Я тебя не люблю

Тело ещё помнило его тяжесть, губы, шёпот в шею, бесконечное “люблю”, сказанное так поздно, что каждое повторение резало и лечило одним движением. У двери он остановился. — Я дам тебе время. Она кивнула, уже чувствуя привычный холод: сейчас он исчезнет эффектно, благородно, оставит ей тишину, назовёт это уважением, и ей снова придётся самой разбирать всё, что он бросил ей в ноги. Леон посмотрел на неё. — Только не жди от меня святого исчезновения. Я шесть лет исчезал. Хватит. Грейс подняла глаза. — Что это значит? — Значит, я буду рядом. Не в твоей постели, если ты не позовёшь. Не у двери, если ты закроешь. Но рядом. В городе. На базе. В сообщениях. Я больше не буду делать вид, что свобода — это когда я некрасиво красиво оставляю на тебе кучу своих синяков и оставляю тебя истекать тишиной. Она усмехнулась устало. — Звучит почти разумно. Тебе не идёт. — Я сам немного удивлен. Он сказал это сухо, как раньше, и от этого стало больно: прежний Леон никуда не делся. Просто теперь через трещины полезло тепло. Через три часа пришло сообщение. Я в штабе. Живой. Злой. Твой ответ не требуется. Грейс смотрела на экран долго. Не ответила. Но телефон оставила рядом. На следующий день: Ел. Плохо, но формально считается. Твоя очередь. Она написала: “Иди к чёрту”. Он ответил через минуту: “Это уже больше, чем молчание”. Грейс рассмеялась одна на кухне, сразу зажала рот ладонью и заплакала от злости. Потому что он наконец делал именно то, чего ей не хватало: не тянул решение из неё руками, но и не бросал в пустую комнату после признания. С Крисом всё было хуже. Он стоял на базе рядом и не подходил. Слишком гордый, слишком виноватый, слишком мужик, чтобы вынести собственную мерзость без позы. Грейс видела его в коридорах: тёмная футболка, тяжёлый взгляд, руки, которые знали её тело и теперь держались подальше, будто могли снова испачкать. Крис подошёл на пятый день. На базе, в пустую комнату разбора, где Грейс сидела над картой и уже десять минут смотрела в одну точку. Он остановился у двери, постучал костяшками по косяку. — Можно? Грейс подняла глаза. Он выглядел плохо. Усталый, злой на себя, с потемневшим взглядом и руками, которым явно было некуда деться. Без кофе, без папки, без предлога. — Входи. Крис вошёл, но сел напротив, через стол. Между ними легла карта, чужие маршруты, чужие ошибки, вся та дистанция, которую он пытался держать, чтобы снова её не ранить. — Я пришёл сказать, что был мерзок, — сказал он глухо. Грейс долго смотрела на него. — Был. Он кивнул. Принял сразу, без защиты. — Я ударил туда, куда не имел права. Взял свою ревность, свой страх, свою любовь, всё самое грязное в себе и бросил в тебя. А потом ещё удивлялся, что ты ответила кровью. Она опустила взгляд на карту. — Я тоже сделала тебе больно. Крис усмехнулся без радости. — Заслужил. — Нет. Он замолчал. Грейс медленно поднялась. Обошла стол. Крис встал следом, будто тело среагировало раньше головы. Такой высокий, напряжённый, виноватый до боли. Она подошла вплотную и обняла его. Крепко. Всем телом. Без осторожности, без пустого примирительного жеста. Прижалась лицом к его груди, руками обхватила спину, удержала так, чтобы он наконец понял: его не выгоняют из её жизни. Крис замер. Потом выдохнул ей в волосы и обнял в ответ. Сначала боясь. Потом сильнее, шире, так тепло, что у неё защемило в груди. — Я простила тебя, — сказала она тихо. — Ты был неправ. Жутко. Я знаю откуда это. И я сама тоже умею бить туда, где больнее всего. Он опустил подбородок ей на макушку. — Грейс… — Крис, ты намного лучше, чем думаешь. Он тихо, почти беспомощно усмехнулся. — Спорное заявление. — Моё. А я, как мы знаем, редко ошибаюсь в оценке боевых единиц. Он впервые за эти дни рассмеялся почти нормально. Низко, ей в волосы. Грейс