Шанс на спасение

На базе ОТГ-141 в Херефорде царила привычная атмосфера контролируемого хаоса. В общей комнате отдыха пахло свежесваренным кофе, порохом после недавних стрельб и мужским потом. Джон МакТавиш сидел на потертом кожаном диване, закинув ноги в тяжелых ботинках на журнальный столик. В одной руке у него была кружка, а в другой — разблокированный телефон, который он с гордостью демонстрировал каждому, кто проходил мимо. На экране был запечатлен пухлый, рыжеволосый младенец. — Смотри, Газ! Вылитый я, скажи? — Соуп ткнул экраном почти в лицо проходящему мимо Кайлу Гэррику. — Сестра вчера родила. Три килограмма восемьсот грамм, чистый шотландец. Будет футболистом, зуб даю. — Он похож на сморщенную картофелину, Джонни, — хмыкнул Газ, наливая себе воду из кулера. — Но поздравляю. Дядя Соуп. Звучит как название дешевого чистящего средства. МакТавиш лишь отмахнулся, расплываясь в широкой, искренней улыбке. Он листал фотографии племянника, и в его глазах читалась совершенно нетипичная для сурового сержанта спецназа нежность. — Знаешь, — задумчиво протянул Соуп, откидываясь на спинку дивана и глядя в потолок. — Я вот смотрю на этого мелкого паршивца и думаю… Еще пару лет побегаю по этим вашим пыльным дырам, постреляю плохих парней, а потом всё. На пенсию. Хочу дом где-нибудь в Хайлендс, собаку, нормальную бабу, которая не будет пытаться перерезать мне горло во сне. Семью хочу, понимаешь? Чтобы было ради кого возвращаться с заданий. Саймон Райли сидел в самом темном углу комнаты. Он чистил свой табельный Glock, методично, с холодным профессионализмом перебирая детали. Балаклава с черепом привычно скрывала лицо, оставляя открытыми лишь пустые, мертвые глаза. Он слышал каждое слово своего сержанта. Семья. Дети. Дом. Для Гоуста эти слова звучали как инопланетный язык. Как абстрактные понятия из мира, доступ к которому он потерял много лет назад, когда собственная семья была вырезана у него на глазах. Саймон сухо щелкнул затвором пистолета, проверяя ход механизма. Ему было тридцать пять. Вся его жизнь состояла из приказов, мертвых тел, крови, впитавшейся в кевлар, и глухой, черной ямы ПТСР, которую он скрывал за маской. Он не хотел семью. Он был уверен, что такие, как он, не имеют права на продолжение рода. Монстры не должны размножаться. — Романтика, Джонни? — хриплый, скрипучий голос лейтенанта раздался из угла, заставив Соупа вздрогнуть. — Смотри, не размякни в следующем рейде. Пуле плевать на твои планы о собаке. — Да пошел ты, Эл-Ти, — беззлобно огрызнулся МакТавиш, пряча телефон в карман. — Ты просто черствый сухарь. Неужели тебе никогда не хотелось оставить после себя кого-то? Наследника, типа? Кого-то, кому ты передашь свои жуткие маски? Гоуст замер на долю секунды. Его пальцы, затянутые в тактические перчатки, на мгновение крепче сжали рукоять пистолета. Оставить после себя кого-то. В его голове, словно вспышка неисправного стробоскопа, на долю секунды мелькнуло странное, ни с чем не связанное чувство. Тяжелый запах сырого кирпича, обжигающее трение, вкус крови на губах и чужой, сорванный от ужаса голос. Но больной, выжженный нейротоксинами мозг моментально подавил это воспоминание, заперев его в самом дальнем сейфе подсознания. — Мое наследие — это трупы террористов, сержант, — ледяным тоном отрезал Саймон, убирая оружие в кобуру. Он поднялся, возвышаясь над всеми в комнате своей массивной, пугающей фигурой. — Моя кровь закончится на мне. И это к лучшему. Гоуст развернулся и вышел из комнаты отдыха, оставив за собой тяжелый шлейф оружейного масла и абсолютного, непроницаемого холода. Он был уверен в своих словах на все сто процентов. Лейтенант Райли искренне верил, что его генетическая линия обрывается прямо здесь, в этой военной мясорубке. Он даже не догадывался, насколько сильно он ошибался. Джон МакТавиш ненавидел гражданские города. Шум туристических улиц раздражал его куда больше, чем свист пуль. Сержант оказался в Мюнхене проездом — короткая суточная увольнительная после совместных учений НАТО на баварском