Шанс на спасение

Прайс не знал всей правды. Он не знал об изнасиловании в Украине. Не знал о ДНК-тесте, который Гоуст бросил в лицо Джону. Прайс видел лишь факты: Гоуст украл жену своего друга и спрятал её, а Джон, судя по всему, недавно это узнал и попытался её вернуть. Старик тяжело поднялся, схватил связку ключей от камер карцера и быстрым, тяжелым шагом направился в подземный блок. Он открыл дверь камеры Саймона с ноги. Гоуст сидел на железной койке, в одной черной футболке и штанах. Он был спокоен, как удав. Ни капли волнения. Прайс вошел внутрь, захлопнул дверь и с размаху ударил кулаком по железному столу, прикрученному к полу. — Ты держал её у себя, — голос Прайса дрожал от сдерживаемой, клокочущей ярости. Он смотрел в пустые, темные глаза Саймона. — Ты держал Александру и детей МакТавиша в своем доме. Отвечай мне, Райли. Ты похитил семью своего сержанта?! Саймон медленно поднял голову. В его взгляде не было ни страха, ни раскаяния. Только ледяная, абсолютная уверенность психопата в своей правоте. — Я не похищал семью МакТавиша, капитан, — ровным, низким голосом ответил Гоуст, не отводя взгляда. — Я забрал свою. Марк, Максим и Томас — мои биологические сыновья. Александра — их мать. МакТавиш сам выгнал их на улицу. Я лишь предоставил им безопасность. Слова ударили Прайса, как физический удар. — Твои... сыновья? — выдохнул старик, отказываясь верить. — Как... когда?! — Почти шесть лет назад. В Украине. До того, как Джон с ней познакомился, — солгал Саймон так же гладко, как лгал МакТавишу. — МакТавиш воспитывал моих детей, не зная об этом. А когда узнал — вышвырнул их как мусор. А теперь он ворвался в мой дом, отключил систему безопасности и выкрал их. Моих детей, Прайс. Капитан прислонился спиной к бетонной стене. Это было слишком. Это было не просто нарушение устава, это была грязь такого уровня, что она могла похоронить весь отряд. — Где она сейчас? — тихо спросил Прайс. — У Джона, — процедил Гоуст, и его руки сжались в кулаки. — Вы держите меня здесь, пока он прячет моих пацанов. Выпусти меня, Прайс. Это не дело армии. Прайс долго смотрел на своего лучшего, самого смертоносного офицера. Он видел в его глазах не любовь. Он видел фанатичную, одержимую жажду вернуть свою собственность. Капитан развернулся и молча вышел из камеры, намертво заперев дверь. Ему нужно было поговорить с Джоном. Ему нужно было понять, кто из этих двоих монстров лжет, а кто просто пытается спасти остатки своей жизни. Тяжелая железная дверь второй камеры с лязгом отворилась. Джон МакТавиш сидел на узкой койке, сгорбившись и уперев локти в колени. Его лицо представляло собой сплошной кровоподтек, а грудная клетка была туго перебинтована медиками, но в его глазах горел лихорадочный, несдающийся огонь. Прайс вошел внутрь и молча придвинул к себе единственный металлический стул. Старик выглядел так, словно постарел на десять лет за эти пятнадцать минут. — Райли говорит, что Марк и Максим — его биологические дети, — без предисловий, тяжело роняя каждое слово, начал капитан. — Говорит, что они были зачаты в Украине. Что ты узнал об этом, назвал жену шлюхой и вышвырнул их на улицу. А он просто забрал свою семью в безопасное место, откуда ты их вчера выкрал. Джон медленно поднял голову. При упоминании лжи Гоуста его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. — Безопасное место? — хрипло, с надрывом переспросил Соуп. — Он запер её в бронированном бункере, Прайс! Окна заблокированы, связи нет, камеры на каждом метре. Он держал её там как инкубатор! У него родился еще один сын от неё, пока она была в плену! Прайс почувствовал, как желудок скрутило ледяным узлом. Еще один ребенок. — Райли утверждает, что она пошла с ним добровольно. Что ты предал её, — Прайс сверлил сержанта тяжелым взглядом. — Это правда, Джон? Ты выгнал её? Соуп опустил глаза. Его плечи дрогнули, и он закрыл лицо грязными, сбитыми руками. Это было его самое страшное поражение. — Да, — глухо выдавил он. — Я выгнал её. Но знаешь, почему, Прайс? Потому что твой гребаный лейтенант принес мне этот тест ДНК и сказал, что она