Шанс на спасение

Киев встретил ее серым, промозглым небом. Прошел месяц, но для Александры время остановилось в ту секунду, когда погиб Рома и она услышала влажный хруст своих костей под тяжестью британского солдата. Квартира Кати на левом берегу стала для нее добровольной тюрьмой. Девушка почти не ела, спала урывками и вздрагивала от каждого громкого звука на улице, ожидая, что в дверь вот-вот войдет двухметровый призрак с черепом на лице. Утро среды началось так же, как и три предыдущих — с мучительного, выворачивающего наизнанку спазма. Саша сидела на холодном кафеле в ванной, обняв фаянс унитаза руками, и тяжело дышала. Во рту стоял едкий, горелый вкус желчи. Ее колотило. Она умыла бледное, осунувшееся лицо ледяной водой, когда в дверях появилась Катя. Сестра Ромы молча посмотрела на сгорбленную фигуру, на синяки под глазами Саши, и положила на край раковины небольшую картонную коробочку из аптеки. Тест на беременность. Саша смотрела на него так, словно это была граната с выдернутой чекой. Оставшись одна, она дрожащими руками выполнила инструкцию. Пять минут ожидания тянулись как часы. Тиканье настенных часов в коридоре било по натянутым нервам, отсчитывая секунды до приговора. Две полоски. Ярко-красные. Как кровь Ромы на разбитом бетоне. Как кровь из раны демона, капавшая ей на лицо. Воздух в легких Саши превратился в битое стекло. Животный, парализующий ужас пригвоздил ее к полу. Математика была беспощадной. Всего за три дня до их последнего, рокового выезда в промзону, они с Романом занимались любовью в их съемной комнате. Нежно, долго, строя планы на то самое будущее, которого у них больше не было. Но потом наступила ночь на химзаводе. Саша вцепилась пальцами в свои волосы, беззвучно, истерично задыхаясь. Она никому не сказала. Катя думала, что Саша замкнулась из-за смерти жениха, не подозревая, что ее невестку жестоко, вслепую изнасиловал обезумевший солдат. Девушка унесла этот грязный, мерзкий секрет с собой, стыдясь самой себя, чувствуя себя испорченной, сломанной вещью. И теперь внутри нее зарождалась жизнь. Чья? Чья кровь сейчас формируется под ее сердцем? Это мог быть ребенок Ромы — последний подарок, единственное, что осталось от человека, которого она любила. Но это мог быть и ребенок монстра. Отродье психопата, который уничтожил ее, пока тело Ромы остывало в двух метрах от них. От одной только мысли об этом внутри Саши все скручивалось в тугой узел тошноты и первобытного отвращения. Аборт. Это было единственным логичным выходом. Но, глядя на эти две красные линии, сломанная психика Александры дала сбой. Если это ребенок Ромы, убить его — значит убить Рому во второй раз. Стереть его с лица земли окончательно. Она просто не могла. Страх уничтожить часть любимого человека перевесил ужас перед неизвестностью. Она оставит ребенка. Она вынесет эту пытку. — Сашенька? — Катя осторожно заглянула в ванную. Увидев тест в руках невестки, она закрыла рот рукой. По ее щекам покатились слезы облегчения и радости. — Боже мой... Рома... Он оставил нам чудо. Катя бросилась обнимать Сашу, прижимая ее к себе. А Александра просто смотрела в стену мертвыми, стеклянными глазами, чувствуя себя ходячим саркофагом. Через две недели Катя настояла на походе к врачу. Кабинет УЗИ. Полумрак. Холодный гель на плоском, напряженном животе Александры заставил ее вздрогнуть. Врач водил датчиком по коже, всматриваясь в черно-белый, зернистый экран. Катя крепко держала Сашу за руку, затаив дыхание. Саша не смотрела на монитор. Она ждала приговора. — Ну что ж, мамочка, — голос гинеколога нарушил тишину кабинета. — Поздравляю. Срок около шести недель. И у вас двойня. Вижу два плодных яйца. Оба сердцебиения в норме. Катя