закрыла глаза. — Мы хорошая команда. Как ни крути. Крис прижал её крепче. — Малышка. От этого слова у неё дрогнуло лицо, но уже без боли. Он сказал тише: — Я буду рядом. Пусть этот дурак только попробует обидеть тебя или сбежать. Сам найду и привезу обратно. Чтобы прибить самостоятельно. Грейс фыркнула ему в грудь. — Очень зрелая позиция. — Я довольно хороший тактик и стратег. Она засмеялась уже открыто. И он тоже. Тепло, тихо, неверяще. Она смеялась в его широкую грудь, он — в её белую макушку, и на несколько секунд между ними растворились Леон, очередь, сказанные мерзости, ночи, которые нельзя отменить. Остались они: живые, свои. Потом Крис чуть отстранился, посмотрел на неё сверху вниз. — Я правда буду рядом. Грейс кивнула. — Я знаю. — Даже если выберешь его. Она выдержала его взгляд. — Ты всё равно останешься важным. Он сглотнул. Больно. Крис улыбнулся ей уже почти по-старому. — Теперь мой лучший куратор перегружена личной драмой. Грейс ударила его ладонью в грудь. Не сильно. Он поймал её руку, коротко прижал к губам и отпустил первым. Тепло. С болью, которая уже не требовала крови. После разговора с Крисом Грейс долго сидела в пустой переговорной. Внутри стало тише. Вечером дома она смотрела на телефон. Чат с Леоном висел сверху. Грейс набрала: «Ты ел?» Посмотрела на фразу и закрыла глаза. Господи. После всех их ночей, крови, слов, шести лет грязи на теле, душе и больной любви она написала ему как уставшая жена командировочному мужу. Ответ пришёл почти сразу. «Соскучился», написал он. Просто. Без защиты. Грейс покраснела так резко, будто он сказал это ей в шею. Пальцы на экране стали неловкими. «Приходи. Я тоже». Он пришёл неприлично быстро. Сначала был звонок в дверь. Потом Леон на пороге: в тёмной куртке, с чуть влажными от улицы волосами, с пакетом еды в одной руке и цветами в другой. Цветы выглядели так, будто были куплены у старушки по дороге, а Леон, конечно, отдал ей всю наличку, сколько бы там ни было. Иначе он просто не умел. Грейс открыла дверь и замерла. Он тоже. Цветы. Еда. Его лицо, слишком серьёзное для человека с клубникой, торчащей из бумажного пакета. — При... — Люблю тебя, Грейс. Он перебил почти сразу, хрипло, будто слова стояли у него под языком всю дорогу. Она резко выдохнула, так и не договорив. Оба покраснели. Смешно. Невозможно. После всего. — Проходи. Он вошёл неловко, будто в этой квартире уже не было его рубашек, зубной щётки, следов от множества ночей на всех поверхностях, где им когда-то хватало воздуха только на то, чтобы снова сорваться друг к другу. Поставил пакет на кухонный островок, цветы положил рядом, тут же понял, что так нельзя, начал искать вазу, не нашёл, взял высокий стакан. Грейс смотрела и молчала. Леон достал еду. Набор оказался дикий: клубника, сыр, хлеб, какие-то маленькие пирожные, орехи, бутылка воды, экзотичная зелень, название которой он не знал и явно не собирался узнавать. На всякий случай сказал: — Это не биооружие. Продавец уверял. Грейс прикусила губу. — Убедительный аргумент. — Я тоже так решил. Он достал вино. Поставил бокалы. Открыл как обычно, ловко. Грейс подошла к островку, взяла бокал, отпила. Леон стоял с другой стороны, смотрел на её пальцы, на губы, на горло, и в его взгляде уже не было старой наглости. Был голод. Был страх. Было взрослое, позднее знание: всё можно испортить одним неосторожным словом. Леон обошёл островок, осторожно притянул её к себе спиной к груди и уткнулся носом в плечо. Просто стоял. Грейс закрыла глаза. Его руки легли на её живот. Тяжёлые, знакомые, тёплые. Не брали. Держали. Молчание стало густым. Он не знал, можно ли больше. Она повернулась в его руках сама. Взяла его лицо в ладони и начала целовать: веки, переносицу, щёку, угол губ. Леон стоял под этими маленькими поцелуями почти