отдалась ему по собственной воле. Что она спала с ним прямо там, в руинах химзавода, в двух метрах от трупа своего жениха. Райли всё спланировал. Он отравил меня этой ложью, чтобы я сам разрушил свою стену и оставил её без защиты. Я был слепым, ревнивым идиотом. А он просто подождал, пока она останется одна в дешевом мотеле, и забрал её силой. Джон поднял на капитана отчаянный, горящий взгляд. — Мой сын, Коннор, был там, Прайс. Этот психопат заставил моего сына называть его отцом. Ты думаешь, Гоуст нормальный? Он больной ублюдок. Он монстр. И если ты выпустишь его отсюда, он найдет их. Он убьет меня и снова посадит Сашу на цепь. Прайс молчал. Тишина в камере давила, как бетонная плита. Капитан анализировал услышанное. Перед ним разворачивалась картина абсолютного, беспросветного безумия. Два его лучших офицера, два брата по оружию, оказались втянуты в грязную, первобытную войну за самку и потомство. Саймон Райли — холодный, расчетливый социопат, который прикрывался биологией, чтобы оправдать похищение и тотальный контроль. Он лгал с такой же легкостью, с какой дышал. Джон МакТавиш — сломленный чувством вины, вспыльчивый человек, который нарушил все возможные законы, чтобы исправить свою фатальную ошибку, и который теперь скрывал похищенных людей неизвестно где. Их показания противоречили друг другу в самом главном. Добровольно ли всё это было? Изменяла ли она своему жениху с Гоустом, или это было насилие? Ушла ли она в бункер сама от безысходности, или Саймон притащил её туда силой? Прайс медленно поднялся со стула. Он понял одну леденящую душу вещь. Ни Джон, ни Саймон не были способны сказать правду. Их разум был искажен: у Гоуста — параноидальной одержимостью и отсутствием эмпатии, у Соупа — слепой яростью и всепоглощающим чувством вины. Всю правду, от первой ночи в Украине до последнего дня в бетонном бункере, знала только одна женщина. Александра. Девушка, которую один спецназовец сломал и посадил в клетку, а второй предал, чтобы потом насильно "спасти". Она была единственным объективным свидетелем в этом аду. — Где она, МакТавиш? — тихо, но с металлом в голосе спросил Прайс. Джон отвел взгляд. — Я не скажу, капитан. Даже под трибуналом. Если я скажу вам — Райли найдет способ узнать. Он выпотрошит базу, но доберется до этих координат. Прайс долго смотрел на своего сержанта. Он не стал кричать или угрожать. — Вы оба останетесь в карцере, пока я не разберусь с этим дерьмом, — отрезал старик. — Если Райли выйдет отсюда — начнется бойня. Если выйдешь ты — ты станешь дезертиром. Капитан вышел из камеры, и тяжелые засовы с лязгом встали на место. Прайс шел по длинному бетонному коридору, понимая, что официальные каналы здесь не помогут. Ему нужно найти девушку самому. Не как военному следователю, а как человеку, который должен остановить двух цепных псов, пока они не разорвали эту женщину и её детей на куски окончательно. Ему нужно услышать правду из первых уст. И ради этого Прайсу придется поднять все свои неофициальные, теневые связи. Скрытая ферма в Северном Уэльсе. Трое суток спустя. Ветер задувал в щели старого каменного дома, раскачивая тусклую лампочку под потолком кухни. Капитан Прайс сидел за грубым дубовым столом, сжимая обеими руками остывшую кружку с чаем. Напротив него, словно на допросе, сидела Александра. Прайс нашел её не через базы данных. Он нашел её через старые армейские каналы, отследив перемещения одной из "серых" машин, зарегистрированных на человека, которому Джон когда-то спас жизнь. Старик приехал сюда один, без оружия, оставив машину в миле от фермы. Два часа он слушал её. Саша говорила тихо, монотонно, без единой слезы. Эмоции выгорели. Она просто вываливала на стол факты, как куски битого стекла. Украина. Ночь. Мертвый жених. Огромный человек в маске с черепом, который в состоянии химического психоза разрывал её на куски, не понимая, что делает. Рождение близнецов в страхе и секретности. Встреча с Джоном. Надежда. Брак. А потом — тот день. Скомканный тест ДНК. Крик МакТавиша. Его ненависть. — Он не выгонял меня физически, Прайс, — сказала