Дорога в пламя

— Пламя было ему братом. Кровь была ему платой. Ложь была ему правдой. Капля за каплей падает вечность. Ни бога при нём — слепая тварь в изголовье. Капля падёт, и вздрогнет земля. В четверг, в половине двенадцатого, нам рассказывали о каком-то боге. Над головой гудела вентиляция, заглушая каждое второе слово, и лекция тонула в её ровном, усыпляющем шуме. Половина курса спала. Я почти. До моего двадцатилетия оставалось четырнадцать дней, и я умирала от скуки. Медленно. Как умирает срезанный цветок в стакане воды. Никто и не подумал спрашивать, что это за стихи и откуда они. Всем было чертовски плевать. Даже отличнику, сидевшему на первом ряду. Противный скрежет вернул вновь к реальности. Преподаватель выводил символы, которых я не понимала и понимать не собиралась. Крупная рука, поросшая редким тёмным волосом. Манжет в белой пыли. И на безымянном пальце — ничего. Даже вмятины. Даже бледной полосы там, где кольцо снимают только на ночь. Я моргнула и подержала глаза закрытыми чуть дольше, чем следовало.  И сразу пожалела. Веки налились тяжестью, а фигура преподавателя начала расплываться, как молоко в горячем кофе. Мир на мгновение стал мягким — тем самым состоянием, в котором разум сдаётся быстрее всего. Я дёрнула головой — слишком резко. Боль тут же полоснула шею. По крайней мере, спать расхотелось мгновенно. — Твою мать, он ещё и стихи читает, — пробормотал кто-то сзади. По рядам прошли улыбки. Третий год социологии — и всё равно находится место предметам, которые не пригодятся мне ни завтра, ни в тридцать пять. В этом семестре университет облагодетельствовал нас обязательными курсами. Все факультеты. Без исключений. Говорят, кто-то выбил под это грант, а деньги надо освоить. — Может, стоило выбрать этикет? — Дана наклонилась ближе. Два орехово-зеленых глаза в обрамлении тёмных пушистых ресниц сверкнули насмешкой. Судя по всему, её посетила та же мысль, что и меня. — У них хотя бы будет дегустация вина. — С моим характером меня бы выгнали после первого же занятия. — Нет. — Она задумчиво покачала головой. — Сначала тебя бы час учили держать спину. Потом объяснили, какой вилкой едят рыбу. А потом ты этой вилкой кого-нибудь бы ткнула. — Случайно. — Конечно. — И очень воспитанно. Преподаватель — надо бы наконец-то запомнить имя, а то неловко всех подряд называть «извините» — поднял изогнутый рог. Тёмный, в мелких трещинах, с узором, который был старше нашего города, старше улицы за окном. Звук ударил по ушам без предупреждения. Низкий. Медленный. И где-то глубоко, под рёбрами, почти у самого низа живота, что-то натянулось до предела — и с тихим, неслышным щелчком лопнуло, словно оборвалась невидимая нить. Я вцепилась в край стола.Три секунды. Может, четыре. Потом звук сел, и в аудитории стало очень тихо. Дана смотрела в телефон. Кто-то зевал. А я посмотрела на вмятины, которые оставила и поспешила накрыть их тетрадью. — Правильный сигнальный рог не имеет никаких дополнительных элементов, — начал мужчина. — Только небольшое отверстие в узкой его части со слегка скошенными под воронку краями для более удобного расположения губ. Трубить в него нужно так же, как трубят в горн — используя вибрацию губ. — Мистер Лермонт, а можно попробовать? Вот и фамилия. Выскочка с первого ряда уже нёсся к нему. Схватил рог, повертел, прищурился с видом человека, который сейчас всем всё покажет, набрал воздуха — и дунул. Звук рваный. Будто кто-то наступил на кота, а кот решил не сдаваться без боя. — Довольно. Садитесь. Спасибо, профессор. Второго раунда мы бы не