растерянный. Потом улыбнулся. Нелепо, тепло, так открыто, что у неё снова защемило в груди. Она улыбнулась тоже. — Иди сюда, Эшкрофт, — сказал он низко. Голос вышел почти уверенным. На самом деле они оба уже были красные, глупые и страшно смущённые от того, что шесть лет искренности вдруг нужно выдать прямо сейчас, в маленькой кухне, среди клубники, зелени без названия и цветов в стакане. После всего, что они делали друг с другом телами, слова всё равно оказались неприличнее наготы. Грейс открыла рот, чтобы ответить что-то колкое. Не успела. Леон шагнул ближе, подхватил её, закинул на плечо и понёс в спальню с таким видом, будто это был единственный доступный взрослому мужчине способ не разорваться от нежности прямо на кухне. — Кеннеди! — Да. — Нам по двадцать семь. — Я в курсе. — Ты ведёшь себя как идиот. — Абсолютно! Она ударила его ладонью по спине, но уже смеялась. Нервно, счастливо, со слезами. Он держал её крепко, отчаянно бережно для такой нелепости, и сам смеялся тише, хрипло, с лицом человека, который если сейчас поставит её на пол и посмотрит ей в глаза, опять скажет “люблю” и окончательно потеряет способность двигаться. В спальне он опустил её на кровать уже без шутки. И дальше всё потекло патокой. Леон опустил её на кровать. Как человек, который уже знает дорогу, но теперь идёт по ней медленнее, с уважением к каждому повороту. Он целовал её долго. Сначала лицо, волосы, шею, тонкие запястья, пальцы. Потом ниже, через ткань, не торопясь снять всё сразу. Будто у него появилась невозможная роскошь не доказывать, а узнавать заново. Грейс тянулась к нему кошкой. Гибкая, горячая, вся на вдохах и тихих звуках, от которых у Леона темнело в глазах. Её отзывчивость била по нему сильнее, чем когда-либо. Он тосковал по этому телу не как по привычке, а как по языку, на котором когда-то умел быть счастливым. — Тебя подменили в Испании? Это слишком, — прошептала она, когда он задержался у её ключицы. — Леон, я просто не выдержу. Он поднял лицо. — Выдержишь. Я буду держать. Она заплакала. Совсем чуть-чуть. Больше от силы, чем от боли. Он видел. Поцеловал мокрый край глаза, потом щёку, потом губы. — Я здесь. И я больше не буду делать вид, что могу уходить без куска тебя в зубах. Грейс выдохнула ему в рот. — Грязно. — Внутри это звучало не так жутко. Она потянула его к себе. Дальше он вёл. Теперь иначе. Опытно, жадно, внимательнее. Он помнил её тело слишком хорошо. И он впервые не использовал это как оружие. Использовал как заботу, почти неприличную в своей точности. Грейс держалась за него, то вцепляясь в плечи, то выгибаясь, то пряча лицо в подушку, потому что звуки выходили слишком честные. Леон не дал спрятаться надолго. Развернул к себе, поймал взгляд. — Смотри на меня. Она посмотрела. И он почти потерял контроль от одного этого взгляда: мокрого, тёмного, упрямого, доверяющего через страх. Того самого взгляда, который он когда-то принимал как должное. — Ты такая красивая. Грейс, я роскошно самоуверенный идиот. Она сбилась на смешок, который тут же стал стоном. — Потом допишешь это в отчёт. — В трёх экземплярах. Он целовал её спину позже. Медленно. Развернул её, убрал волосы с шеи, прошёл губами по лопаткам, по тонкой линии позвоночника, по тем местам, которые с самого начала надо было целовать нежнее. Она была такая чувствительная там, такая живая под его ртом, что его накрыло тихой яростью к самому себе. Сколько раз он мог быть бережнее. Сколько раз выбирал грубость, потому что боялся, что нежность выдаст его сильнее. — Я должен был так, — сказал он, почти не отрываясь от её кожи. — С самого начала. Вот так. Слышишь? Держать. Беречь. Не рвать твою любовь, я тогда так испугался. Грейс закрыла глаза. — Не говори слишком красиво. Я опять начну плакать. — Плачь. — Ненавижу