Шанс на спасение

Следующие несколько месяцев база ОТГ-141 в Херефорде наблюдала странную метаморфозу сержанта МакТавиша. Соуп всегда был душой компании: первый в бар после тяжелой операции, первый на сомнительные авантюры, первый в списке тех, кто просыпался с диким похмельем в компании случайной девицы. Но теперь все изменилось. После каждой миссии, если у него выдавалось хотя бы два свободных дня (что само по себе было редкостью в их графике), Джон паковал спортивную сумку и исчезал. И направление всегда было одним — Мюнхен. В те редкие вечера, когда он оставался на базе, его всё чаще видели с телефоном. Он сидел на улице, курив сигарету под моросящим британским дождем, и часами разговаривал. И голос у него в эти моменты был тихим, почти домашним. — Говорю тебе, он сошел с ума, — хмыкнул Газ, опираясь на дверной косяк в оружейной, наблюдая, как Соуп с улыбкой до ушей строчит очередное сообщение. — Решил взять готовых детей, Джонни? Обойти стадию пеленок и бессонных ночей? Это же самоубийство. Чужие пацаны — это бомба замедленного действия. Джон, не отрываясь от экрана, показал ему средний палец. — Завидуй молча, Кайл. Ты просто не видел, как этот мелкий Макс пытается сожрать собачий корм, пока мать отвернулась. Это чистое искусство. Газ лишь покачал головой и ушел. Джон отложил телефон. Газ был прав в одном — ситуация была нестандартной. Но Соупу было плевать на клише. Ему абсолютно не мешало наличие у Саши двух гиперактивных трехлеток. Наоборот, Марк и Максим стали для него своеобразным стимулом. Ему нравилось возиться с ними на полу, строить башни из лего, позволять им ползать по себе, как по шведской стенке. Они не задавали вопросов о его шрамах, они просто радовались, когда большой смешной Джон приходил в гости. Но главное — это была Саша. С ней было легко и невыносимо сложно одновременно. Джон чувствовал в ней эту стальную, колючую стену, которую она возвела вокруг себя. Она не подпускала его близко в физическом плане. Никаких поцелуев, никаких объятий, выходящих за рамки дружеских. Она держала дистанцию. И это заводило шотландца еще сильнее. Он видел, как она расслабляется рядом с ним, как ее смех становится все более искренним, как она начинает доверять ему. Для человека, чья жизнь состояла из выбитых дверей и простреленных голов, это медленное, аккуратное выстраивание доверия стало самым важным заданием. Джон сидел на жесткой армейской койке, слушая далекий гул вертолетов на взлетной полосе. Вчера вечером парни из его взвода звали его в паб в город. Выпить пинту, снять девочек, забыться. Он отказался. Ему больше не хотелось пустого, пьяного секса. Ему было тошно от дешевых духов проституток и пустых разговоров по утрам. Джон МакТавиш устал быть перекати-полем. Он хотел приходить в дом, где пахнет выпечкой и стиральным порошком. Он хотел, чтобы эта хрупкая девушка с серыми глазами смотрела на него так, как смотрят на человека, с которым хотят встретить старость. Он хотел семью. И он был готов ждать столько, сколько потребуется, чтобы Александра впустила его в свою жизнь полностью. В этот же момент, двумя этажами ниже, в своем кабинете сидел лейтенант Саймон Райли. Он заполнял рапорт по последней операции в Сирии. Его лицо под маской было непроницаемым. Он знал о поездках МакТавиша в Германию. Прайс упоминал об этом вскользь, выражая осторожное одобрение тем, что его лучший штурмовик наконец-то нашел себе нормальную цель в жизни. Гоусту было все равно. Семья, дети, привязанность — это слабость. А слабость на войне убивает. Он перевернул страницу рапорта, не подозревая, что мюнхенская идиллия его сержанта — это мина, заложенная под его собственное, выжженное дотла прошлое. И таймер на этой мине уже тикал. В раздевалке ОТГ-141 пахло дешевым дезодорантом, сыростью и потом. Тренировка по ближнему бою выдалась жесткой — Прайс решил прогнать всех через полосу препятствий с боевой стрельбой, чтобы сбить накопившуюся между миссиями дурь. Кайл Гэррик, тяжело дыша, стягивал мокрую насквозь футболку. Джон МакТавиш сидел на скамейке напротив, насвистывая какой-то дурацкий мотивчик и аккуратно складывая чистые вещи в рюкзак. Он выглядел до неприличия довольным жизнью, несмотря на