пережили. — Я получил этот экземпляр за несколько недель до землетрясения в Исландии. — Лермонт посмотрел на рог как-то странно. Так смотрят обычно на бывшую жену, которую еще любят. — В молодости постоянно ездил туда в экспедиции. Теперь опасно. Он положил рог на стол. Тот качнулся и замер. Подчинив наше внимание, мистер Лермонт перешел к самой скучной части: пропуски, отработки, зачёты, внезапные контрольные — ловушки, расставленные на каждом занятии. Я с досадой выдохнула и раскрыла новую тетрадь, готовясь к интеллектуальной пытке. — Даже тетрадку приготовила. Прелесть, — Дана закатила глаза. — Заткнись. Я ткнула ручкой ей меж ребер. — Прям в мой жирок, — Дана поводила ладонью по животу. — Дана… — я устало выдохнула. — Ты опять вчера голодала? Она промолчала. Я потянулась в сумку и вытащила батончик. — Ешь. — Лия… — Даже не начинай. Живот у тебя совершенно нормальный. А вот то, что происходит у тебя в голове, — нет. Ты красива, Дана. — Но ты видела… Я настойчиво помахала батончиком у нее перед лицом. Ей пришлось взять. И вскоре подруга уже прятала пустую обертку в сумку. Так было всегда. Она воевала со своим отражением. Я — с ней. Часы отбили полдень. Стук в дверь. Один за другим поползли опоздавшие. Дверь хлопала, впуская коридорный гул и запах дешёвого кофе. Лермонт молчал и постукивал пальцами по столу. Проглотил злость целиком, не жуя. Промокнул лоб скомканным платком — будто стирал с себя следы недопустимого раздражения. — Меня зовут Томас Лермонт, — он поправил очки в черной оправе на своем маленьком носу. — Курс называется «Мифология и артефакты древних культур». На практике это означает, что мы будем изучать не только мифы, но и частично реальную историю. Сегодня начнём со Скандинавии… Неловкое молчание. Нервно прикусил губу, будто взвешивая стоит ли продолжать. — Бороться с опозданием наказанием не особо действенно. Я нашел иной выход: в начале каждого занятия мы будем изучать реликвии. Сегодня — рог. В следующий раз — что-нибудь ещё. Ловушка захлопнулась. Аудитория покопошилась ещё с минуту и, поняв, что он не шутит, притихла и уставилась на него с наигранным интересом. Сэм Эсмейл строчил на первом ряду так, будто ему диктовали откровение свыше. Слева от меня Эмили шепталась с Леоном — третий парень за семестр, и судя по тому, как она хихикала ему в плечо, рекорд продержится не дольше остальных. Через ряд от них сидела Хейли, которая прошлой весной перестала со мной здороваться, потому что я не дала ей списать или потому что её бывший слишком долго на меня смотрел. Обычное утро. Лермонт вернулся к доске и принялся заполнять её знаками. Он выводил каждый медленно, с той нежностью, которую в человеке не подозреваешь, пока не увидишь. — Футарк. Двадцать четыре знака. Каждый — одновременно звук, слово и понятие. Мел стучал, крошась на его рубашку. — Феху. Скот. Богатство. Стук. Он выписывал их подряд, все двадцать четыре, а вслух называл не каждую. — Ансуз. Чаще всего её называют руной слова. Речи. Дыхания. Вдохновения. Стук. Я честно старалась слушать, но ручка скользнула по полям тетради. Квадратик. Второй. Третий. Штрихи ложились один в один, а мысли ушли далеко — туда, где нет ни мела, ни рогов, ни пыльных аудиторий. — Райдо… Мел стучал ещё минут десять. Потом Лермонт отряхнул ладони и повернулся к нам. — Итак… Его оборвал стук в дверь. — Если это Эван, — шепнула Дана. — То он побил свой же рекорд. — Вряд ли, — ответила я. — Вчера он выложил фотку, что он на море. — Везёт же родиться в такой богатой семье. Ни отработок тебе, ни сидеть в душной