Шанс на спасение

Воздух в брифинг-руме на базе ОТГ-141 казался спертым и тяжелым. Он пах растворимым кофе, озоном от перегретого проектора и сизым дымом кубинской сигары, которую методично раскуривал капитан Прайс. Тусклый свет флуоресцентных ламп выхватывал из полумрака массивную фигуру Саймона Райли. Гоуст сидел в углу, скрестив руки на широкой груди, и сливался с тенями. Черная флисовая кофта, тактические штаны, берцы и неизменная балаклава с нарисованным оскалом черепа. Внешне он был неподвижен, как монолитная плита, но под слоями ткани и кевлара его тело напряженно реагировало на каждое слово командира. Саймон едва заметно повел правым плечом. Тупая, тянущая боль резанула под ключицей, отдаваясь в ребра — свежая рубцовая ткань от сквозного пулевого ранения еще не потеряла своей жесткости. Целый месяц. Тридцать гребаных дней он был прикован к больничной койке. Для человека, чья психика давно адаптировалась только к состоянию перманентной войны, вынужденный покой был сродни пытке. Но хуже физического дискомфорта был Джон «Соуп» МакТавиш. Шотландец, кажется, не умел закрывать рот. Неделями Саймон лежал, глядя в белый потолок медблока, и слушал бесконечный, пульсирующий словесный понос: байки про Глазго, рассуждения о футболе, какие-то несмешные армейские шутки. Гоуст всерьез подумывал о том, чтобы задушить сержанта капельницей, лишь бы получить хоть каплю тишины. Щелчок проектора вернул его в реальность. На белом экране появились зернистые фотографии, сделанные с дрона. — Мексиканский картель. Головорезы, сикарио и падаль всех мастей, — бас Прайса разбил тишину комнаты. — По нашей информации, эта группа перебралась через океан и теперь работает на востоке Украины. На стороне русских. Они используют хаос войны как прикрытие для своих операций и параллельно выполняют грязную работу для регулярных частей. Прайс выпустил клуб дыма, стряхивая пепел в гильзу от снаряда, заменявшую ему пепельницу. — Осели в разрушенном промышленном секторе. Ваша задача — найти их и вырезать подчистую. Операция «черная». Никаких шевронов, никаких радиоперехватов. Никто не должен знать, что британский спецназ работает в этой зоне. Зашли, умножили на ноль, растворились. Вопросы? Гоуст молчал. За линзами темных тактических очков его пустые, мертвые глаза неотрывно смотрели на лица татуированных ублюдков на экране. Мексиканские наемники. Террористы, которые решили, что могут безнаказанно менять континенты и устраивать резню там, где им вздумается. Анархисты, живущие за счет крови. Главный триггер Саймона. То, что он ненавидел больше всего на свете. В груди лейтенанта Райли медленно, но верно разгоралось холодное, прагматичное предвкушение. Месяц безделья и гниющего внутри ПТСР наконец-то подошел к концу. Ему нужно было кого-то убить. Ему нужно было почувствовать отдачу автомата в плечо, запах пороха и железистый смрад чужой крови на морозе. Ему нужно было выплеснуть накопившуюся ярость на тех, кто заслуживал смерти больше всего. Украина. Разрушенные города, грязь по колено, пронизывающий холод и абсолютное беззаконие. Идеальное место для призрака. — Никак нет, капитан, — низкий, хриплый голос Гоуста с тяжелым манчестерским акцентом прозвучал из-под маски ровно и сухо. Саймон медленно поднялся со стула. Боль в плече снова дала о себе знать, но он даже не поморщился. В этот раз пленных не будет. _______ Ледяной, пронизывающий до костей ветер гнал по раскисшей украинской земле косые струи дождя. Сектор представлял собой кладбище бетона и ржавого металла — заброшенный химический завод, изрешеченный артиллерией. Ботинки вязли в густой, липкой грязи. Воздух пах сыростью, машинным маслом и пеплом. Группа выдвинулась под покровом кромешной темноты. Сначала, как и планировалось, отработала разведка — бесшумные тени, скользящие по периметру, снявшие часовых на вышках. Затем настала очередь штурмовиков. Они ждали сигнала на точке сбора, укрывшись за рухнувшим перекрытием цеха. Джон МакТавиш сидел рядом с Гоустом. В свете редких вспышек далеких