тебя. — Знаю. — Ужасный человек. Она повернулась к нему сама, усадила его на край кровати, встала между его коленей, взяла его лицо в руки. Теперь вела она. Медленно, откровенно, без стыда. Целовала так, будто возвращала себе не его даже, а право хотеть его без унижения. Леон смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде было такое старое, голодное, что она сама поплыла. — Ты всё ещё так смотришь. — Как? — Будто я твоя катастрофа. Он провёл ладонями по её бёдрам, притянул ближе. — Нет. Катастрофой был я. Ты была тем, кто протянул мне руку. Она замолчала. Потом наклонилась и поцеловала его глубоко. Дальше всё стало тише и грязнее одновременно. Их тела быстро вспомнили старый ритм, но теперь в нём появилась новая пауза: он ждал её дыхание, она ловила его руки, она сама возвращала его, шептала имя, целовала в висок, в губы, в горло. Леона вело от этого сильнее, чем от любой грубости. Он закрыл глаза и выдохнул ей в шею: — Люблю тебя. Она ударила его ладонью по спине слабо, почти бессильно. — Я слышу. — Я буду повторять. — Псих. — Не ври, что удивилась. Она замерла. Потом обняла его за шею. Леон прижал её к себе так бережно, что у неё снова пошли слёзы. Он целовал их с лица, шептал что-то неприлично нежное, такое глупое, совсем не похожее на прежнего жесткого Кеннеди, что-то более подходящее курсанту. Грейс смеялась сквозь мокрые ресницы и тянула его обратно, потому что счастье в их случае тоже было телесным: тяжёлым, горячим, с пальцами в волосах, со сбитым дыханием, с вином, забытым на кухне, с цветами в стакане, которые уже начинали криво клониться к раковине. Позже они лежали рядом. Голые, мокрые, слишком живые. Леон гладил её плечо, будто всё ещё не верил, что имеет право. Грейс лежала на боку, лицом к нему, пальцами провела по трещине на его губе. — Больно? — Нет. Она посмотрела строго. Он устало улыбнулся. — Да. Немного. Он поймал её руку и поцеловал костяшки. — Останешься? Грейс оглядела собственную спальню и тихо рассмеялась. — Вообще-то это моя квартира. — Значит, вопрос звучит ещё глупее. — Леон, ты взрослый, соберись. Он кивнул, будто принял служебное замечание. Она придвинулась ближе, положила голову ему на грудь. — Останусь. Леон закрыл глаза. На миссию их подняли через три дня. Плохой объект, мокрый бетон, старые подземные линии, слишком свежие тепловые пятна на схеме. Ничего судьбоносного по документам. Обычная грязная работа, где люди чаще всего и умирают: без музыки, не в красивой катастрофе. Леон изучал маршрут молча. Грейс должна была идти с молодым командиром второй группы. Формально правильно: свежий состав, аналитик в поддержке, Крис выше, Леон ниже, малый состав на зачистку нижнего уровня. Леон поднял глаза на Криса. — Возьми её к себе. Грейс резко повернулась. — Леон. Он не посмотрел на неё. Смотрел на Криса. — Я иду слишком низко, маленьким составом. Связь там будет рваться. Если схема врёт, я не смогу одновременно вести своих и держать её линию. Крис стоял у карты, широкий, собранный, с тёмными кругами под глазами после бессонной недели. После их разговора в переговорной между ним и Грейс стало теплее, но проще не стало. Тело помнило, сердце помнило, гордость делала вид, что тоже участвует в работе. Он посмотрел на маршрут. Потом на Леона. — Она будет со мной. Леон кивнул. — Спасибо. — Не за тебя. — Я понял. Грейс сжала пальцы на планшете. — Я вообще-то здесь стою. Крис повернулся к ней. В лице мелькнуло что-то мягкое. — Стоишь. Поэтому я говорю прямо: со мной тебе будет спокойнее работать по верхней сетке. Кеннеди внизу понадобится свободный канал, а не ты между двумя группами и молодым командиром, которому очень хочется доказать, что он взрослый. Молодой командир вспыхнул. — Я справлюсь. Грейс посмотрела на него. — Справишься, если будешь слушать. Он