Саша, глядя в пустую чашку. — Он не указывал на дверь. Но он назвал меня шлюхой. Он поверил, что я спала с Саймоном по доброй воле, пока Роман истекал кровью. Разве после таких слов можно остаться? Разве можно жить с человеком, который смотрит на тебя как на грязь? Я собрала вещи и ушла сама. Она сделала паузу, ее рука машинально потянулась к воротнику кофты. — А потом в мотель пришел Гоуст. Он сказал, что заберет Коннора и отдаст в детдом, если я не поеду с ним. Он... — Саша сглотнула, но ее голос остался сухим. — Он изнасиловал меня прямо там. Чтобы доказать, что я принадлежу ему. А потом запер в бункере. И вот теперь Джон врывается туда, как рыцарь, снова забирает меня силой, не спрашивая, чего хочу я. Они оба одинаковые, Прайс. Они просто делят территорию. Капитан сидел, оглушенный услышанным. Серые зоны морали, в которых он привык работать, сейчас слились в одно грязное, непроглядное пятно. В этой истории не было невинных, и не было абсолютных злодеев в классическом понимании. Саймон Райли — насильник. Но он совершил это в состоянии глубочайшего химического бреда, под психотропом, не понимая, что перед ним живой человек. А потом, узнав правду, его сломанная ПТСР психика сработала так, как умела: он забрал "свое" потомство и обеспечил ему тотальную, психопатическую безопасность, изнасиловав Сашу во второй раз уже в здравом уме, просто чтобы сломать её сопротивление. Джон МакТавиш — предатель. Но как он должен был отреагировать, получив от своего командира ДНК-тест и слова о том, что жена с ним спала и родила детей? Джон был ранен в самое сердце. Он вспылил, он оскорбил её, но он не выгонял её в ночь. Это она приняла гордое, разрушительное решение уйти, не попытавшись докричаться до него сквозь его гнев. А теперь он рисковал трибуналом, чтобы исправить свою ошибку. Но и Александра... Прайс смотрел на эту измученную девушку и понимал её долю вины. Она молчала. Все эти годы носила в себе эту страшную тайну. Если бы она рассказала Джону всё с самого начала. Если бы объяснила, откуда взялись близнецы, до того, как Гоуст вскрыл эту правду по-своему. Да, Джон бы сошел с ума от ярости, но эта ярость была бы направлена на Саймона, а не на неё. Ложь во спасение обернулась катастрофой, которая затянула их всех в воронку безумия. А дети... Марк и Максим, биологические сыновья Гоуста. Томас, рожденный в плену. Коннор, сын Джона, который уже называл Саймона папой. Это был узел, который невозможно разрубить, не пролив еще больше крови. — Вы все виноваты, Александра, — тяжело, с горечью произнес Прайс, потирая лицо загрубевшими руками. — Каждый из вас сделал неправильный выбор. Ты молчала. Джон вспылил. Саймон поддался своим демонам. — И что вы будете делать? — безжизненно спросила Саша. — Отдадите меня Саймону, потому что он офицер? Или отдадите Джону, потому что он ваш любимчик? Прайс поднял на нее усталый, старый взгляд. — Я не судья, девочка моя. И не Бог, — ответил старик. — Если я передам дело в трибунал, Гоуст сядет за похищение и насилие. Джон пойдет под суд за нападение на командира. Ты останешься одна с четырьмя детьми, а пресса разорвет вас на куски. Прайс медленно поднялся из-за стола. — Они оба сидят в карцере на базе. И они готовы убить друг друга, как только выйдут. Я не могу держать их вечно. Я привезу их сюда. Обоих. Без оружия и без званий. Саша вздрогнула, её глаза расширились от ужаса. — Нет... Прайс, пожалуйста, они же перебьют друг друга! Они заберут детей! — Нет, не заберут, — отрезал капитан жестким, командирским тоном. — Потому что решать будешь ты, Александра. Не я. Не Саймон. И не Джон. Вы втроем сядете за этот стол и будете смотреть в глаза своим ошибкам. Ты должна сказать им всё то, что сказала мне. И либо вы найдете выход из этого ада, либо я лично сдам обоих под трибунал, а тебя скрою по программе защиты свидетелей, и они больше никогда не увидят ни тебя, ни детей. Прайс надел куртку и пошел к выходу. Он не знал, чем закончится эта встреча. Возможно, кровью. Но это был единственный способ разрубить этот гордиев узел. Прайс вышел на крыльцо, плотно прикрыв