огромный, наливающийся фиолетовым синяк на скуле, который он заработал на татами. — Смотрю я на тебя, сержант, и понимаю, — протянул Газ, бросая полотенце в корзину. — У нас в отряде на одного контуженного больше стало. Раньше у нас только Гоуст был с пулей в башке, а теперь и ты поехал. Только он на почве трупов двинулся, а ты — на семейной романтике. Джон хохотнул, не прерывая своего занятия. — Это называется "эволюция", Кайл. Когда-нибудь и ты дорастешь. Будешь менять памперсы и петь колыбельные. — Чур меня, — Газ картинно перекрестился. — Я лучше еще пару раз в Сомали сгоняю. Серьезно, Джонни. Ты мотаешься в Мюнхен каждые выходные. Тратишь всю зарплату на билеты и детские игрушки. И ради чего? Ради того, чтобы посидеть с ней на кухне и попить чай? Ты же мужик. Тебе разрядка нужна. А она, как я посмотрю, держит тебя на поводке и в штаны не пускает. Френдзона уровня "отряд специального назначения". Соуп перестал свистеть. Он застегнул молнию на рюкзаке и поднял на Гэррика спокойный, но неожиданно тяжелый взгляд. — Она меня нигде не держит, Кайл. Это мой выбор, — его голос лишился привычной дурашливости. — У нее в прошлом такой пиздец, что тебе в страшных снах не снилось. Она собирала себя по кускам. Если ей нужно время — я дам ей время. А что касается "разрядки"... — Джон криво усмехнулся. — Поверь мне, брат. Когда она будет готова, это будет стоить каждого выпитого литра долбаного ромашкового чая. Газ поднял руки в примирительном жесте. — Ладно-ладно, Ромео. Не кипятись. Я просто не хочу, чтобы ты однажды пришел на базу, как побитая собака, если она решит вернуться к бывшему или найти кого-то без простреленной печени. — Ее бывший мертв, — коротко отрезал Соуп, закидывая рюкзак на плечо. — Убит в Украине. Так что конкурентов у меня нет. В этот момент дверь раздевалки с тихим лязгом открылась. На пороге возникла массивная фигура Саймона Райли. Как всегда, бесшумный. Как всегда, в полной экипировке и балаклаве, несмотря на то, что тренировка закончилась. Температура в помещении, казалось, упала на пару градусов. Гоуст прошел к своему шкафчику в самом конце ряда, не удостоив их даже взглядом. — Украина? — голос Гоуста прозвучал неожиданно. Глухой, низкий, похожий на скрежет гравия. Он не повернулся, продолжая методично разбирать разгрузку. — Когда? Соуп удивленно переглянулся с Газом. Гоуст никогда не интересовался личной жизнью подчиненных. — Года три назад, сэр, — ответил Джон, инстинктивно вытягиваясь по стойке смирно, даже будучи полуголым. — Во время той самой операции, когда мы зачищали картель на востоке. Она тогда парамедиком была. Парень ее погиб от осколка, а она... ну, спаслась как-то. Пальцы Саймона, державшие запасной магазин, замерли. Доля секунды. Одно мгновение абсолютной, ледяной статики. Но для натренированного глаза этого было достаточно, чтобы понять — внутри британца что-то щелкнуло. Три года назад. Восток Украины. Парамедик. В голове Гоуста из глубин нейротоксичного тумана вынырнул короткий, размытый флешбэк. Ночь. Дождь. Вспышки взрывов от дронов-камикадзе. Труп парня в луже крови на бетонном полу разрушенного дома. И хрупкая фигура девушки, вжавшаяся в кирпичную кладку. Девушка с серыми, расширенными от ужаса глазами. Саймон медленно моргнул под маской, отгоняя наваждение. Мозг тут же подкинул привычную, искаженную версию тех событий: он убил там конвоиров, гнался за призраком брата, избивал фантом своего отца. Никакой девушки там не было. Это просто совпадение. Десятки парамедиков гибли там каждый день. — Война собирает свои долги, МакТавиш, — ровно произнес Гоуст, захлопывая металлическую дверцу шкафчика с глухим ударом. — Надеюсь, твоя благотворительность не повлияет на скорость реакции в поле. Саймон развернулся и вышел в коридор, оставив за собой тяжелую, давящую тишину. Он выкинул этот разговор из головы ровно в тот момент, когда переступил порог. У призраков нет прошлого, а значит, нет и совпадений. Для женщин, переживших то, что пережила Александра, процесс выбора партнера не имел ничего общего с романтикой, бабочками в животе или страстью. Это был холодный, прагматичный инстинкт выживания. Ее тело помнило боль, ее психика была покрыта шрамами, и любой мужчина априори