зарниц было видно, как шотландец нервно перебирает снаряжение: проверяет магазины, поправляет ремень карабина, снова и снова щелкает предохранителем. И, конечно же, говорит. — Не нравится мне этот туман, Эл-Ти, — шептал Соуп по локальному каналу связи, и его голос едва заметно дрожал от адреналинового мандража. — Слишком тихо. Разведка сказала, их тут около сорока, но я не вижу ни одного патруля на внутреннем дворе. Прямо как в тот раз в Фавелах, помнишь? Когда мы втроем застряли… Саймон не ответил. Он молчал, неподвижно замерев у бетонной стены, словно хищник перед броском. Вода стекала по темной ткани его балаклавы, впитывалась в тяжелый бронежилет. Палец в тактической перчатке ровно лежал вдоль спусковой скобы штурмовой винтовки. Но Соуп был прав. Что-то было не так. Инстинкты, выкованные годами кровавых мясорубок, буквально вопили об опасности. Внутренности Гоуста скрутило холодным, сосущим чувством паранойи. Волоски на затылке встали дыбом. Это была не просто тишина спящего лагеря — это была мертвая, искусственная тишина засады. Запахло жженой проводкой и чужим потом, который не мог принадлежать его бойцам. — Штурм-один, начали, — щелкнул в наушнике приказ Прайса. Гоуст шагнул в проем, вскидывая оружие. Зеленоватый свет прибора ночного видения выхватил из мрака коридор главного цеха. Пусто. Слишком пусто. И тут удача, которая хранила Саймона Райли годами, с оглушительным треском сломалась. Растяжка. Тонкая, едва заметная леска в дюйме от земли, которую разведка каким-то образом пропустила. Раздался сухой щелчок. — Назад! — рявкнул Гоуст, впечатывая плечо в грудь Соупа и отшвыривая его в укрытие за секунду до того, как коридор взорвался ослепительной вспышкой. Светошумовая граната, усиленная направленным зарядом. Ударная волна ударила в грудь с такой силой, что выбила из легких весь кислород. Саймона отбросило на бетонную колонну. В ушах зазвенело на высокой, болезненной ноте, мир перед глазами поплыл, распадаясь на пятна. Не зажившая до конца рана под ключицей взорвалась агонией — свежие швы разошлись, и горячая кровь мгновенно пропитала флис. Он попытался вскинуть винтовку, но из слепых зон уже вынырнули тени. Их было слишком много. Мексиканцы ждали их. Автоматная очередь прошила темноту, выбивая каменную крошку над его головой. Гоуст выхватил нож, на рефлексах вонзая лезвие в горло первого бросившегося на него боевика. Горячая артериальная кровь брызнула ему на маску. Он вывернул клинок, перехватывая второго, но мощный удар прикладом под колено заставил его рухнуть на одно колено. Саймон хрипло зарычал, отбиваясь с первобытной яростью. Он сломал кому-то челюсть тяжелым ботинком, вырвал чеку из чужой гранаты, но боль в раненом плече сковала движения на фатальную долю секунды. Тяжелый кованый сапог врезался ему в ребра. Затем еще один удар — тупой, тяжелый — обрушился на затылок. Звон в ушах превратился в гул. Тело обмякло. Последнее, что почувствовал Гоуст, прежде чем его сознание провалилось в вязкую, глухую темноту — это как чьи-то грубые руки срывают с него оружие и волокут его тяжелое тело по грязному, залитому кровью бетону. Плен. Худший из всех возможных исходов. _______ В нескольких километрах от промышленного сектора, где операция британского спецназа только что захлебнулась в крови, ночь диктовала свои безжалостные правила. Иллюзия затишья на фронте всегда обманчива, и смерть здесь собирала жатву без расписания. Старый, изрешеченный осколками медицинский пикап тяжело переваливался через воронки на размытой дождем грунтовке. Внутри тряслась Александра. Для двадцатиоднолетней девушки, чьи тонкие запястья и хрупкая фигура казались нелепой шуткой на фоне грязного бронежилета, эти два месяца на передовой стали шоковой терапией. Они с Романом приехали сюда добровольцами. Молодые, наивные, ослепленные благородным желанием спасать жизни. Война быстро выжгла эту дурь, оставив лишь животный страх, перманентный холод и въевшийся в поры запах гнили и железа. Тишина разорвалась внезапно. Сначала появился звук — мерзкое, высокочастотное жужжание, похожее на визг механического насекомого. FPV-дрон-камикадзе. На фронте этот звук означал только одно: на тебя открыта охота. Смерть обрушилась сверху. Оглушительный взрыв вспорол ночную тьму, перевернув пикап и превратив его в искореженный, горящий гроб. Им чудом удалось вывалиться наружу в едкий дым и грязь. Инстинкт самосохранения погнал их прочь от горящей мишени, в темноту полуразрушенного частного сектора. Они рухнули на пол в остове разбитого дома. Сквозь дыры в обвалившейся крыше лил ледяной дождь, смешиваясь с бетонной пылью. Вокруг пахло кордитом, паленой резиной и озоном. Но хуже всего был запах горячей, свежей крови. Рома тяжело осел у кирпичной стены, и из его горла вырвался жуткий, булькающий звук. Александра бросилась к нему, падая коленями в лужу ледяной воды и битого стекла. Серые глаза девушки расширились от паники, когда она в свете тусклого фонарика медика увидела ранение. Осколок прошил грудную клетку парня навылет. Открытый пневмоторакс. Грудная полость разгерметизировалась. С каждым судорожным вдохом Романа воздух с мерзким, влажным свистом засасывался в рану, а на выдохе из отверстия пузырилась ярко-алая, насыщенная кислородом кровавая пена. Его легкое спадалось, превращаясь в бесполезный кусок мяса. — Саша… — попытался выхрипеть Роман, но изо рта толчком хлынула темная кровь. Он задыхался. Лицо парня стремительно бледнело, губы приобретали мертвенно-синюшный оттенок из-за острой гипоксии. Он судорожно хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, его пальцы скребли по грязному бетону в агонии удушья. Грудь вздымалась неровно, рывками. Маленькие, трясущиеся руки Александры мгновенно покрылись липкой, скользкой кровью. Она судорожно рылась в аптечке, пытаясь нащупать окклюзионный пластырь, пока ее парень захлебывался собственной кровью прямо у нее на глазах. Дождь барабанил по остаткам стен, заглушая его хрипы, а где-то вдалеке, там, где находился химзавод, в ночное небо взметнулись красные трассеры пулеметных очередей. Война не делала скидок на возраст, любовь или благие намерения. Она просто перемалывала кости. _______ В это же время, в подвалах того самого химзавода, лейтенант Саймон Райли медленно приходил в себя. Сознание возвращалось тяжело, сквозь тошноту и пульсирующую боль в пробитом затылке. Во рту стоял отчетливый вкус меди и грязи. Гоуст попытался пошевелиться, но его руки были намертво стянуты за спиной пластиковыми стяжками. Плечо, где разошлись швы, горело огнем, кровь пропитала одежду и неприятно холодила кожу. Он приоткрыл глаза. Полумрак сырого подвала. Запах плесени, застоявшейся воды и дешевого табака. Сквозь звон в ушах он услышал грубую испанскую речь и смех. Мексиканцы. Гоуст не чувствовал страха. Только холодную, расчетливую ярость. Балаклава все еще была на нем — грубая ткань намокла от пота и крови, затрудняя дыхание. Он замер, выравнивая пульс, притворяясь бессознательным. Ему нужно было оценить обстановку, посчитать противников и найти способ перерезать стяжки. Ошибаться было нельзя. Охотник стал добычей, но эти ублюдки еще не поняли, кого именно они заперли с собой в клетке. Сырой бетонный пол подвала был ледяным. Гоуст сидел, прислонившись спиной к шершавой стене, и его тяжелый, размеренный вдох резко контрастировал с прерывистым, испуганным дыханием остальных. Рядом с ним, в грязи, жались друг к другу украинские пленные. Избитые, истощенные, с потухшими глазами. Даже в этом полумраке только слепой не заметил бы, насколько Саймон Райли чужероден здесь. Массивная фигура, сто восемьдесят девять сантиметров литых мышц, закованных в черную тактическую экипировку без единого шеврона. Его не стали раздевать — лишь сорвали разгрузку и оружие. Балаклава с оскалом черепа, пропитанная грязью и запекшейся кровью, все еще скрывала его лицо. Украинцы косились на него с первобытным ужасом, словно в их клетку швырнули живого демона. Гоуст не обращал на них внимания. Его пустой, немигающий взгляд был устремлен на тяжелую металлическую