полигоне Графенвёр, прежде чем борт заберет его обратно в Великобританию. Он купил черный кофе в бумажном стакане и неспеша шел по брусчатке, кутаясь в кожаную куртку от промозглого ветра, когда его натренированные рефлексы сработали быстрее сознания. Визг тормозов разрезал городской гул. Маленькая фигура в синем комбинезоне вырвалась из рук матери, ловко увернувшись от ее хватки, и с радостным визгом рванула прямо на проезжую часть за укатившимся мячом. Тяжелый кроссовер не успевал затормозить на мокром асфальте. Соуп не думал. Тело, привыкшее к мгновенным броскам под огнем, сработало автоматически. Он бросил кофе, оттолкнулся тяжелым ботинком от бордюра и в два огромных прыжка преодолел расстояние. Жесткая мужская рука вцепилась в капюшон детской куртки за долю секунды до того, как бампер машины пронесся мимо, обдав их холодным воздухом и грязью. Джон рывком поднял ребенка в воздух, перенося на тротуар. — Попался, бегун, — хрипло выдохнул шотландец. Мальчишка даже не испугался. Наоборот, Максим радостно засмеялся, восприняв этот резкий рывок как увлекательный аттракцион, и ухватился пухлыми пальцами за воротник куртки своего спасителя. Соуп удивленно моргнул. Для трехлетнего ребенка пацан был пугающе тяжелым, сбитым, как маленький бульдозер. Светлые кудри, огромные карие глаза и ни капли страха. — Боже мой! Макс! К ним подлетела бледная, как мел, девушка. Ее руки тряслись так сильно, что она едва смогла выхватить сына из хватки МакТавиша. Она прижала непоседу к груди, задыхаясь от паники. Вторым пальто она прикрывала второго, абсолютно идентичного малыша, который серьезно и хмуро наблюдал за происходящим с тротуара. Джон выпрямился, разминая плечи, и посмотрел на мать. И в этот момент его словно ударило током. Перед ним не было гламурной европейской дамочки. На него смотрели серые, глубокие глаза, в которых застыло выражение, до боли знакомое каждому ветерану. Это был взгляд человека, прошедшего через ад. Усталое лицо, отсутствие макияжа, плотно сжатые губы. В ней чувствовалась какая-то стальная, надломленная грация. Она пахла аптечным антисептиком и детским мылом. — Он в порядке. Только испачкал колени, — ровным, спокойным тоном произнес Джон, стараясь не делать резких движений. Он заметил, как она инстинктивно вжалась в себя, когда он приблизился. — Спасибо, — ее голос дрогнул. Английский был хорошим, но с жестким, знакомым акцентом. Украинка или русская. — Я на секунду отвернулась... — Бывает. У парня скорость спринтера. Джон, — он протянул ей мозолистую ладонь с татуировками, намеренно игнорируя негласные правила приличия. Ему хотелось услышать ее имя. Саша помедлила. Присутствие крупного, мускулистого мужчины все еще вызывало у нее фантомную тревогу, но этот человек только что спас ее ребенка. Его глаза были живыми, ясными, без капли той безумной пустоты, которая преследовала ее в кошмарах. Она коротко пожала его руку. — Александра. Нам нужно идти. Она попыталась развернуться, взяв Марка за руку и удерживая Максима на бедре. Но если Джону МакТавишу что-то нравилось, он включал режим танка. Шотландское упрямство было его визитной карточкой. Ему понравилась эта девушка. Понравилась ее колючесть, ее скрытая сила и то, как она смотрела на него — без кокетства, только оценивающий прагматизм. — Александра, — Джон шагнул наперерез, преграждая путь, но оставляя комфортную дистанцию. — У вас руки дрожат. Кофейня через дорогу. Дайте мне купить вам чай, пока адреналин не сожрет вас изнутри. — Нет, спасибо, я спешу, и дети... — Дети хотят сладкий крендель. Я видел, как этот бунтарь смотрел на витрину, — Соуп кивнул на Макса, который действительно пялился на пекарню. — Я военный, а не маньяк. Пятнадцать минут. Вы выпьете ромашку, я куплю новый кофе взамен того, что размазал по асфальту. Саша посмотрела на него снизу вверх. Слишком настойчивый. Слишком уверенный в себе. Слово «военный» резануло по ушам, заставив пульс участиться. Но, посмотрев на его открытое лицо и дурацкий ирокез, она почему-то не почувствовала угрозы. Она