Между мирами

      Будильник заорал в 6:45.       Этот звук я ненавидела больше всего на свете. Даже больше, чем дешёвый растворимый кофе, который я пила по утрам, потому что нормальный было жалко покупать. Даже больше, чем вопрос «А куда ты хочешь поступить?». Будильник был моим личным врагом, и каждое утро он напоминал мне об этом.       Я нашарила рукой тумбочку. Телефон скользнул по гладкой поверхности и с глухим стуком упал на пол. Продолжая орать. Я застонала, приоткрыла один глаз и, не глядя, нажала на экран. Тишина. Благословенная, долгожданная тишина, которая длилась ровно две секунды, пока я не поняла, что теперь надо вставать. — Зачем? — спросила я у потолка.       Потолок промолчал. Как и всегда.       Я села, свесила ноги с кровати и поёжилась. Пол был ледяным — старый паркет, который не грелся даже летом, а зимой и вовсе превращался в каток. Мои ступни коснулись его, и по телу пробежала дрожь. Тапочки валялись у батареи — рыжие, плюшевые, с вылезшей из пятки синтепоновой начинкой, которая торчала нелепым белым хвостиком. Когда тётя купила их? Пять лет назад? Шесть? Я уже не помнила. Они были старыми, но я не выкидывала их. Потому что если у тебя почти ничего нет, ты держишься за то, что есть.       Я натянула их на ноги и побрела в ванную.       В зеркале на меня смотрела девушка, которую я знала семнадцать лет. Русые волосы, которые я обычно старательно выпрямляла утюжком, сегодня снова превратились в непослушные кудри. Каре, которое должно было лежать ровно, теперь топорщилось во все стороны, как гнездо. Я вздохнула и провела рукой по голове. Бесполезно. Мои волосы всегда делали то, что хотели. Я тратила на них по двадцать минут каждое утро, чтобы они выглядели прилично, а они плевали на мои старания и вились, как им заблагорассудится.       Глаза у меня были голубые, но тусклые, как будто выцвели от постоянной усталости. Лицо — обычное. Ничего особенного. То, что называют «симпатичной, но не красивой». Рост — сто шестьдесят сантиметров. В общем, я была маленькой, кудрявой и незаметной. Как раз такой, чтобы никто не обращал внимания.       Я умылась холодной водой и почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Холод помогал проснуться. Не знаю, почему я не включала горячую — может, привыкла экономить, может, просто любила чувствовать, что я ещё жива.       Я побрела на кухню.       Квартира была маленькой. Две комнаты, узкий коридор, кухня, где помещался только стол и плита. На стенах висели старые обои с выцветшими цветами — когда-то они были нежно-розовыми, а теперь стали грязновато-бежевыми. Я проходила мимо них тысячу раз и уже не замечала. Только иногда, когда свет падал особенно удачно, я видела их настоящий цвет и почти удивлялась.       Холодильник стоял в углу, поцарапанный, с магнитами, которых становилось всё больше. Тётя Лена привозила их из каждой своей поездки — безделушки, которые должны были показывать, что она думает обо мне. Эйфелева башня из Парижа. Матрёшка из Москвы. Пластиковая пицца из Рима. Я никогда их не снимала. Они были чем-то вроде доказательства, что у меня есть семья. Что тётя Лена где-то есть. Что она не забыла меня. Хотя я не была в этом уверена.       Я смотрела на эти магниты и думала о том, что у неё там настоящая жизнь. С запахами, звуками, людьми. А у меня здесь только тишина и снег за окном. Я не завидовала ей. Я просто иногда думала: каково это — чувствовать, что ты где-то нужна? Не как «девочка, которую надо обеспечивать», а по-настоящему. Когда тебя ждут. Когда есть с кем поговорить вечером. Когда кто-то заметит, что ты не спишь, и спросит, что случилось.       Я вздохнула и открыла холодильник.       Ледяной воздух ударил в лицо, пахнув залежавшимся сыром и чем-то кисловатым. Я прищурилась, изучая содержимое. Полпачки сливочного масла. Два яйца. Половинка лука, которая начала сохнуть. Куриный суп, который я сварила три дня назад и с тех пор разогревала, разбавляя водой. Три огурца, мягких, начавших вянуть на концах. Банка солёных огурцов, которую мне подарила Настя, но я не любила соленья. — Ассортимент богатый, — пробормотала я. — Прямо ресторан.       Я достала яйца и растительное масло. Яичница была единственным блюдом, которое я умела готовить по-настоящему хорошо. Ещё суп, но он всегда был пересоленным. А яичница — всегда идеально: нежная, с жидким желтком и белым белком. Я щёлкнула газом, и сине-жёлтое пламя лизнуло дно сковородки. Вскоре по кухне разлился запах раскалённого масла. Густой, домашний, такой, который, казалось, делал утро чуть более сносным.       Я ела стоя, глядя в окно. За стеклом был серый, унылый мир. Снег падал медленно, неохотно, как будто ему тоже было лень. На улице ни души. Только голые деревья и старые машины, которые никто не убирал с дороги. — Ну и погодка, — сказала я себе. — Прямо как настроение.       Я доела, помыла посуду и посмотрела на часы. У меня было ещё двадцать минут до выхода.       Я прошла в комнату и остановилась у окна. За стеклом серое небо, серые дома, серые деревья. Всё серое. Иногда мне казалось, что я живу в чёрно-белом фильме, а где-то там, за экраном, есть мир, где люди смеются, ссорятся, плачут, влюбляются. Где есть цвета. Где есть жизнь.       Я не хотела приключений. Я хотела, чтобы у меня появилась причина просыпаться по утрам. Чтобы я знала, что меня кто-то ждёт. Чтобы можно было просто сидеть на кухне с кем-то и молчать, но чувствовать, что ты не одна.       Я тряхнула головой. Хватит. Мечты не оплачивают счета. — Ладно, — сказала я себе. — Пора.