аудитории. Я подняла взгляд. Лицо Лермонта побледнело, потом стало злым. Он выругался. Достаточно громко, чтобы мы услышали. И распахнул дверь. Аудитория вытянула шеи синхронно, как стая любопытных птиц. В дверном проёме стоял парень. Он неспешно вошел — будто у него не было ни малейшего повода торопиться, будто и на нас ему было наплевать. Слишком худой. Болезненно бледный. Его кожа была почти белой, словно солнце никогда не касалось её. Медные волосы, густые и тяжелые, были стянуты в хвост, спадавший ниже плеч. Безупречная одежда на высокой фигуре — темная рубашка без единого залома, дорогие часы, вычищенные до блеска ботинки — отметала догадку, что он обычный курьер. Он мне кого-то напоминал. Взгляд скользнул к плакатам, которые Лермонт развесил к началу занятия. Один, восседающий на троне. Тор с молотом. Викинги с топорами. И самый большой плакат с рыжеволосым богом с отвратительной козлиной бородкой. Я стиснула губы, но все равно не удержалась — тихо усмехнулась. Дана легонько меня толкнула: — Ты чего? — А ты не видишь? Она перевела взгляд на плакаты. Потом на парня. Потом обратно. Затем медленно прикрыла рот ладонью. С чувством. — Да, ты права, определенно есть сходство. Но, надеюсь, он без бороды. Парень стоял ровно под изображением Локи. Расслабленно, руки в карманах, — и это было почти смешно. Я оглядела его целиком. Высокий. Очень. Рядом с ним даже Лермонт, крупный, широкоплечий мужчина, стал мельче и как-то потерялся между собственным столом и доской. — Прошу прощения, — его голос был глубоким, спокойным, почти нечеловеческим. — Что прервал ваше занятие. — Но вы просили, как только появится в наличии, тут же приехать и отдать вам. Незнакомец стоял в полоборота, лица не было видно. Остальное дорисовало воображение само: острые скулы, ленивый взгляд, едкая усмешка. — Ах, да, — торопливо ответил преподаватель .— Моя вина. Так… Лермонт оценивающе кинул взгляд в аудиторию. И остановился на мне. Парень повернулся тоже.Резко. Слишком резко.На лице — ухмылка. Опасная. Наглая. Самодовольная. Та, которой не улыбаются незнакомым людям. Я тут же отвела взгляд. Слишком быстро. Я отвела глаза. Слишком быстро. И уставилась в собственные пальцы, делая вид, что они внезапно стали безумно интересными. — Лия, красавчик! — Так, болтливые девушки на третьем ряду. Лермонт смотрел на меня поверх очков. И я вдруг увидела, что за последний час в нём накопилось очень много: опоздавшие, сорванная лекция, курьер, припёршийся посреди пары. Что всё это сейчас найдёт выход. И что выход — я. — Мисс… — Он сверился со списком. — Морроу. — Да? — Раз вам скучно, помогите. Тридцать пар глаз повернулись одновременно. Я встала. Идти пришлось вниз, между рядами, под общее молчание, и лестница оказалась гораздо длиннее, чем была час назад. У Даны лицо от восторга почти треснуло. Если не треснет, я сама ей всыплю. Почему всегда я? Лермонт уже отвернулся к портфелю. Он забыл про меня в ту же секунду, как отдал приказ. Парень посмотрел на меня сверху вниз. Вблизи он оказался ещё бледнее, чем издалека. Веснушек на переносице было ровно столько, чтобы лицо не выглядело нарисованным. Ресницы — чёрные и слишком длинные, как будто кто-то ошибся при раздаче. От него пахло дымом. Не сигаретами. Так пахнут вещи, которые долго висели у костра. А глаза были янтарно-желтыми. Не карими. Не ореховыми. Не «золотистыми» из женских романов, где карие называют золотистыми, потому что карие — скучно. Янтарными. Словно секунду назад их пронзил солнечный свет. — Идем, — скомандовал незнакомец. Я пошла за