Тишина

Тихо-тихо. Так тихо, что слышен шум дождя за окнами. Слышно, как он шелестит каплями по асфальту, стучит мягкой лапой в гладь оконных стекол. Темноту ночи разгоняют городские огни. Из-за дождя они кажутся размытыми, призрачными, словно явившимися с другой стороны реальности, в которой дожди проливают свои слезы каждую ночь. Бесшумные всполохи молний отражаются в широком лезвии Ребиллиона, воткнутого острием между половиц. Он так близко к кровати, что при желании его владелец мог бы дотянуться до рукояти, не поднимаясь. Стоит лишь протянуть руку - и пальцы коснутся холодного металла. Глухим рокотом доносится издали гром. Вспышки молний выхватывают тени по углам комнаты. Рваные и бесформленные, они как молчаливые стражи наблюдают за ночью сквозь линзы окон. Но вот одна из теней бесшумно отделяется от стены. Неслышно идет по полу. Здание старое, но ни одна половица не скрипит под его ногой. Он пересекает комнату и останавливается в полушаге от изголовья кровати. Склоняет голову и его взгляд блуждает, скользит по собственному отражению, безмятежно спящему в такую тихую дождливую ночь. Тихо-тихо. Ямато беззвучно покидает ножны. Клинок отражает блеском на лезвии скупые городские огни и ловит ледяной сталью редкие всполохи молний. Послушный и любимый своим хозяином, он является продолжением его руки. Клинок медленно опускается вниз и плашмя едва-едва касается щеки спящего. Так же невесомо скользит вверх, убирая платиновую челку с лица. Касается второй щеки и скользит острием в ничтожном расстоянии от нежной кожи на шее. Лежит, не шолохнувшись. Спит спокойно, словно ничего не происходит. Будто не рядом скользит смертоносное лезвие, что уже знает вкус его крови. Тихо-тихо. Очередная вспышка за окном бросает обрывки теней на белые простыни. Он смотрит, склонив голову, пытаясь понять, зачем приходит сюда и каких призраков пытается поймать. Ямато подцепляет легкую простыню и осторожно отбрасывает к талии. Когда он опускается перед cпящим на колено, ему кажется, что серебро чужих ресниц дрогнуло, но лишь списывает это на игру света и тени. Прохладными губами он касается теплых мышц живота под гладкой кожей. С упоением целует, лаская языком, обжигает своим горячим дыханием. Глаза закрыты, мысли пусты. Движение воздуха рядом, и ладонь брата ложится ему на затылок. Он невольно замирает, когда пальцы лениво перебирают серебристые пряди, отчего по спине пробегает теплая волна. В ту же секунду только что ласковые пальцы грубо хватают его за воротник и, потянув вверх, отбрасывают на спину. Сердце не успевает отсчитать и удара, как младший из братьев уже сидит на нем верхом, низко склонившись, и ледяное дуло Айвори упирается ему в лоб. Тихо-тихо. Слышно только как бьется одно сердце на двоих. Блестит во вспышке молнии Ямато, касаясь своим лезвием выпирающих позвонков на шее Данте. Он смотрит в глаза своему отражению, продолжая держать его под прицелом. Время застывает и остается неподвижным до тех пор, пока один из них не отводит взгляд. Оружие они убирают одновременно. Катана делает пируэт в воздухе и вонзается острием в пол, рядом с Ребиллионом. Айвори исчезает в темноте за спиной брата и тяжело падает на простыни. Эта ночь странна для обоих. Бесконечные схватки друг с другом нашли себе новое поприще. Здесь уже не место оружию, в ход идут совершенно другие приемы. И никто, как и в спарринге на клинках, не хочет оказаться проигравшим. Данте не сразу замечает странности в неожиданной покорности брата. Его тело расслаблено, он не противится ласкам, но и не отвечает, ни на скольжение теплых ладоней под жилетом, ни на легкие поцелуи, которыми Данте покрывает его лицо и линию подбородка. Он лишь чуть поднимает голову, когда поцелуи перемещаются на шею. Брат, такой обычно дерзкий и экспресивный, становится чутким и нежным. Сочетание несочетаемого. От его действий с губ срывается легкий стон, не громче шепота дождя за окном. Незачем скрывать того, что это было действительно приятно. Дальше Верджил все равно не позволит ему зайти. Не в этот раз. Он не отвечает на поцелуй в губы, хоть и позволяет себя поцеловать. И в тот момент, когда Данте тянется развязать шелковый платок на его шее, Верджил грубо перехватывает его руки и с силой переворачивает на спину. Платок плавно стекает младшему на грудь незаметным касанием, щекоча разгоряченную кожу холодным шелком. Верджил ладонями скользит по бокам, щекой – по коже, от груди вниз, к паху. Его глаза закрыты, он словно наслаждается моментом и таким родным запахом тела брата. Обычно он резок и безжалостен, и Данте на мгновение настораживает эта несвойственная ему ласка. Но наваждение рассеивается как дым с первым поцелуем. Каждое касание губ обжигает, ранит, словно удар бича. Влажный язык гладит, ласкает, поднимаясь выше и выше, по четко очерченным мышцам, по