за собой тяжелую деревянную дверь фермы. Ледяной уэльский ветер ударил в лицо, забираясь под воротник куртки, но капитан даже не поежился. Внутри него было еще холоднее. Он спустился по скрипучим ступеням и направился к калитке, собираясь пройти милю до своей машины, спрятанной в подлеске. Но на полпути, у старого, покосившегося сарая, старик остановился. Под навесом, спасаясь от ветра, сидели дети. Прайс замер, глядя на них. Четверо мальчишек. Живые, дышащие последствия катастрофических ошибок трех взрослых людей. Шестилетние Марк и Максим, пепельные блондины с карими глазами. Кровь Саймона Райли. Генетика Призрака, выкованная в насилии и химии. Они сидели на перевернутом деревянном ящике, прижавшись друг к другу. Серьезные, насупленные, слишком взрослые для своих лет. Они не играли. Они охраняли территорию, как их научил Гоуст. У их ног на старом пледе возился Коннор — сын Джона МакТавиша. Ему было почти два года. Темноволосый крепыш, который должен был расти в любви и радости шотландской семьи, но вместо этого свою короткую жизнь провел в бетонной клетке, называя "папой" чудовище в маске. А в коляске-люльке, заботливо укрытой от ветра, спал крошечный Томас. Младенец, чье рождение стало для Саймона якорем в реальность, а для Саши — еще одним звеном ее цепи. Дети заметили Прайса. Марк мгновенно выпрямился, загораживая собой Коннора и коляску с Томми. Его карие глаза, так похожие на глаза Райли, впились в старого капитана с подозрительностью дикого волчонка. Он не помнил Прайса — в последний раз они виделись на свадьбе Джона. — Вы кто? — звонко, с едва уловимым манчестерским акцентом, перенятым от Гоуста, спросил Марк. — Сюда нельзя. Максим тоже поднялся, сжав кулачки, готовый поддержать брата. Прайс почувствовал, как к горлу подкатил тяжелый, удушливый ком. Он смотрел на этих пацанов и видел в них не просто детей. Он видел изувеченные судьбы своих лучших бойцов. Если он отдаст Гоуста под трибунал, Марк, Макс и Томас останутся с клеймом "детей насильника-психопата". Если он отдаст под суд Джона, Коннор вырастет, зная, что его отец разрушил жизнь его матери. Эти дети не просили, чтобы их рождали в крови, ненависти и лжи. Они не просили, чтобы их прятали в бункерах или увозили посреди ночи в багажнике под угрозой оружия. Они были чистыми листами, на которых взрослые своими грязными руками уже начали рисовать войну. Прайс медленно опустился на корточки, оказавшись на одном уровне с близнецами. Он не стал подходить ближе, чтобы не пугать их. — Я друг, Марк. Друг вашей мамы, — тихо, сиплым от эмоций голосом ответил капитан. — Папа сказал, у нас нет друзей, — хмуро ответил Максим. — Папа сказал, все вокруг хотят нас обидеть. Папа. Гоуст. Прайс закрыл глаза на секунду, подавляя вспышку ярости на Саймона за то, что тот вбивал в головы этих пацанов свою больную паранойю. В этот момент Коннор, не понимая напряжения старших братьев, протопал мимо Марка. Он подошел к Прайсу и, недолго думая, бесстрашно положил свою пухлую ладошку на потертое колено старика. Капитан посмотрел на этого маленького, кудрявого МакТавиша. Копия Джона. Прайс осторожно накрыл своей огромной, мозолистой ладонью маленькую ручку ребенка. — Вы скоро поедете домой, пацаны, — хрипло пообещал Прайс, глядя на них всех. — Больше никаких пряток. Он не знал, каким будет этот "дом". Не знал, кто останется в живых после того, как он привезет сюда Джона и Саймона. Но старик поклялся себе, что не позволит этим детям стать сопутствующим ущербом в войне спецназовцев. Прайс тяжело поднялся, развернулся и зашагал к лесу. Ему предстояло совершить самую сложную миссию в своей жизни — засунуть двух бешеных псов в одну клетку с их жертвой и заставить их слушать. Воздух в тесной кухне уэльской фермы был настолько плотным, что его можно было резать тактическим ножом. За хлипкими деревянными дверями и под окнами, под проливным дождем, стояли четверо вооруженных бойцов из личной гвардии Прайса. Старик не питал иллюзий. Он привез сюда двух самых смертоносных убийц британского спецназа, заставив их сдать оружие, но их руки сами по себе