ним. Мы вышли из университета в полном молчании. Дошли до стоянки. Он открыл багажник и вручил коробку. — Тяжёлая, — сказал он. — А ты, я смотрю, джентльмен. Сам донести — ниже достоинства? Я протянула руки. Он усмехнулся и протянул коробку, но не отпустил. Держал ещё секунду. Ровно столько, чтобы я успела понять: он проверяет, удержу ли. Я удержала. Углы врезались в предплечья. — Что там? — спросила я, потому что надо было что-то сказать. — Если скажу, пропустишь следующую лекцию. — Так просто? Он улыбнулся. Я придержала коробку одной рукой, второй открыла и заглянула. Там лежали монеты, сверток в тишью, напоминающий по форме маленькую вазу и что-то тяжелое на дне. И коробка поехала. Потому что для одной руки она была слишком тяжелой. Я качнулась. Локти разъехались. Его рука оказалась под коробкой раньше, чем я успела испугаться. Вторая — на моём запястье. Пальцы легли сверху и сомкнулись. Не сжали. Просто сомкнулись — так закрывают ладонь на птице: чтобы не улетела и не сломалась. — Неуклюжая, — выругался парень. А я забыла про коробку. Потому что кожа у него была горячая. Не тёплая. Горячая. Как ручка сковороды, за которую хватаешься по глупости, — и в первую секунду ещё не больно, а потом отдергиваешь с криком. Только я не отдёрнула руку. Жар вошёл под кожу и пополз вверх, к локтю, против всякой физики, потому что так не бывает. Тепло остаётся там, где коснулись. Тепло не ходит по человеку само. Под его пальцами колотился мой пульс. Он не мог этого не чувствовать. От этого стало стыдно. Незнакомец опустил взгляд — туда, где большой палец лежал на голубой жилке у основания моей ладони. Смотрел на неё секунду. Две. Что-то внутри прокричало «беги и не оборачивайся». — Дойдешь сама? — сказал парень, и сам разжал пальцы по одному. — Или опять станет слишком интересно? — Дойду. Запястье осталось горячим. Я развернулась и пошла обратно. Быстрее, чем было необходимо. Потому что не хотела находиться с ним слишком долго. — Лия, — крикнул он. Я обернулась так, что чуть вновь не выронила коробку. — Что? — Ничего. Хотел проверить, обернёшься ли. Он улыбнулся. Совсем не страшно и не пугающе, а так, как улыбаются новым удачным знакомствам. Я не ответила ему взаимностью, но проводила взглядом, пока парень садился в машину. Мотор глухо заревел. Машина плавно тронулась с места и вскоре растворилась в потоке. И только у самых дверей спохватилась: минуту назад внутри орало «беги», а я иду и думаю о его имени. Я не из тех, кто заглядывается на незнакомцев. Не из тех, кто забывает собственные инстинкты через десять шагов.  Что-то было не так — и «не так» сидело во мне. Я вошла в аудиторию. Мистер Лермонт уже успел превратить доску в настоящее поле боя: свободного места на ней почти не осталось. — Оставьте на столе, мисс Морроу. Оставила. — Коробка тяжелая была. Поставите зачет? Мистер Лермонт поперхнулся, что-то пробубнил, но кивнул. Я весело поднялась и заняла свое место. Дана уже почти прыгала. — Хитрюга. — Бывает, и у меня получается. Дана приобняла мою руку и повисла на ней. — И?! — И, — повторила я. — Не издевайся, — она прижалась ко мне так, что любой бы подумал, что мы парочка. — Как его зовут? Где он учится? Это его подработка? Номер взяла? Лермонт кашлянул. Дану это не остановило. Я будто была между двух огней. — Дана, ничего я не узнала. Я просто принесла коробку. Давай поговорим после лекции, — умоляющим голосом произнесла я. Стало тише снаружи. Внутри продолжало биться сердце слишком сильно. Я потерла запястье. Боль кольнула почти невидимо, но я ощутила, что что-то