проглотил ответ. Леон тихо усмехнулся, почти без веселья. — Видишь? Уже полезно. Грейс хотела разозлиться на обоих. Не смогла. Потому что оба, наконец, говорили не из ревности. Из дела. Из грязного, тяжёлого, взрослого понимания: любить её — значит иногда поставить её туда, где она будет под защитой, даже если рядом будет другой. На объект вошли в сумерках. Дождь шёл мелкий, злой, забивался под воротники. Внутри пахло ржавчиной, мокрой пылью и старым химическим холодом. Леон ушёл вниз с малой группой: трое бойцов, узкая линия связи, тяжёлый маршрут через технические галереи. Крис повёл верхнюю связку. Грейс шла рядом с ним, планшет в руке, гарнитура плотно в ухе. Он не касался её. Но держал близко. — Верхний сектор чистый, — сказал молодой командир по общей связи. — Спускаемся по восточной лестнице. Грейс остановилась. Крис заметил сразу. — Что? Она смотрела на карту. Вроде бы всё сходилось: восточная лестница, старый служебный проход, выход к нижней галерее. Но что-то было криво. Слишком ровная тепловая тень. Слишком спокойная пустота рядом с лестницей. И ещё — старый план, который она сверяла для Криса перед выходом. На нём эта линия не была проходной. Там был технический сброс. Узкий, глубокий, с глухой зоной под ним. Грейс почувствовала, как холод проходит по спине. — Стоп второй группе. Крис уже поднял руку. — Вторая, стоять. Молодой командир ответил с задержкой: — У нас визуально чисто. — Я сказала стоять, — голос Грейс стал ниже. — Не вниз. Тишина на секунду стала ватной. Потом в канале Леона треснула помеха. — Грейс? Она резко переключила слой карты. — Леон, уходи с нижней галереи. Сейчас. Северо-западный обход, метка четыре. — У меня там закрытая дверь. — Откроешь. Или взорвёшь. Восточная лестница не выход, это горло. Их ведут к тебе снизу. Леон не спорил. Вот это ударило сильнее всего. Ни одной сухой фразы. Ни одного “уверена?”. Ни привычного желания проверить самому. — Принял. Меняем маршрут. Крис посмотрел на неё сбоку. Грейс уже почти не дышала, пальцы летели по экрану. — Крис, мне нужен доступ к старому узлу. Здесь должна быть ручная заслонка. — Где? Она ткнула в схему. — За нами. Двадцать метров. Желтая дверь. Крис развернулся. — Со мной. Они побежали. Грязно, тяжело, по мокрому бетону, с оружием в руках и чужими голосами в ушах. Молодой командир всё-таки сделал шаг вниз. Один. Этого хватило: из восточной лестницы поднялся первый глухой удар, потом второй, потом крик бойца. — Контакт! Снизу контакт! Крис выругался. Желтая дверь оказалась заклинившей. Крис ударил плечом, металл взвыл, но не поддался. Второй удар пошёл тяжелее, злее. На третьем замок сорвался, дверь ушла внутрь. Грейс влетела первой. — Щиток справа. Крис прикрыл вход. В коридоре уже слышались заражённые: мокрые шаги, когти по бетону, чужая пасть в темноте. — Леон, статус, — сказала Грейс. Помехи. Потом его голос: — Дверь не берётся. Заряд ставим. — У тебя нет времени на заряд. — Прекрасно. Люблю плохие новости. Она почти улыбнулась сквозь страх. — Слева от двери ручной штурвал. На старой схеме он есть. Его могли закрыть панелью. Пауза. Выстрелы. Леон хрипло: — Нашёл. Крис стрелял коротко, экономно, стоя у входа. Грейс рвала старую панель щитка, ногти скользили по грязному металлу. Пальцы сорвались, пошла кровь. Она не заметила. — Красный вниз, синий держать, зелёный на себя, — сказала она, сверяя метки. — Крис, мне нужна минута. — У тебя сорок секунд. — Тогда сделай из них минуту. Он усмехнулся зло, почти счастливо. — Вот это моя Грейс. Он вышел в коридор. Шагнул навстречу шуму. Рабоче. Он очень хорошо умеет превращать собственную злость в стену. Грейс дёрнула зелёный рычаг. Ничего. Ещё раз. Металл не шёл. Она упёрлась ногой в стену и потянула всем телом. Рычаг сдвинулся с таким скрежетом, будто