***

      В восемь двадцать пять я стояла у дверей школы.       Здание было старым, советским, с облупившейся краской на фасаде и трещинами на ступеньках, которые никто не собирался заделывать. Я смотрела на эти трещины каждый день, и каждый день они казались мне больше. Как будто школа медленно разваливалась на части. Как и моя жизнь, если честно.       Внутри было шумно. Всегда. Запах кабинета биологии, смешанный с запахом школьной столовой — молочной каши, подгоревших котлет и дешёвого чая. Эхо голосов било по ушам, не давая сосредоточиться. Кто-то громко смеялся в конце коридора, кто-то нёсся по лестнице, топая так, будто пытался пробить бетонный пол.       Я прошла сквозь этот хаос, ни на кого не глядя. Я была невидимой. Семнадцатилетняя девушка в голубой куртке, с рюкзаком, в котором лежали книги и телефон. Я не была популярной. Не была аутсайдером. Я была просто Сашей, которая сидит на последней парте, и ни с кем не разговаривает, если её не трогают.       В кабинете математики пахло мелом и старой бумагой. Марина Викторовна стояла у доски — женщина лет пятидесяти, в строгом сером костюме и с заколотыми в пучок пепельными волосами. У неё был голос, который мог резать металл, и взгляд, от которого хотелось спрятаться под парту. Я села на своё место — последний ряд, у окна. Отсюда был виден двор: голые тополя, детская площадка с ржавыми качелями и серое небо, которое лежало над всем этим как крышка гроба. — Миронова, — раздался голос Марины Викторовны через пять минут. — Ты слушаешь нас или снова считаешь облака?       Я медленно повернула голову. Учительница смотрела на меня из-под очков в тонкой золотистой оправе. Её глаза, серые, холодные, не выражали ничего, кроме терпеливого раздражения. — Слушаю, — ответила я. — Тогда скажи мне, чему равен предел функции, когда икс стремится к бесконечности?       Я заглянула в тетрадь. Честно писала, пока слушала — механически, привычно. Мой почерк был ровным, круглым, как у старательной ученицы. Марина Викторовна не любила меня, но хотя бы не придиралась. — Единице, — ответила я, прочитав свои записи. — Правильно, — сказала учительница с ноткой удивления, будто не ожидала. — Хотя по твоему отсутствующему лицу можно подумать, что ты вообще не здесь.       Я пожала плечами. — Я здесь, Марина Викторовна.       Я действительно была здесь. Физически. Но в голове где-то далеко, в другом месте, где нет логарифмов, одноклассников и этого серого света, который просачивался сквозь грязные окна.

