Шанс на спасение

Свинцовое небо над Днепром сыпало мелким, колючим снегом. Холодный ветер с реки пробирался под черное шерстяное пальто, но Александра ничего не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала с той самой ночи на химзаводе. Милого, улыбчивого Рому хоронили в закрытом гробу. Военный оркестр фальшиво играл гимн, раздавались сухие хлопки прощального салюта. Саша стояла у свежевырытой могилы, как привидение. Ее бледное, осунувшееся лицо с огромными, ввалившимися серыми глазами ничего не выражало. Транквилизаторы и антидепрессанты, которыми ее пичкали врачи в госпитале, создавали в голове густую, ватную пустоту. Она была здесь физически, но ее разум остался там, в руинах, придавленный тяжестью чужого, воняющего потом и кровью тела. Рядом с немигающим взглядом погибшего жениха. Александа просто отказывалась верить в происходящее. Возле неё стояла Катя, старшая сестра Ромы. Она крепко держала Сашу под локоть, не давая ей упасть. Катя плакала, ее плечи тряслись от рыданий, но Александра не проронила ни слезинки. Внутри нее все выгорело. — Поехали со мной в Киев, Саш, — тихо сказала Катя после поминок, сжимая ее холодные, безжизненные пальцы. — Тебе нельзя оставаться здесь. Нельзя быть одной. Я о тебе позабочусь. Саша лишь медленно кивнула. Ей было все равно. С того дня она не произнесла ни единого слова о том, что случилось после смерти Ромы. Этот мерзкий секрет, разорванные ткани и фантомное ощущение жесткой кевларовой ткани на своей коже она похоронила глубоко внутри себя. Она сбежала в столицу, надеясь, что расстояние сможет заглушить скрип кирпичной кладки и хриплый, угрожающий шепот на английском, который теперь преследовал ее в каждом кошмаре каждую ночь. Две недели спустя. Медицинский блок базы ОТГ-141. Саймон Райли открыл глаза. Свет в палате был приглушен. Никакой паники, никаких криков. Только мерный гул вентиляции и тихий писк кардиомонитора. Гоуст лежал на больничной койке, неподвижный, как монолит. Его левое плечо было туго забинтовано — хирурги заново сшили разорванные ткани и мышцы. Тело гудело от тупой, фантомной боли во всех суставах — последствия жесткой интоксикации. Он медленно поднес правую руку к лицу. Перчатки не было, но балаклава оставалась на месте. Он нащупал грубую ткань на переносице и выдохнул. В палату вошел капитан Прайс. Он выглядел уставшим, под глазами залегли глубокие тени. Увидев, что лейтенант пришел в себя, старик подошел к кровати и скрестил руки на груди. — С возвращением, спящая красавица, — голос Прайса был лишен привычной иронии. Звучал тяжело. — Две недели в отключке. Врачи говорили, ты можешь сдохнуть от остановки сердца. — Не дождетесь, капитан, — голос Саймона был похож на скрежет ржавого металла. Низкий, сухой, скрипучий. Прайс пододвинул стул и тяжело опустился на него. — Что произошло в том подвале, Саймон? Анализ твоей крови показал концентрацию неизвестного синтетического психотропа, превышающую смертельную дозу. Русские пытались тебя расколоть? Гоуст уставился в белый потолок. В его памяти царил хаос. Обрывки воспоминаний вспыхивали, как битые пиксели на сломанном экране. Запах плесени. Лицо русского офицера. Шприц. А потом — мертвецы. Смех. Томми. Его отец. Саймон нахмурился под маской. Он помнил, как бежал сквозь руины. Помнил вспышку первобытной, слепой ярости. Он помнил, как избивал своего отца, как уничтожал его, вбивая в стену. Но детали смазались, растворившись в химическом тумане. Ощущение крови и чужого пота на руках. Странная, фантомная пульсация в паху и воспоминание о каком-то влажном, узком тепле, в котором он пытался спрятаться от смеха мертвецов. Это было смазано, искажено, словно больной, сюрреалистичный сон. — Они вкололи мне дрянь, — ровно ответил Гоуст, не меняя тона. — Начались галлюцинации. Я порвал ремни, убил конвойного и ушел. Больше ничего не помню. Он не лгал. Его мозг, защищая остатки психики, просто удалил фигуру Александры из этой мясорубки, заменив ее фантомами из его воспаленного прошлого. Саймон Райли даже не подозревал о существовании девушки. Для него это был лишь очередной грязный, кровавый эпизод на войне, который он с легкостью запер в самом темном