рассматривался как потенциальная угроза. Но был один фильтр, обойти который не мог никто. Фильтр, безошибочно определяющий, стоит ли впускать человека в свою жизнь. Реакция детей. Марк и Максим были ее абсолютным приоритетом. Они не знали никого, кроме нее и тети Кати. Они росли без мужской фигуры в доме, и их потребность в отце становилась все более очевидной с каждым месяцем. И Джон МакТавиш прошел этот фильтр так легко, словно был рожден для этой роли. Субботний вечер в небольшой мюнхенской квартире Саши пах яблочным пирогом и свежевыстиранным бельем. За окном накрапывал дождь, а в гостиной творился абсолютный хаос. Джон, огромный, мускулистый спецназовец с ирокезом, лежал на ковре на спине, изображая поверженного монстра. Максим сидел у него на животе, победно размахивая пластиковым мечом, а Марк, серьезно нахмурившись, пытался "связать" руки шотландца. — Сдавайся, чудовище! — вопил Макс, хохоча так, что у него краснели пухлые щеки. — О нет, только не щекотка! — театрально взвыл Соуп, когда Марк начал серьезно и методично тыкать пальцем ему под ребра. Джон перевернулся, сгребая обоих близнецов в охапку, и начал возиться с ними на полу, вызывая новые взрывы детского смеха. Саша стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и наблюдала за этой картиной. В руках у нее была чашка с остывающим чаем. Ее взгляд скользил по широкой спине Джона, по его рукам, покрытым татуировками и шрамами, которые сейчас так бережно и осторожно прижимали к себе ее сыновей. Мальчишки обожали его. Они висли на нем, как обезьянки на дереве, ждали его приездов, рисовали ему кривые портреты. Для них он был огромным, безопасным и веселым "дядей Джоном", который мог подкинуть до потолка и не ругался за испачканную футболку. Саша присмотрелась к нему. Он был здесь, в ее доме, уже в десятый раз. Он ни разу не попытался перейти черту. Не давил. Не требовал. Он просто был рядом, чинил сломанные игрушки, слушал ее рассказы об учебе в медколледже и заставлял ее смеяться. Он был надежным, как кирпичная стена, за которой можно спрятаться от всего мира. И внезапно, впервые за три года, ледяной панцирь вокруг ее женственности дал трещину. Она поймала себя на мысли, что ей нравится запах его одеколона. Нравится, как звучит его хрипловатый шотландский акцент. Нравится чувство безопасности, когда он находится в соседней комнате. «Почему бы и нет?» — пронеслась в ее голове тихая, робкая мысль. Ей было двадцать четыре. Она была молодой, красивой женщиной, которая похоронила себя заживо. Рома бы не хотел, чтобы она всю жизнь провела в одиночестве, вздрагивая от теней. А этот упрямый шотландец с дурацкой прической заслуживал шанса. Джон наконец вырвался из детского плена, усадил раскрасневшихся близнецов смотреть мультики и тяжело поднялся с пола, отряхивая джинсы. Он подошел к Саше, вытирая пот со лба. — Твои пацаны вымотают меня быстрее, чем марш-бросок с полной выкладкой, — усмехнулся он, останавливаясь в шаге от нее. Его голубые глаза тепло блеснули в полумраке коридора. Саша не отступила, как делала обычно. Она подняла на него свой спокойный, серый взгляд. — Джон, — ее голос прозвучал тихо, но твердо. — Дети скоро уснут. Ты... можешь не ехать сегодня в гостиницу. Останься. Соуп замер. Улыбка медленно сошла с его лица. Он не был идиотом и прекрасно понял, что именно она сейчас сказала. Это не было предложением поспать на диване в гостиной. Это был тот самый пропуск, которого он ждал все эти месяцы. Его кадык дернулся. Он медленно поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, заправил выбившуюся прядь темных волос ей за ухо. Саша не вздрогнула. Она лишь прикрыла глаза, принимая это прикосновение. — Я останусь, Александра, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало столько нежности и скрытого, сдерживаемого желания, что у Саши по спине пробежали мурашки. — Я останусь. Дверь спальни тихо щелкнула, отрезая их от остального мира. В соседней комнате ровно сопели близнецы, а здесь, в полумраке, освещенном лишь желтым светом уличного фонаря сквозь жалюзи, царила густая, электрическая тишина. Джон не спешил. В этом было его главное отличие от всего, что Саша помнила о мужчинах в форме. Он знал, что