***

      На большой перемене ко мне подсела Полина.       Она была полной противоположностью меня. Громкая, яркая, с вечно распущенными тёмными волосами, которые лезли в глаза, и с огромными синими глазами, которые всегда смотрели на мир с восторгом, даже когда он был серым и противным. Полина жила в своём собственном фильме, где обязательно должен был быть счастливый конец. — Сашка! — она плюхнулась на стул рядом, и тот жалобно скрипнул. — Ты снова сидишь и грустишь, да? — Я не грущу, — ответила я, не поднимая головы. Я переписывала домашнее задание, хотя оно было уже готово. Просто не знала, куда деть руки. — Грустишь, — уверенно сказала Поля. — Я вижу. У тебя лицо такое… — она задумалась, подыскивая слово, — ну, как у кота, которого забыли покормить. — Я не кот. — Ты — человек, который выглядит как кот. — Поля ткнула меня ручкой в плечо. — Слушай, давай сегодня в кино! Я тебя угощаю. В честь того, что ты сдала этот ужасный зачёт по литературе.       Я наконец подняла голову и посмотрела на неё. На секунду мне захотелось согласиться. Пойти в кино, купить попкорн, посмотреть какую-нибудь глупую комедию и забыться. Но я вспомнила про смену, про выручку, про тётю, которая не прислала денег в этом месяце, и покачала головой. — У меня смена, Поль. Я же говорила. — Ты всегда на смене! — Поля закатила глаза так театрально, что это выглядело почти забавно. — Саша, тебе семнадцать лет! Ты должна жить, а не мыть посуду в этой твоей кафешке! — Это не «кафешка». Это «Уют». И я там работаю, потому что мне нужны деньги. — Деньги, деньги, деньги, — передразнила меня Поля, но без злобы. — Да кто бы тебя не понял, Саш. Но ты просто забываешь, что кроме денег в жизни есть ещё что-то. Например, я. И моя компания. И тот парень из одиннадцатого «А», который, между прочим, смотрел на тебя всю неделю!       Я усмехнулась. Я не верила в парней из одиннадцатого «А» — они были такими же серыми, как и этот город, как мои будни. Но Полину было приятно слушать. Она была как солнечный зайчик — появлялась ненадолго, но всегда приносила с собой тепло. — Какой парень? — спросила я, просто чтобы поддержать разговор. — Тот, высокий, с тёмными волосами! Олег его зовут. Он вчера на физре всё время на тебя смотрел! Я видела! — Он смотрел на стену за мной, Поля. Там плакат с расписанием. — Ах ты! — Поля фальшиво возмутилась и толкнула меня локтем. — Я пытаюсь устроить тебе личную жизнь, а ты… — Спасибо, не надо, — улыбнулась я почти искренне. — Мне моя жизнь нравится и такой. — Серьёзно? — Поля прищурилась. — Тебе нравится, что ты живёшь одна в пустой квартире, работаешь в кафе, читаешь в автобусе и никуда не ходишь? — Это стабильность. — Это тоска.       Я промолчала. Полина была права. Но она не знала, как это объяснить. Что когда ты росла без родителей, когда каждый день был борьбой за то, чтобы просто не исчезнуть, то даже серая стабильность казалась чем-то ценным. Потому что в любой момент может случиться что-то плохое. И лучше уж пустота, чем боль. — Ладно, — вздохнула Поля, видя, что я замкнулась. — Но в пятницу ты идёшь со мной! Я тебя затащу, даже если ты будешь упираться. Поняла? — Поняла, — ответила я.       Мы ещё немного посидели в тишине. Полина листала ленту в телефоне, иногда фыркая от смеха, а я смотрела в окно на снег, который всё падал и падал, укрывая серый двор белым пухом, делая его почти красивым.