были летальным инструментом. Джон и Саймон сидели по разные стороны грубого деревянного стола. Александра сидела во главе. Прайс расхаживал между ними, как укротитель в клетке с бешеными тиграми. Это был самый тяжелый, изматывающий и уродливый разговор в жизни каждого из присутствующих. Саша, глядя в пустоту, вывалила на них всю правду. Голую. Кровавую. Без прикрас. Когда она закончила рассказывать о том, как Джон выгнал ее словами, а Саймон взял силой в мотеле, Соуп побледнел так, словно из него выкачали всю кровь. Он попытался вскочить, сорвавшись на хриплый крик, полный отчаяния и ненависти к Гоусту. Саймон, в свою очередь, даже не моргнул, лишь напрягся, как стальная пружина, готовый свернуть шотландцу шею одним рывком. — А НУ СЕЛИ НАХУЙ, ОБА! — рявкнул Прайс, с силой обрушив кулаки на столешницу. Кружки с чаем жалобно звякнули. — Я сказал, пасти закрыли! Еще одно движение, МакТавиш, и мои парни всадят в тебя транквилизатор! Райли, убрал от него взгляд, блядь, пока я не вспомнил про трибунал! Старик тяжело дышал, переводя бешеный взгляд с одного на другого. Он матерился, как портовый грузчик, успокаивая то вспыльчивого шотландца, то ледяного, как смерть, британца. — Вы закончили играть в альфа-самцов. Вы оба обосрались так глубоко, что не отмоетесь до конца жизни, — жестко чеканил Прайс, нависая над столом. — Вы изуродовали жизнь этой девушке. Вы втянули в свое дерьмо четверых пацанов. И теперь я буду диктовать условия. Прайс посмотрел на Александру. Она сидела абсолютно неподвижно, скрестив руки на груди. В ее глазах не было ни прощения для Джона, ни страха перед Саймоном. Только выжженная земля. — Выход только один, — Прайс выпрямился, закладывая руки за спину. — Александра и все четверо детей остаются вместе. Я лично найду им дом в безопасном, нейтральном секторе. Оформлю документы, обеспечу охрану. Никто из вас двоих не будет жить с ней. Никаких бункеров, Райли. Никаких ночных похищений, МакТавиш. Соуп судорожно выдохнул, закрывая лицо руками. Боль от осознания того, что он потерял Сашу навсегда из-за своей слепой ярости, разрывала его на куски. — Она — мать. Дети остаются с ней, — продолжил Прайс безапелляционным тоном. — А вы двое... вы будете отцами. Приезжающими отцами. Вы будете обеспечивать их финансово. Будете приезжать по графику, помогать с пацанами, чинить краны, учить их играть в гребаный футбол и покупать еду. Но ни один из вас не смеет диктовать ей, как жить, или запирать ее. Шаг влево, шаг вправо — и я сгною вас обоих в военной тюрьме строгого режима, а Сашу спрячу так, что не найдет даже МИ-6. Прайс перевел тяжелый взгляд на Саймона. — Ты понял меня, лейтенант? Твои пацаны будут расти на свободе. Под присмотром матери. Гоуст сидел неподвижно. Его лицо скрывала балаклава, но мозг за ней работал с пугающей скоростью, просчитывая варианты. Его инстинкты орали: убить Соупа, убить Прайса, забрать самку и детенышей и исчезнуть. Но прагматизм, тот самый холодный расчет, который делал его Призраком, брал верх. Если он откажется, Прайс выполнит угрозу. Трибунал. Тюрьма. Потеря семьи навсегда. Томас, Марк и Максим останутся без его защиты, а Коннор... Коннор тоже был частью этой странной, изувеченной системы. Саймон посмотрел на Александру. Она выжила. Она вынесла его насилие, его контроль, предательство Соупа, и сейчас сидела здесь, готовая вырвать зубами право на спокойную жизнь для его потомства. Она доказала свою ценность. Гоуст медленно, едва заметно кивнул. Он принял условия. Это не было поражением. Это был тактический отход. Он согласился играть по правилам Прайса, потому что это давало ему легальный, беспрепятственный доступ к его детям. Он будет приезжать. Он будет контролировать их рост. А Александра... она никуда от него не денется, пока воспитывает его сыновей. Джон поднял красные, воспаленные глаза. — Я согласен, — сипло выдавил МакТавиш. Он посмотрел на Сашу, вкладывая в этот взгляд всю ту мольбу и раскаяние, на которые был способен. — Я всё оплачу. Я всё сделаю, ласс. Только разреши мне видеть Коннора. И... и остальных пацанов. Я их не