объект застонал изнутри. В канале Леона ударил воздух. — Дверь пошла. — Выходи. Восточная лестница тем временем раскрылась полностью. Молодой командир пытался вывести своих назад, но паника уже испортила строй. Один боец упал, другой вцепился в ремень, заражённые лезли снизу как из вскрытой трубы. Крис вернулся в дверной проём, плечо в крови, лицо каменное. — Грейс. Она подняла глаза. Он даже не договорил. Она поняла. Если они сейчас бросят вторую группу, те не выйдут. — Леон, после выхода режь к нам через метку пять. У нас восточная лестница вскрыта. — Сколько? — Много. — Держитесь. — Это и так был план. Крис вдруг коротко рассмеялся. Грейс посмотрела на него. — Что? — Ничего. Просто он всё-таки слушает тебя. — Завидуешь? — Уже нет. Он сказал это быстро, будто сам удивился. Боль осталась, но зависть ушла. Потому что сейчас её голос держал всех: Леона внизу, его рядом, чужую группу на лестнице. Она была не чьей-то женщиной между ними. Она была центром операции. Злой, точной, с кровью на пальцах и огнём в глазах. Крис рванул к лестнице первым. Грейс за ним. Молодой командир стоял бледный, с рассечённым лбом, пытаясь удержать остатки группы. Грейс схватила его за разгрузку и дёрнула на себя. — Назад. Сейчас. — Я думал… — Потом будешь думать. Если повезёт. Она поставила его за себя, дала сектор, выстрелила дважды, сменила магазин. Крис работал рядом, широким корпусом перекрывая проход. Когда один заражённый прорвался выше, Леон появился сбоку, из технического коридора, грязный, в крови, с таким лицом, будто уже успел мысленно похоронить их всех и передумал. — Пригнулись! Грейс пригнулась сразу. Крис тоже. Леон снял тварь над их головами, не задев ни одного живого. Потом они втроём встали в один проход. На секунду это было даже смешно. Леон слева, Крис справа, Грейс между ними и чуть впереди, потому что, конечно, она всё равно оказалась впереди. — Эшкрофт, — сказал Крис. — Даже не начинай. — Я просто хотел сказать, что справа чисто. Леон выдохнул коротко, почти смехом. — Слева тоже. Грейс перезарядила оружие. — Тогда выходим. Молодого командира вынесли с переломом и таким лицом, будто он за двадцать минут постарел на десять лет. Двое бойцов были ранены. Один потерял много крови, но дышал. Грейс вышла последней. На улице дождь всё ещё шёл. Мелкий, липкий, настоящий. Она сняла гарнитуру, и только тогда поняла, что пальцы дрожат. Леон подошёл первым. Остановился на расстоянии. — Ты вытащила нас. Она посмотрела на него. — Ты послушал. — Да. — Сразу. Он кивнул. — Да. Крис подошёл через минуту. Плечо у него было разодрано, рукав мокрый от крови. Он посмотрел на Леона, потом на Грейс. — Всё будет в порядке, — сказал он. Им обоим. Грейс улыбнулась. — Ты сказал это перед миссией. — Я был прав. Просто путь вышел паршивый. Леон протянул ему руку. Крис посмотрел на ладонь. Потом пожал. Коротко. Крепко. Уже без прежней войны. — Спасибо, что взял её, — сказал Леон. Крис усмехнулся. — Она сама себя взяла. Я просто шёл рядом и старался не мешать. Грейс закрыла глаза на секунду. Господи, какие же оба невозможные. Позже, уже у броневика, когда раненых погрузили, молодой командир подошёл к ней. Бледный, злой от стыда, с перевязанной головой. Он сглотнул. — Я должен был остановиться. — Да. — Прости. Грейс посмотрела на него долго. — Извинения лучше работают от живых. Он кивнул и ушёл. На базе Грейс долго мыла руки в раковине. Кровь из порезов у ногтей уходила медленно. Леон вошёл в медблок без стука, но остановился у двери. — Можно? Она посмотрела через зеркало. — Можно. Он подошёл, взял полотенце и промокнул её пальцы. — Я подумала. Леон замер с полотенцем в руках. — Сейчас? — А когда? На пенсии? Он выдохнул со смехом. Грейс повернулась к нему. — Я хочу попробовать. Только без сказки, Леон. Твоё “люблю” не сожгло старое. Оно будет лезть. Я буду злиться, ты будешь тупить. Крис важен мне, и ты будешь это видеть. Леон побледнел, но взгляд выдержал. — Да. — Снова решишь подарить мне молчание — я уйду. — Понял. — Понимать будешь делом. Он кивнул. Грейс посмотрела на его руки, на полотенце, на своё отражение за его плечом: мокрые волосы, усталое лицо, живые глаза. — Я люблю тебя, Леон. Он закрыл глаза, будто получил удар и хотел скрыть, как глубоко вошло. — Но я больше не умею любить тебя без себя. Он открыл глаза. — И не надо. Грейс почти улыбнулась. — Опять разумный. — Кажется, это моё новое сексуальное качество. — Не переоценивай. Ты и так слишком в себе уверен. Он шагнул ближе. — Можно? Она сама взяла его за куртку и притянула. Поцелуй вышел мокрым, усталым, с привкусом крови и антисептика. Крис увидел их позже, в коридоре. Леон держал Грейс за руку, пока она говорила с медиком. Уже не прятал, не сжимал как трофей. Просто держал. Грейс не вырывалась. Крис остановился. Грейс заметила его сразу. И отпустила руку Леона. Чтобы подойти к Крису. Он стоял с перебинтованным плечом и усталой усмешкой. — Ну? — спросил он. Грейс обняла его. Крепко. Так, как в переговорной. Всем телом, лицом в его широкую тёплую грудь. Крис на секунду закрыл глаза, потом обнял в ответ. Леон стоял в нескольких шагах и смотрел. Больно, да. Но это была та боль, с которой придётся жить, если он хочет её живой целиком, а не удобным куском прошлого. — Спасибо, — сказала Грейс Крису в грудь. — Я же говорил, всё будет в порядке. — Ты невоносим. — Это вы все на меня плохо влияете. Она засмеялась. Крис опустил подбородок ей на макушку. — Иди уже к своему дураку. Грейс подняла голову. — Он слышит. — Пусть. Ему полезно. Леон сухо сказал: — Я записал. Крис посмотрел на него поверх её головы. — Если сбежишь, я правда найду. — Верю. — И привезу обратно. — Тоже верю. — А потом прибью. Леон кивнул. — Вот тут предпочёл бы переговоры. Грейс рассмеялась уже по-настоящему. Тёпло. Живо. Так, что оба мужчины на секунду замолчали. Леон просто остался. Сидел на её кухне в расстёгнутой рубашке, пил хороший кофе, смотрел, как она босая ходит по квартире, и улыбался так, будто мир на несколько часов перестал требовать от него невозможного. Ей нравилось, каким он становился рядом с ней. Не мягким. Живым. Леон умел смеяться низко, в шею, когда она говорила что-то совсем глупое. Умел целовать её у двери так, что она забывала сумку на полу. Умел возвращаться с миссии с разбитой губой, усталым лицом и тем самым взглядом: я дошёл, я здесь, трогай. Грейс трогала. Лицо, плечи, руки, чужие синяки, зажившие шрамы. Он закрывал глаза от её пальцев, как человек, который слишком долго держался на одной воле и наконец получил право упасть. Они были красивыми вместе. Слишком красивыми, чтобы это не замечали. Леон в тёмном костюме, с холодными синими глазами и сухой насмешкой у рта. Грейс рядом — светлая, тонкая, острая, с короткими пепельными волосами, в платье, которое он узнавал взглядом раньше, чем она успевала снять пальто. На приёмах после испании они держались почти прилично. Почти. Его ладонь задерживалась на её талии на секунду дольше. Она наклонялась к нему слишком близко. Он говорил ей что-то тихое, и она улыбалась так, что у людей рядом пропадала нить разговора. Иногда счастье было почти пошлым. Пицца в три ночи. Вино из обычных стаканов.Грейс в его рубашке, Леон на диване, рука на её голой ноге. Она читала ему вслух какие-то идиотские новости, он комментировал с таким мёртвым лицом, что она давилась смехом. Потом оказывалась у него на коленях, тёплая, вся его. Он смотрел на неё снизу вверх и думал, что, возможно, именно так выглядит награда, в которую он всё равно до конца не верит. Они не говорили о вечности. Им хватало утра.