***

      Путь от школы до кафе занимал пятнадцать минут. Если не останавливаться на светофорах и не задерживаться, чтобы купить хлеб в ларьке. Я всегда ходила одним маршрутом — только через тот самый перекрёсток.       Я не знаю, почему не обходила его. Можно было свернуть на соседнюю улицу, пройти через дворы, срезать дорогу на пять минут. Но я не делала этого. Наверное, потому что боялась, что если перестану ходить мимо того места, то забуду. А забыть означало потерять окончательно.       Перекрёсток был обычным. Четырёхполосная дорога, светофор, который постоянно мигал, заправка на углу и старый киоск с мороженым, который работал даже зимой. Я останавливалась здесь каждый день ровно на минуту. И каждый день в голове прокручивалась одна и та же картинка.       Мне шесть лет. Я сижу на заднем сиденье, пристёгнутая ремнём. Папа ведёт машину — я вижу его затылок, коротко стриженные тёмные волосы, и слышу, как он напевает в такт радио. Мама сидит рядом с ним, на пассажирском сиденье. В машине пахнет духами — мамиными, сладкими, с ноткой ванили. И бензином, который смешивается с ними, создавая странный, но родной аромат.       Мама напевает вместе с папой, старую песню, которую я не помню полностью, но знаю мотив. «Ла-ла-ла, мы летим, ла-ла-ла…» Голос у неё нежный и такой тёплый, что хотелось закрыть глаза и слушать вечность.       Папа смеётся, поворачивается к маме и что-то говорит. Я не слышу, что, но вижу, как она улыбается. Они счастливы. Мы едем в парк. Папа обещал показать мне, как запускать воздушного змея.       Я смотрю в окно. Солнце светит ярко, голуби сидят на проводах. Я считаю их. Один, два, три, четыре, пять, шесть... Какая цифра идёт дальше? А, семь!       А потом всё потемнело.       Я не помню удара. Только грохот — такой сильный, что он, кажется, разорвал мир пополам. Меня бросает вперёд, ремень безопасности врезается в плечо, и я слышу мамин крик. А потом — тишина.       Я открываю глаза. Мир перевернулся. Всё, что было верхом, стало низом. Я вижу небо через разбитое стекло, и оно кажется слишком близким. И пахнет бензином так сильно, что тошнит.       Я поворачиваю голову. Мама висит на ремне безопасности, её глаза закрыты. Она не двигается. А рядом с ней папа. Его тело неестественно выгнуто, рука лежит на руле, но он тоже не двигается. Я зову их. Сначала шёпотом, потом громче. — Мама? Папа?       Никто не отвечает.       Я пытаюсь отстегнуть ремень, но пальцы не слушаются. Я кричу, но голос срывается на всхлип. Кто-то вытаскивает меня из машины через заднее стекло. Чужие руки, сильные. Я слышу голоса: «Девочка жива! Жива! Скорую!»       Меня несут, и я вижу нашу перевернутую машину. Я вижу папу на водительском сиденье. Его глаза открыты, но он смотрит в никуда. Мама не шевелится. Мне говорят, что всё будет хорошо, но я не верю.       В больнице я кричу всю ночь. Мне колют успокоительное, но я всё равно просыпаюсь и зову родителей. Через три дня приезжает тётя Лена — заплаканная, в чёрном платье. Она берёт меня на руки и говорит: «Сашенька, теперь я с тобой. Я всегда буду с тобой».       На похоронах я не плачу. Я не понимаю, что происходит. Я просто стою и смотрю на два гроба. Тётя Лена держит меня за руку, и я чувствую, как её пальцы дрожат.       Потом она расскажет мне, что папа погиб мгновенно. У него был перелом основания черепа. Мама умерла в больнице, не приходя в сознание. У неё была травма головы. Я не знаю, что это значит, но я запоминаю эти слова навсегда.       Тётя Лена была рядом почти год. Затем начались командировки. Сначала поездки в соседний города на пару дней. Потом заграницу для встреч с партнёрами, которые длились минимум месяц. Теперь они стали длиннее. И вот — я одна.       Я вздохнула. Светофор горел зелёным. Я перешла дорогу, не оглядываясь.