издала сдавленный вскрик, закрыв лицо руками. Она плакала от абсолютного, звенящего счастья. Двойня. Двое детей от ее любимого брата. А Саша почувствовала, как комната начинает медленно вращаться. Двойня. Природа сыграла с ней самую жестокую, самую садистскую шутку. Она носила под сердцем двух младенцев, и каждый стук их крошечных сердец отдавался в ее мозгу тяжелыми, вбивающими ударами мужских бедер о кирпичную стену. Она была заперта в клетке своего собственного тела, обреченная еще долгие месяцы гадать, кто именно растет внутри нее: продолжение ее любви или наследие ее личного ада. _______ Время в Киеве текло тягуче, как патока. Осень сменилась слякотной зимой, а зима медленно перетекала в робкую весну. Катя стала для Саши единственной поддержкой в этом мире. Сестра Ромы с маниакальным, почти материнским упорством вытаскивала ее из черной ямы депрессии. Она заставляла Александру гулять в парке, покупала витамины, готовила еду и разговаривала с ней часами, даже когда Саша просто молча смотрела в окно. — Ромка бы с ума сошел, если бы увидел, что ты так мало ешь, — мягко, но настойчиво говорила Катя, ставя перед ней тарелку с теплым супом. — Ты же знаешь, как он злился, когда ты забывала пообедать на дежурствах. А теперь ты не одна. Им нужно расти, Саш. Ради них. Ради Ромы. И эти слова работали. Мысль о том, что она может навредить последнему подарку Ромы, заставляла Сашу брать в руки ложку. Она ела через силу, давясь слезами, но с каждым днем тошнота отступала, уступая место первобытному, глубокому инстинкту сохранения жизни. Тело, которое она считала оскверненным и сломанным, перестраивалось, отдавая все ресурсы детям. На пятом месяце беременности врач на УЗИ с улыбкой подтвердил: два мальчика. Когда Саша впервые услышала двойной, ритмичный стук их крошечных сердец, в ее выжженной душе что-то сдвинулось. Ледяной панцирь, в который она заковала себя после той ночи, дал трещину. Это были живые, теплые создания. Они не были призраками. Они не были монстрами. Они были просто детьми, которые хотели жить. С этого момента страх перед неизвестностью начал тускнеть перед лицом чистой, безусловной материнской любви. Живот Саши заметно округлился. Тяжесть двойни давала о себе знать — у нее болела спина, отекали ноги, но каждое движение внутри приносило ей странное, щемящее чувство покоя. Близнецы оказались удивительно активными, но, в то же время, чутко реагировали на ее состояние. Когда Сашу часто накрывали панические атаки или кошмары, и ее сердце начинало бешено колотиться, мальчики начинали беспокойно толкаться, словно пытаясь разбудить ее, вытащить из мрака. Но стоило ей заговорить с ними — тихо, напевно, как она когда-то разговаривала с Ромой — они успокаивались. Однажды вечером Саша лежала на диване, положив руки на свой большой, тугой живот. Внутри началась возня. Один из малышей внезапно выпятил небольшой бугорок под ее кожей прямо под ладонью. — Привет, — прошептала Саша, и ее губы впервые за многие месяцы дрогнули в слабой, робкой улыбке. Она осторожно погладила этот бугорок пальцами. Малыш подставил спинку под ее руку, словно котенок, ожидающий ласки. Затем второй начал ритмично вздрагивать. — Икаешь... — тихо засмеялась Саша, и по ее щеке покатилась одинокая слеза. Но на этот раз это была не слеза отчаяния. Она часами слушала, как они копошатся внутри, представляла, как они спят, прижавшись друг к другу, как слушают стук ее сердца, которое теперь билось не только за нее одну. Мальчики стали ее щитом от воспоминаний о хриплом голосе на английском и запахе пороха. Кто бы ни был их отцом, они были ее детьми. Ее плотью и кровью. И она поклялась себе, что никто и никогда больше не причинит им боли.