикованный к месту. За дверью что-то глухо упало. Потом послышался её сорванный плач — громкий, беспомощный, такой, от которого хотелось разбить себе лицо о стену. Он поднял руку к двери. Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от дерева. Потом рука опустилась. Она велела ему уйти. Право решать за неё он потерял. Он любил её. И только что превратил эту любовь в место, откуда она выгнала его криком. Грейс стояла посреди кухни до тех пор, пока внизу не хлопнула дверь подъезда. Тогда медленно опустилась на пол. Ноги ещё держали. Сил стоять уже не осталось.