***

      Дверь кафе распахнулась, и меня встретил знакомый запах жареных блинчиков, кофе и влажной тряпки. Я закрыла за собой дверь, и уличный холод остался снаружи.       Внутри было тепло. Маленькое помещение на двадцать мест — столики со светлыми скатертями в клетку, старые деревянные стулья, которые скрипели, и барная стойка, на которой стояла кофемашина. На стенах висели фотографии с видами города — чёрно-белые, тоже серые, в тон всему остальному. Тётя Лена когда-то хотела сделать «Уют» настоящим местом, куда хочется возвращаться. Но она была далеко, а мне оставалось просто работать.       За стойкой стояла Настя, сменщица, и протирала чашки. Двадцатипятилетняя девушка с короткими русыми волосами и тёплыми карими глазами, которые всегда смотрели на меня с какой-то старшей снисходительностью. Настя была единственной, кто не относился ко мне как к ребёнку или как к странной молчаливой девочке. Она просто была. И иногда давала мне шоколадные конфеты в конце смены. — О, Сашка, — улыбнулась Настя, увидев меня. — Привет. Ты сегодня какая-то бледная. Не спала? — Спала, — соврала я, вешая куртку на вешалку. — Всё нормально. — Ты всегда так говоришь, когда не нормально.       Я пожала плечами и завязала фартук на талии. Он был грязным, с пятном от соуса, которое не отстирывалось уже месяц. Но он был моим. — Давай, рассказывай, — сказала Настя, наливая мне чай — она всегда делала это, хотя я не просила. — Как школа? Как Полина? — Как обычно, — ответила я, беря кружку в руки. Горячий чай согревал ладони. — Зачёт по литре закрыла. Полина опять звала в кино. — А ты? — Я сказала, что работаю. — Ну ты и дурочка, — беззлобно сказала Настя. — Семнадцать лет, а живёшь как бабушка семидесяти лет. Завтрак-работа-дом. Завтрак-работа-дом. Может, сходишь когда-нибудь куда-то кроме этой кафешки? — Я хожу в школу. — Это не считается, — Настя фыркнула. — Ладно, твоё дело. Но знаешь, что я скажу? Если бы мне было семнадцать, я бы использовала каждый день. Гуляла бы, влюблялась, разбивала сердца. А ты…       Я ничего не ответила. Настя была права.       Она всегда говорила со мной как со взрослой. Как с подругой. И это было приятно. Но между нами всегда оставалась невидимая стена, и я не могла переступить через неё. Потому что если бы я рассказала Насте, как на самом деле чувствую себя по ночам, когда лежу в пустой квартире и смотрю в потолок, она бы не поняла. Или поняла бы, но не так. У неё были родители, брат, своя квартира, где кто-то ждал её вечером. А у меня — только работа и дом, в котором тишина.       И Полина. Полина была моим солнечным зайчиком — она появлялась, смеялась, звала в кино, и на мгновение мир становился ярче. Но Полина тоже была по ту сторону. У неё была семья, которая любила её, деньги, которые не приходилось считать, будущее, в котором не было сомнений. Она не знала, каково это — бояться, что если ты споткнёшься, никто не подхватит тебя.       Я любила их. Обеих. Но даже с ними я чувствовала себя отрезанной. Как будто я смотрела на их жизнь через стекло — тёплую, цветную, живую. И не могла до неё дотянуться. — Ладно, — сказала я, ставя кружку на стойку. — Давай работать.       Настя вздохнула, но не стала спорить. — Как скажешь.