идет по минному полю ее травм, и действовал с выдержкой сапера. Но при этом в нем не было ни капли неловкости или стеснения. В сексе, как и в жизни, шотландец был абсолютно лишен комплексов. Он стянул через голову футболку, обнажая широкую, покрытую татуировками и шрамами грудь, и мягко толкнул Сашу на край постели. Его большие, мозолистые руки скользили по ее одежде, избавляя от лишней ткани с пугающей ловкостью. Когда она осталась полностью обнаженной, Саша инстинктивно попыталась прикрыться, стесняясь серебристых растяжек на животе, оставшихся после вынашивания двойни. Но Джон мягко перехватил ее запястья. Он опустился перед ней на колени прямо на ковер. В его голубых глазах не было ни капли похоти — только голодное, искреннее восхищение. Он любил дарить удовольствие. Для МакТавиша это было не прелюдией, а самоцелью. Его губы коснулись ее колена. Затем внутренней стороны бедра. Он целовал ее так, как никто и никогда не делал. Горячие, влажные поцелуи покрывали каждый дюйм ее кожи: шрамы от мелких царапин, изгиб таза, те самые растяжки, которые он выцеловывал с особенной, трепетной нежностью. Его колючая щетина приятно царапала ее чувствительную кожу, заставляя Сашу судорожно выдыхать и вцепляться пальцами в его плечи. Она ожидала, что в какой-то момент ее накроет флешбэк. Что запах мужского пота и тяжесть чужого тела вызовут паническую атаку. Но Джон пах терпким сандалом и теплом. Он не давил своим весом. Он боготворил ее. А затем Джон опустился ниже. Он без проблем доказал, что его острый язык годился не только для того, чтобы травить армейские байки и отпускать грязные шутки в раздевалке. МакТавиш раздвинул ее бедра своими широкими ладонями, жестко, но бережно фиксируя Сашу на месте. Ледяной воздух комнаты сменился обжигающим влажным жаром его дыхания прямо между ее ног. Саша тихо ахнула, запрокидывая голову, когда его язык уверенно и безошибочно нашел ее набухший, горячий клитор. Джон действовал с дьявольским мастерством. Без комплексов, без стеснения. Он вылизывал ее жадно, глубоко, чередуя широкие, влажные движения с точечным, пульсирующим давлением на самую чувствительную точку. Звуки влажных поцелуев и его тихое, низкое рычание заполнили тишину спальни. Его пальцы скользнули внутрь, добавляя трения, растягивая ее, пока язык продолжал свою безжалостную, сводящую с ума работу. Она попыталась сдвинуть бедра, не выдерживая этой зашкаливающей интенсивности, но Джон лишь крепче сжал ее ягодицы, не позволяя уйти от ласк. Он пил ее сладкие соки, слизывал ее влагу так, словно умирал от жажды. Саша потеряла связь с реальностью. Черная яма ее ПТСР, кирпичные стены подвала и фантомные боли — всё это сгорело, расплавилось в эпицентре того пожара, который шотландец развел между ее ног. Нейронные связи в ее мозгу переписывались заново. Боль замещалась чистым, первобытным экстазом. — Джон... — вырвался из ее горла надломленный, высокий стон. Пальцы девушки до белых костяшек вцепились в его короткий ирокез. — Пожалуйста... Он лишь ускорил темп. Жестче. Быстрее. Горячее. Оргазм ударил в нее с силой кумулятивного снаряда. Перед глазами Саши буквально вспыхнули белые искры, комната перестала существовать. Ее тело выгнулось дугой, спина оторвалась от простыней, а ноги судорожно сжали голову Джона. Спазмы прошивали ее матку один за другим, заставляя захлебываться собственным криком, который она пыталась заглушить, кусая костяшки своих пальцев. Это было настолько ошеломляюще, настолько глубоко, что вместе с физической разрядкой прорвало и психологическую плотину. Когда Джон наконец отстранился, тяжело дыша, с блестящими от ее влаги губами, и поднялся к ней на кровать, Саша задрожала. По ее щекам градом катились слезы, но при этом ее грудь тряслась от истеричного, счастливого смеха. Это был катарсис. Выброс боли, копившейся годами, через слезы и смех одновременно. Она обхватила его лицо своими трясущимися ладонями, притягивая к себе. — Джон... ты больной, — выдохнула она сквозь всхлипы и смех, задыхаясь от переизбытка чувств. — Только тобой, ласс, — хрипло прошептал МакТавиш, слизывая слезы с ее щек, прежде чем накрыть ее губы глубоким, отчаянным поцелуем, забирая себе вкус ее собственного наслаждения.