ложбинке на животе, заставляя Данте прогибаться в позвоночнике. Тихо-тихо. Он протягивает руки, чтобы коснуться брата, но Верджил не позволяет этого сделать, прижимая запястья к простыням и сжимая их с такой силой, что будь Данте обычным человеком, они бы неминуемо хрустнули. Но боль весьма ощутима, от нее немеют пальцы, она заставляет Данте шипеть сквозь зубы и балансировать где-то на тонкой грани между мукой и блаженством. Поцелуй в губы, жадный и грубый. Почти болезненный. Так целуют не любимого, так целуют того, кем хотят владеть до последней капли крови. Руки по-прежнему сжимают запястья железным захватом, не дают сдвинуться. Дыхание сбивается, губы саднят, но оторваться и прекратить пытку превыше его сил и желания. Даже когда брат кусает его за язык, и рот наполняется медным привкусом собственной крови. Данте не скрывает вздоха облегчения, когда Верджил, наконец, отпускает его руки и перестает терзать поцелуем. Ладонь спускается едва уловимым касанием к бедру. Он зацеловывает каждый сантиметр кожи – плечо, шея, линия подбородка. Все ближе и ближе к ноющим губам брата. Прикасается лбом к его лбу и замирает на секунду. Данте знает, как уже разгорячен его брат. Воздух становится тягучим, как кленовый сироп, дыхание с хрипом срывается с приоткрытых губ. Он пытается снять с брата жилет, но Верджил вновь не позволяет. И все, чего добивается младший из братьев, это молчаливого разрешения обнять… Шелковый платок зажат между их телами. Грубый деним натирает внутреннюю сторону бедра. Простыня под напряженной спиной взмокла. Платиновые волосы падают на лоб и теперь братья не различимы, сливаясь в едином желании и едином порыве, так несвойственном и чуждом, но таком правильном и естественном для обоих, словно душа, некогда разбитая на две непримиримых части, стала наконец-то одним целым. Тихо-тихо. Только легкий шорох простыней, да беззвучные стоны с молчаливых губ. Прокушенное до крови основание шеи, прикрытые глаза, подрагивание серебристых ресниц. Пальцы, запущенные в платину волос. Один воздух на двоих, одно сердце на двоих, одна душа на двоих. Данте забывается, забывается настолько, что его душит странное и, как ему кажется, несвойственное, отчасти болезненое чувство нежности. И хочется целовать, гладить, благодарить снова и снова. До исступления. Пока не он обрушивается за край, в алую и такую яркую бездну, с хрипом, рвущимся из горла вместе с именем брата. Дрогнувшие руки, соленые бисеренки пота на коже. Касание кончиками пальцев губ отражения. Дыхание сбилось. Пульсация крови отдает в ушах. Жарко. Жарко изнутри. Он лежит лишь пару минут, уткнувшись лицом в шею Данте и позволяя гладить себя по спине. После медленно поднимает голову и сквозь челку смотрит на ровный профиль брата, его приоткрытые губы, изгиб подбородка и излом шеи. Удивительно правильная линия. Он касается губами и чувствует терпкую соль на кончике языка. Чуть стискивает кожу зубами, оставляя аккуратный оттиск. Тихо-тихо. Дождь за окном прекратился давно. Ночь очистилась небесным плачем и наполнила воздух за окнами свежестью ветра. Губы кривятся в подобии улыбки. Прелюдии закончились. Ночь близится к финалу, и он не уйдет проигравшим. Нет, не в этот раз. Правила только их игры негласны и предельно просты – повязанный не имеет права сопротивляться, а победитель получает все. Верджил подхватывает с груди брата влажный шелковый платок. Данте не успевает на доли секунды, которые становятся для него фатальными. Брат уклоняется от захвата, перехватывает руки Данте, и ухитряется быстро привязать их платком над его головой к перекладине спинки кровати. В серо-голубых глазах младшего плещется ярость. Он дергает руками, шипит сквозь зубы проклятия и в бессилии откидывает голову на подушки. По-честному, без обмана. Данте закрывает глаза, не желая видеть брата, не желая видеть его безмолвный триумф. Он прекрасно знает, насколько тот неумолим и беспощаден в любой схватке. Им руководит ледяная уравновешенность, но в бою он яростен. Верджил никуда не спешит. Сидя на бедрах брата, он любуется его немым гневом. Данте не любит подчиняться правилам, и не любит проигрывать. Это напоминает самолюбование перед зеркалом, отражающим запрятанную глубоко в подсознание часть естества. Ее можно отрицать сколько угодно, не давать названия, игнорировать и даже подавлять. Но в конечном итоге, от нее все равно никуда не скрыться. Она в нем с рождения: в демонической крови, разбавленной кровью смертной женщины. Человеческая часть, которую не выпарить из вен даже самыми изощренными адскими пытками. В недооценивании людей его слабость, но в принятии собственных слабостей его сила. Не из-за этого ли он находится здесь сейчас? Отражение вздрагивает от прикосновения рук, сносит грубую ласку и бросает проклятья, когда его зубы оставляют на