брошу. Саша медленно обвела их обоих пустым взглядом. Два огромных, шрамами покрытых спецназовца, готовые убивать по приказу, сейчас сидели перед ней, повязанные по рукам и ногам ее детьми. — График посещений составлю я, — тихо, но твердо произнесла она, ставя финальную точку в этой войне. — И если хоть один из вас попытается снова превратить мою жизнь в поле боя... я убью вас обоих. Поверьте, я найду способ. Прайс тяжело выдохнул, опускаясь на стул. Договор был скреплен не кровью и не рукопожатиями, а абсолютной, патологической безысходностью. В этой комнате не было любви или прощения. Здесь был заключен холодный, уродливый пакт о сосуществовании ради четырех маленьких мальчиков, спящих за стенкой. В тесной, продуваемой сквозняками кухне повисла тяжелая, кладбищенская тишина. Прайс смотрел на троицу перед собой и понимал: это не был счастливый конец. Это был хрупкий, уродливый мир, подписанный на руинах сломанных жизней и разрушенной психики. Документ о прекращении огня между двумя хищниками и их жертвой, скрепленный лишь угрозой трибунала и общими детьми. Но капитан не питал иллюзий. В этой комнате каждый согласился на условия, но каждый, в самых темных уголках своего сознания, продолжал вести свою собственную, невидимую игру. Джон МакТавиш смотрел на Сашу, и его шотландское упрямство, погребенное под чувством вины, уже начало выстраивать новый план. Соуп пообещал Прайсу держать дистанцию. Пообещал быть "воскресным папой". Но внутри себя он поклялся искупить свою вину. Он был уверен, что сможет вернуть ее доверие. Он будет приезжать, будет собирать лего с Марком и Максимом, будет катать на плечах Коннора и покупать смеси для маленького Томми. Он покажет ей, что он изменился. Что он больше никогда не предаст. Джон верил, что любовь можно воскресить из пепла, и он был готов потратить на это остаток своей жизни. Саймон Райли, в свою очередь, принял условия капитуляции исключительно из холодного, тактического прагматизма. Гоуст не собирался "отпускать" свою семью. Он позволил Прайсу переселить их в гражданский сектор, позволил Саше диктовать график посещений. Но для параноика-Призрака это ничего не значило. Он по-прежнему будет знать каждый ее шаг. Он установит скрытые камеры в ее новом доме, взломает ее телефон, проверит каждого соседа. Марк, Максим и Томас — его кровь. А Александра — их инкубатор и страж. Гоуст согласился играть в цивилизованного отца на виду у Прайса, но в тени он останется их абсолютным, невидимым надзирателем. Его клетка просто станет шире, а прутья — незаметнее. И если МакТавиш попытается подобраться к Саше слишком близко, Саймон найдет способ устроить сержанту "несчастный случай" на задании. А Александра... Она сидела во главе стола, глядя на этих двух огромных, опасных мужчин, которые сломали ее мир. Она согласилась на этот больной компромисс только ради безопасности детей. Ей нужны были деньги Саймона и физическая сила Джона, чтобы вырастить четырех пацанов. Но внутри нее больше не было ни любви к Соупу, ни слепого, парализующего ужаса перед Гоустом. Выживание в бункере и предательство мужа окончательно убили в ней наивную девочку. Она стала циничной и холодной. Она будет использовать их обоих. Будет брать их деньги, их время, их ресурсы, методично выстраивая свою собственную независимость. Она надеялась, что со временем, когда дети вырастут, эти двое перебьют друг друга на какой-нибудь секретной операции на Ближнем Востоке, и она, наконец, останется абсолютно свободной. — Завтра утром прибудет транспорт, — голос Прайса нарушил тишину, возвращая их в реальность. Старик тяжело поднялся из-за стола. — Райли, МакТавиш. Вы едете со мной на базу. Александра... готовь детей. Соуп молча кивнул, не сводя тоскливого взгляда с профиля Саши. Гоуст плавно, как огромная черная тень, поднялся со стула, не проронив ни звука. Это была не победа. Это была отсрочка. Война перешла в позиционную, скрытую фазу, где каждый из них будет улыбаться детям днем, а ночью — точить ножи, ожидая, когда противник совершит ошибку. Мир на руинах был заключен. Но руины продолжали тлеть.