дверь. Дверь лязгнула. Внутрь вошли трое. Двое конвоиров в тяжелой броне и один в полевой форме без знаков различия. Российские спецслужбы. Они не стали тратить время на истощенных солдат. Конвоиры сразу направились к британцу. Саймона вздернули на ноги, грубо рванув за связанные за спиной руки. Разошедшийся шов под ключицей снова брызнул горячей кровью, но лейтенант не издал ни звука. Его лицо под маской оставалось каменным. Его отволокли в смежное помещение — бывшую бойлерную, превращенную в пыточную. С потолка свисала одинокая лампа, выхватывая из темноты ржавый металлический стул. Гоуста швырнули на него, зафиксировав руки и ноги кожаными ремнями. Офицер спецслужб встал напротив. Он внимательно изучал британца. Взгляд следователя скользил по габаритам пленника, по его шрамам, видневшимся на открытых участках шеи, по жуткой маске. Но главное — он смотрел в глаза Саймона. В эти мертвые, холодные колодцы, в которых не было ни страха, ни надежды, ни даже злости. Только абсолютная, вымороженная пустота. Россиянин был профессионалом. Он знал, что ломать такого человека физически — пустая трата времени. У этого здоровяка болевой порог был смещен до предела, а психика давно представляла собой выжженную пустошь. Пытки щипцами или током вызовут у него лишь скуку. Офицер сухо кивнул одному из конвоиров. Тот достал из металлического кейса шприц с толстой иглой и ампулу с мутной, желтоватой жидкостью. Специальный химический коктейль. Мощнейший психотропный наркотик, синтезированный в закрытых лабораториях. Он разрушал нейронные связи, подавлял волю, вызывал жуткие галлюцинации и физическую агонию, заставляя мозг вариться в собственном адреналине, пока человек не начинал выть и умолять о пощаде. Рукав черной флисовой кофты Саймона задрали. Игла грубо вошла в вену на мощном предплечье. Гоуст стиснул зубы с такой силой, что хрустнула челюсть. Жидкость свинцом потекла по венам. Спустя секунду кровь превратилась в жидкий огонь. Сердце лейтенанта Райли сорвалось в бешеный ритм, ударяясь о ребра. Дыхание стало тяжелым, с хрипом вырываясь сквозь ткань балаклавы. Мир перед глазами начал плавиться, свет лампы резанул по сетчатке, как осколки стекла, но Саймон лишь уперся затылком в спинку стула, загоняя свое сознание в самый темный, недосягаемый угол своего изувеченного разума. Он не скажет им ни слова. ________ А в это время, в нескольких километрах от бойлерной, в промерзших руинах разыгрывалась своя, не менее жестокая трагедия. Окклюзионный пластырь не помог. Легкое Романа окончательно спалось, а кровь заполнила плевральную полость. Острая гипоксия начала убивать мозг. Тело парня внезапно выгнулось дугой. Начались страшные, неконтролируемые судороги. Его пятки с жутким скрежетом били по бетонному крошеву. Руки скрючились, пальцы царапали грязный пол, срывая ногти. Глаза Романа закатились так, что были видны только белки с лопнувшими капиллярами. Изо рта, вместе с предсмертным хрипом, хлестала густая розовая пена. Александра рухнула на него, пытаясь удержать бьющееся в агонии тело. Ее колени были стерты в кровь о камни, маленькие ладони скользили по залитой кровью форме парня. — Рома! Ромочка, пожалуйста, нет! — кричала она, срывая голос в хрип. Слезы текли по ее бледному лицу, смывая копоть и грязь. Это было чувство абсолютного, парализующего бессилия. Два месяца на фронте не подготовили ее к этому. Никакие курсы тактической медицины не могли научить двадцатиоднолетнюю девчонку смотреть, как человек, которого она любит, задыхается в собственных жидкостях, а она не может сделать ровным счетом ничего. Медикаментов больше не было. Инструментов — тоже. Над пробитой крышей дома снова раздался мерзкий, вибрирующий звук. Зуммер дронов-разведчиков с тепловизорами. Они кружили над сектором, как механические стервятники, выискивая выживших после атаки. Саша забилась в угол, прижимая окровавленные руки к груди. Ее трясло от холода, шока и первобытного ужаса. Судороги Романа начали стихать. Его тело обмякало, уходя в предсмертную