ящике своего сознания. — Операция выполнена, картель зачищен, — Прайс поднялся. — Отдыхай, лейтенант. Через месяц ты мне нужен в строю. Дверь за капитаном закрылась. Саймон прикрыл глаза. Никакого сожаления. Никаких мыслей. Только прагматичный расчет и ожидание следующей миссии. Монстр просто вернулся в спящий режим. Тишина в палате не продлилась и десяти минут. Саймон только-только начал проваливаться в тяжелое, контролируемое забытье, как металлическая дверь с тихим шипением отъехала в сторону. В палату вместе с запахом крепкого кофе, оружейной смазки и ментоловых сигарет ввалился сержант Джон МакТавиш. Соуп выглядел бодрым, но под его глазами тоже залегли тени — последствия бессонных ночей после украинской мясорубки. На нем была потертая тактическая флиска, а на голове красовался фирменный ирокез. Увидев, что глаза командира открыты, шотландец расплылся в широкой, облегченной ухмылке. — Иисусе, Эл-Ти, ты выглядишь так, будто тебя прожевали и выплюнули, — с порога заявил Соуп, придвигая стул и падая на него со всей своей массой. — А я уж думал, придется скидываться тебе на венок. Саймон медленно, почти с угрозой, повернул к нему голову. Затылок отозвался тупой пульсирующей болью. Месяц. Он месяц лежал с пробитым плечом, слушая болтовню шотландца, и вот теперь, после двухнедельной комы, всё начиналось заново. У Гоуста появилось жгучее, физическое желание его застрелить. — Заткнись, Джонни, — хрипло процедил Райли. Каждое слово давалось с трудом, горло пересохло от жесткого пластикового воздуховода, который торчал в нем долгие дни. Но Соупа было не остановить. Прорвало плотину. — Да ладно тебе, ты должен мне пинту, лейтенант. Мы тащили твою тяжелую задницу через три километра грязи по колено, пока русские перегруппировывались. Ты весил как гребаный танк. Сержант отпил кофе из бумажного стаканчика и принялся вываливать на Гоуста всё, что накопилось за эти четырнадцать дней. Он говорил о том, как «Рейнджерс» слили матч в премьер-лиге. О том, что Газу в столовой попался кусок стекла в тушенке. О том, как Прайс рвал и метал, выбивая из начальства данные о том самом психотропе, которым накачали Саймона. Гоуст лежал неподвижно. Его пустой взгляд был устремлен в потолок. Он слушал это радио «Глазго» в фоновом режиме, фильтруя информацию, пока его воспаленный мозг пытался справиться с остаточными мышечными спазмами. — ...а вообще, там был полный пиздец на отходе, — тон Соупа стал чуть серьезнее, он покрутил стаканчик в руках. — После того, как эти украинские дроны-«Бабы Яги» отутюжили сектор, там живого места не осталось. Местные эвакуационные бригады потом еще сутки разгребали завалы. Саймон не отреагировал. Ему было плевать. — Нашли там в частном секторе, совсем рядом с нашей точкой выхода, парочку своих парамедиков, — продолжал МакТавиш, качая головой. — Пацан — «двухсотый», осколок в грудь. А девчонка с ним была... живая, но вроде как умом тронулась от шока. Сидела рядом с трупом в луже крови. Жуткое дерьмо, Эл-Ти. Война перемалывает этих детей, а они всё лезут и лезут. Лицо Гоуста под маской не дрогнуло. Сердцебиение на мониторе даже не ускорилось. Где-то глубоко в его подсознании мелькнул обрывок воспоминания: холодная кирпичная кладка, запах крови и влажное, тесное тепло. Но больной, отравленный нейротоксином мозг Саймона не связал эти вещи. Для него девчонка из рассказа Соупа была просто безымянной статистикой в чужой войне. Сопутствующим ущербом. Он не помнил ее лица, не помнил, что натворил в том подвале. В его испорченной реальности он сражался с собственными демонами, и убивал он исключительно призраков прошлого. — Не наша проблема, — сухо, без малейшей капли эмпатии отрезал Гоуст. Его голос звучал как скрип камня о камень. — Мы выполнили приказ. Соуп вздохнул, понимая, что его командир вернулся в свое обычное, ледяное состояние. — Твоя правда, Эл-Ти. Не наша. Саймон закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Его плечо горело адским огнем, в венах все еще гуляла химия, а впереди были долгие недели физической реабилитации. Ему нужно было восстановиться. Чужие трагедии его не интересовали — своей тьмы внутри было более чем достаточно.