***

      Настя включила телевизор, который висел над стойкой. Обычно он работал фоном, чтобы посетителям не было скучно, но в такую погоду почти никто не приходил. Из динамиков полился голос ведущей. Я не сразу его услышала, но когда поняла, о чём речь, тряпка застыла в руках. «…очередной случай исчезновения в городе. По предварительным данным, пропала тридцатипятилетняя Анна Смирнова, которая вышла из дома вчера вечером и не вернулась. Это уже двенадцатый случай за последние три месяца. Правоохранительные органы призывают граждан быть осторожными и сообщать о любых подозрительных происшествиях. Также появились данные о том, что некоторые пострадавшие были замечены в районе старого промышленного комплекса на окраине города…»       Я смотрела на экран. Там показывали фотографию женщины — миловидной, с тёмными волосами, в светлом пальто. Обычной. Просто человек, который шёл по своим делам и вдруг исчез. — Жуть какая, — сказала Настя, подходя ближе. — Двенадцать человек за три месяца… — Думаешь, маньяк? — спросила я тихо. — Может, и маньяк. Или хуже. — Настя понизила голос.       Я усмехнулась, хотя внутри всё сжалось. — Ты веришь в это? — Я верю в то, что мир не такой безопасный, как мы думаем, — серьёзно сказала Настя. — И я тебя очень прошу: не ходи поздно одна. Хорошо? — Хорошо, — кивнула я.       Но я знала, что буду ходить. Потому что кто ещё? Тётя Лена далеко. Полина живёт в другом районе. У меня нет выбора.       Я вернулась на место за стойкой и включила кофемашину. Золотистый кофе начал капать в чашку, наполняя помещение густым, горьковатым ароматом. Я смотрела, как струйка тянется вниз, и чувствовала, как в груди разрастается холод.       Что-то должно было случиться. Я не знала что, но чувствовала всем телом, каждой клеткой. Этот город, эти серые дни, эти новости о пропавших — всё шло к чему-то.       Но я не могла знать, что это «что-то» уже идёт за мной.

***

      В девять вечера кафе опустело.       Я пересчитала выручку — как всегда, она сошлась до копейки. Затем закрыла дверь на замок, проверила, погашен ли свет, и вышла на улицу. Воздух ударил в лицо такой холодный, что перехватило дыхание. Настя уже ушла, сказав на прощание «Позвони, если что». Я осталась одна.       Я стояла под тусклым уличным фонарём и смотрела на пустую улицу. Снег скрипел под ногами, и в этом звуке было что-то одинокое, почти жуткое. Город затаился. Тишина была такой плотной, что казалось, даже дыхание нарушает её.       Я сунула руки в карманы куртки, нащупала ключи, телефон — всё на месте. Я глубоко вздохнула. — Ну что, пошли, — сказала я сама себе и зашагала к остановке.       Снег хрустел под ногами. Фонари разбрасывали жёлтые пятна света на потрескавшийся асфальт. Я шла и думала о том, как много раз я проходила этой дорогой. Тысячи? Миллионы? И всегда она была одинаковой.       Но в тот вечер что-то было не так.       Я почти дошла до остановки, когда нога предательски скользнула по льду. Взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но не смогла и полетела вниз.       Я упала на колено, больно ударившись о ледяную корку. Сумка вылетела из рук. — Чёрт, — выдохнула я, потирая колено. — Только этого мне не хватало.       Я подняла голову и замерла.       Лёд подо мной был странным. Он не был белым или прозрачным — он был чёрным. Густым, плотным, как нефть, застывшая на асфальте. Я моргнула, но чёрный цвет не исчезал. Он пульсировал, переливался, как будто внутри что-то двигалось. — Это просто грязь, — сказала я вслух, пытаясь успокоить себя. — Просто… грязь.       Я попыталась встать, но не смогла. Ноги будто приросли к этому чёрному льду. А потом я почувствовала его.       Холод. Но не тот, от которого хочется надеть шапку. Другой. Глубинный, пронизывающий до костей, до самого нутра. Я посмотрела вниз и увидела, как чёрный лёд начинает светиться фиолетовым. Трещины побежали по его поверхности, тонкие, как паутина, и из них лился призрачный пурпурный свет. — Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет…       Я попыталась встать, дёрнулась, но было поздно. Пол подо мной провалился. Или не пол. Сама реальность, само пространство раскололось на части, открывая под собой бездну.       Я падала. Бесконечно долго, в полной тишине, в полной темноте, которая вдруг стала единственным, что существовало. Я не чувствовала ни холода, ни боли.       А потом свет погас.       И я провалилась в небытие.