кому. Девушка сидела в темноте, слушая, как жужжание смерти в небе сливается со стуком ледяного дождя и последними, булькающими вдохами ее парня. Смерть стояла у нее за спиной, и Александра знала, что бежать больше некуда. ______ Химическое пламя сожгло остатки самоконтроля за считанные минуты. Мозг Саймона, изъеденный тяжелейшим ПТСР, оказался идеальной средой для нейротоксина. Реальность начала расслаиваться, гнить и осыпаться ржавыми хлопьями. Сначала исчез сырой запах подвала. Его заменил удушливый, тошнотворный смрад горелого мяса, кордита и вскрытых животов. Тусклая лампа над головой мигнула и превратилась в ослепительную вспышку трассера. Из темных углов бойлерной поползли тени. Они обретали форму, плоть и объем. Солдаты. Британцы, американцы, русские, арабы — все те, чью жизнь он оборвал, и те, кого он не смог спасти. Их лица представляли собой жуткое месиво из оторванных челюстей, пустых глазниц и запекшейся черной крови. Они шли к нему сквозь бетонные стены, гремя амуницией, пропитанной грязью безымянных могил. — Пора, Саймон, — прохрипел полуистлевший силуэт в форме ОТГ-141, у которого не было нижней половины лица. — Труба зовет. Вставай в строй. Мертвецы вскинули искореженное оружие и с беззвучным, леденящим душу боевым кличем бросились в фантомную атаку прямо сквозь кирпичные стены. Они звали его за собой. В вечную, бесконечную мясорубку, где ему и было самое место. Саймон зарычал — низко, по-звериному. Наркотик отключил болевые рецепторы, заменив их чистым, неконтролируемым психозом и зашкаливающим адреналином. Он рванулся в ремнях с такой чудовищной силой, что тяжелый металлический стул заскрежетал по полу. Офицер спецслужб отшатнулся, потянувшись к кобуре, но выстрелить не успел. Реальный мир ворвался в галлюцинации оглушительным, дробящим кости грохотом. Тяжелые украинские дроны, прозванные «Бабой Ягой», которые прочесывали квадрат в поисках пропавшего экипажа парамедиков, засекли тепловые сигнатуры в промышленной зоне и сбросили 82-миллиметровые минометные мины прямо на крышу химзавода. Взрыв потряс здание до самого фундамента. Потолок бойлерной треснул. На головы конвоиров обрушились куски бетона и арматуры. Ударная волна швырнула следователя в стену, ломая ему ребра, а стул вместе с привязанным к нему Гоустом подбросило и с силой впечатало в чугунный котел. Ржавый металл ножки стула хрустнул. Кожаный ремень на правом запястье Саймона, ослабленный ударом и натяжением, лопнул. Гоуст не почувствовал, как содранная до мяса кожа на руке скользнула по пряжке. Наркотический бред смешался с реальной контузией. В его глазах мир был залит кроваво-красным фильтром, в ушах стоял вой сирен и крики мертвецов. Свободной рукой он наотмашь ударил по фиксатору левого ремня, выламывая его с куском железа. Затем отстегнул ноги. Он двигался дергано, как сломанная машина, ведомая лишь инстинктом убийцы. Один из конвоиров, оглушенный взрывом, попытался подняться с пола, поднимая автомат. Саймон оказался рядом в один скачок. Он не стал бить. Он просто наступил тяжелым берцем на горло русского, вминая гортань в бетонный пол, пока не раздался влажный хруст. Гоуст наклонился, вырвал из ножен мертвого врага тактический нож и развернулся к выходу. Снаружи бушевал ад. Дроны-камикадзе пикировали на внутренний двор, превращая мексиканских наемников и российскую технику в фарс из огня и оторванных конечностей. Воздух гудел от криков и автоматных очередей. Но Саймон этого не видел. Сквозь дым и пыль рухнувших перекрытий он видел только своих мертвецов. Они бежали в темноту, в сторону полуразрушенного частного сектора за территорией завода, маня его окровавленными руками. Кровь хлестала из разошедшейся раны на плече, пропитывая форму, химия сжигала нейроны, но Гоуст не чувствовал слабости. Он был призраком, и он следовал за своими. Сжав рукоять ножа лейтенант Райли выломал покореженную дверь плечом и, тяжело дыша, бросился в черную, промерзшую украинскую ночь, прямо в эпицентр хаоса, ведомый голосами тех, кого уже не существовало.