действительно едва стояла на ногах от пережитого испуга. — Пятнадцать минут, — сухо согласилась она, сдаваясь под напором. Джон победно усмехнулся. Он еще не знал, что эта случайная встреча на мюнхенской улице втянет его в историю, от которой содрогнется весь состав ОТГ-141. Он просто видел перед собой женщину, ради которой ему впервые за долгое время захотелось отложить винтовку в сторону. Они сидели за небольшим круглым столиком у окна пекарни. Мюнхенский дождь барабанил по стеклу, а внутри пахло корицей, свежей выпечкой и крепким кофе. Джон сдержал обещание. Он купил Саше травяной чай, себе — двойной эспрессо, а перед Максимом и Марком поставил тарелку с огромным сладким брецелем. Близнецы, увлекшись едой, на время прекратили попытки разнести кофейню, хотя Максим все равно умудрился измазать щеки и нос в сахарной пудре. — Ты слишком крупный для пехоты, — заметила Саша, делая осторожный глоток чая. Ее серые глаза цепко скользили по его фигуре. Она сканировала его на рефлексах, выработанных в зоне боевых действий. — Моторика другая. Разведка? Спецназ? Джон усмехнулся, пряча удивление за краем стаканчика. Эта девушка была слишком наблюдательной. — Что-то вроде того, — уклончиво ответил он. По уставу ему было строжайше запрещено упоминать ОТГ-141. Для всего мира он был лишь абстрактным британским военнослужащим по контракту. — Работаю по контракту. Много командировок. А ты слишком хорошо читаешь людей для простой мамочки. Саша отвела взгляд, стирая салфеткой пудру с подбородка Максима. — Я работала парамедиком. Там быстро учишься отличать штабных от тех, кто ходит за ленту. МакТавиш кивнул, решив не ковырять эту рану. Он видел достаточно сломанных войной людей, чтобы понимать: если человек хочет рассказать — он расскажет. Вместо этого он перевел тему. Джон умел располагать к себе. В отличие от ледяного, пугающего Саймона, Соуп обладал совершенно мальчишеской, обезоруживающей харизмой. Он начал рассказывать нелепые байки из казарменной жизни, о том, как однажды в Глазго перепутал свой паб с баром для байкеров и как ему пришлось соревноваться с ними в дартс на желание. Он рассказывал это с такой живой мимикой, активно жестикулируя, что Саша, к своему собственному удивлению, сначала просто улыбнулась, а затем тихо рассмеялась. Это был странный, забытый звук. Ее смех был немного хриплым, непривычным для ее собственного горла, но он прорвался сквозь броню. — Ты ненормальный, Джон, — сказала она, качая головой. — Это моя лучшая черта, Александра, — серьезно кивнул шотландец, но в его глазах плясали смешинки. Время пролетело незаметно. Близнецы начали капризничать, устало потирая глаза. Пятнадцать минут давно превратились в час. — Нам пора, — Саша поднялась, начав натягивать на Марка курточку. — Спасибо. За Макса. И за чай. Джон встал следом, загораживая проход. В его взгляде не было давления, только упрямство. — Дай мне свой номер. Саша замерла. Она посмотрела на него снизу вверх. Британец, военный, постоянно в разъездах. Она — беженка с двумя детьми, ночными кошмарами и тяжелейшей ПТСР. Логика кричала ей, что это абсолютно бессмысленная затея. У них нет будущего. Завтра он улетит на свою базу, а она вернется к ночным дежурствам в больнице и подгузникам. Но Джон был теплым. Он не вызывал у нее страха. Впервые за три года рядом с мужчиной она не чувствовала желания сжаться в комок. «С этого все равно ничего не выйдет. Позвонит пару раз и пропадет», — рационально подумала Александра. Она вытащила из кармана телефон, разблокировала экран и протянула ему. — Записывай. Но я редко беру трубку днем. Учеба и дети. Джон быстро вбил цифры, сбросил ей гудок и вернул аппарат с победной ухмылкой. — Я умею ждать, Александра. Он помог ей открыть дверь кофейни, проводил взглядом ее хрупкую фигуру, окруженную двумя маленькими светловолосыми ураганами, и почувствовал, как внутри что-то щелкнуло. Джон МакТавиш всегда добивался того, чего хотел. И сейчас он хотел, чтобы эта девушка с серыми глазами снова смеялась над его дурацкими шутками.