коже ссадины, которые через некоторое время исчезают без следа. Верджил расстегивает жилет чтобы чувствовать своей грудью биение сердца брата через грудную клетку. Поцелуи болезнены, но он просто не умеет иначе. Колено упирается в пах, и он заводится от одного осознания того, что его собственный близнец возбужден, несмотря на все проклятия, что время от времени срываются с его разгоряченных губ. Колено давит сильнее, и стон болезненного удовольствия тонет в поцелуе, захлебывается в жесткой пародии на нежность. Верджил ловит и глотает его стоны, его слюну, его кровь. Рука спускается вниз и ложится на пах брата, проявляет подобие ласки. Но этого вполне достаточно, и на бледных щеках и лбу выступает испарина. Он лишь молча смотрит на то, как тело брата послушно его руке. Самоконтроль грозит срывом, но ему достаточно заставить Данте вскрикнуть от боли, чтобы охладить собственный пыл. Он не дает ему кончить, убирая руку. Это будет не так, как всегда. Пусть проигравший познает всю прелесть своего поражения. - Я подарю тебе… незабываемые ощущения… - шепчет он на ухо Данте, поглаживая серебристые волосы. - Что ты задумал, братец? – голос срывается на хрип, - не дает покоя прошлая ночка? Дерзок, как всегда. Даже сейчас. И Верджил любит его такого. Любит его дерзость. Он выпрямляет спину и привычным жестом убирает упавшие на лицо волосы. Чуть отодвигается от брата. Данте хмурит светлые брови, непонимающе уставившись на самодовольного близнеца. Неприятная догадка стновится суровой реальностью, когда брат сжимает пальцы на рукояти катаны и выдергивает Ямато из досок пола. Лезвие поблескивает в скудных ночных огнях и не предвещает ничего хорошего. - Только попробуй, мудак…. – зло бросает Данте и мысленно ненавидит эту игру и эти ее чертовы правила. Он не успевает отпихнуть Верджила, снова проигрывает ему на пол секунды и оказывается придавленным весом собственного брата. Воздух дрожит над острым лезвием. - Проваливай, чертов извращенец! - Кто бы говорил, а? – спокойно парирует Верджил. - Это слишком! - Помолчи… Победителей не судят. Ты сам согласился. Данте не нравится его улыбка. Он щелкает зубами в миллиметре от его уха, но Верджил легко уклоняется. Он хватает разъяренного брата за горло, прижимая к подушкам и перехватывает Ямато ближе к овальной цубе. Данте уже готов, ему ненужны излишние действия. Верджил не отличается нежностью и тактичностью. Рукоять Ямато собирает еще не высохшую сперму своего хозяина с бедра Данте и входит почти легко, заставляя тело полудемона содрогнуться. Грубая обмотка продирает до злобного и несдерживаемого вскрика. Чуть назад и снова вперед. Теперь глубже и проклятья уже прерываются стонами. Бело-черная рукоять быстро пачкается кровью. Верджил спокойно наблюдает за тем, как мука на лице брата сменяется тенью удовольствия, странного извращенного удовольствия через боль. Она витает в воздухе, пьянит, сводит с ума своим ароматом. Она приправлена плохо скрытой яростью и вожделением. Заставляет кровь кипеть и пульсировать в жилах. Он выпускает горло брата, собственное тело молит о разрядке, но его ладонь вновь возвращается к паху близнеца. Однако останавливается после пары движений. Самоконтроль летит к чертям собачьим. Так победитель или все же побежденный? Уже не имеет значения. Верджил хочет владеть им. До последней капли крови. Он отбрасывает Ямато на простыни и сам заменяет ее в теле Данте, более не сдерживаясь, срывая стоны с губ, стискивая ладонями его влажные бедра. - Да порви ты уже этот платок… - глухо просит он. Голос дрожит и срывается. Треск шелка…. свободные запястья… тело брата унимает резкую боль… регенерация заставляет затягивает ссадины и порезы. Его захлестывает невообразимая палитра чувств от ненависти до желания зацеловать вусмерть, задушить в крепких объятиях до хруста костей. Данте теряет контроль, уходит от грани реальности, приближаясь к порогу вседозволенности, и шум крови в ушах перекрывается треском электроразрядов. Прежде чем окунуться с головой в собственный пылающий ад, Верджил краем сознания выхватывает факт того, что на секунду гладкая влажная кожа брата стала подобна осколкам раскаленного гранита, а нежные пальцы обсидиановыми когтями впились в плечи, оставив кровавые борозды на лопатках. Тишина разбивается на осколки, как хрупкое зеркало. С треском разрывается на лоскутки, как шелковый платок… Руки бессильно соскальзывают со спины, размазывая кровь. Глаза открыты. Щека прижимается к разгорченному плечу. И чувствуется бархат кожи – никакого гранита. Пальцы, а не острые когти, перебирают волосы, играют с платиновыми прядями. Тихо-тихо. - Доволен? - губы целомудренно касаются лба. - Вполне… - Какой же ты все-таки мудак, - устало, но беззлобно. Верджил улыбается уголками губ и молча закрывает глаза. В кои-то веки он согласен на ничью.