не так. — Думаю, на сегодня вы свободны, — резко произнёс Лермонт, словно хотел закончить не занятие, а всё, что только что произошло. Мы выбежали первыми — пока Лермонт не вспомнил, что хотел ещё что-то сказать. Осенний воздух ударил в лицо. Я выдохнула. Не помогло. — Я жду. — Дана! — Что? — У меня есть парень. То, что мне внешне понравился какой-то незнакомец, ничего не говорит. Она замолчала. В её глазах появилось то, что я ненавидела. То, из-за чего она знала меня лучше всех. — Ты про Макса, да? Дана поймала мои руки. Обе. Она всегда так делала, когда собиралась сказать что-то, от чего я захочу уйти, — держала за запястья, будто иначе я и правда уйду. — Про того самого, который обещал быть на всех репетициях, который знал, насколько тебе это важно, потому что у кое-кого день рождения и юбилей в эту дату, но который пришел на три из…? — Дана, он занят… — Он не спросил меня ни разу, какой подарок ты бы хотела, какие цветы ты любишь. Лия, я не узнаю тебя. Ты не та девушка, которая будет терпеть. Я разозлилась. — Вот! — она прикрикнула. — Ты такая. Которой не нравятся, когда ей что-то говорят в лоб. Которая уже готова послать меня. — Дана, все. Мне нужно идти. Мама отвезет меня в магазин, нужно выбрать платье. Подруга выдохнула. — Ты же пришлешь мне фотку? — Конечно, — я сказала это слишком холодно, но она знала, что я не соврала. Она отпустила меня и пошла к остановке. Левое запястье было тёплым. Там, где лежала её ладонь. Это было приятно и почему-то немного стыдно, как всякая нежность, которую тебе оказали, пока ты вела себя как дрянь. Наушники. Музыка. Дорога домой. Через два квартала я заметила, что иду и растираю левое запястье через ткань. Не потому что чесалось. Просто рука это делала, а я не мешала. Я остановилась посреди тротуара и засучила рукав. — Какого?... На коже, там, где были его пальцы, темнел знак. Не синяк. Не краснота. Не отпечаток чужой ладони. Аккуратная линия, будто прочерченная тонким пером — только не по коже, а под ней. Прямая черта. От неё вверх — угол. И вниз, наискось, ещё одна. Я потёрла его большим пальцем. Не исчез. Потёрла сильнее, до красноты вокруг. Кожа покраснела. Знак не побледнел ни на тон. Дана. Она только что держала меня здесь. Она бы увидела. Мимо прошла женщина с коляской. Посмотрела на меня, на мою задранную до локтя руку, и отвела глаза — так отводят от людей, которые разговаривают сами с собой. В кармане завибрировал телефон. Я вытащила его на автомате. От Макса: Не смогу завтра быть на репетиции. С меня кофе. Я смотрела на сообщение несколько секунд, словно оно было написано на другом языке. Убрала телефон в карман и зашагала дальше, все еще смотря на свое запястье. Дом. Дверь. Коридор. Холодный обед. В любой другой день я бы решила поспать часик-другой. Но сегодня мне не хотелось. Я мерила шагами свою комнату. Мне стало плевать разом на платье, на туфли, на десяток предложенных Даной причесок. Теперь меня пугало, что на руке у меня виднелась убогая татушку, которую я даже не набивала. Кто-то вставил ключи в замок. Я поспешила открыть дверь. Приветствие мама пропустила. Она поставила на пол пакеты с продуктами и произнесла: — Уже дома? Тогда поехали. В каком-то помутнении мы доехали до магазина. Я примеряла платья. Соглашалась абсолютно на все, которые предложила мама, а она, как самый строгий судья говорила: — Следующее, — протянула, указывая на первое платье. — Следующее, — было ответом на второе и третье. Мне было легче прятаться за ширмой и расчесывать знак. Я схватила очередное платье и вышла. Голубое. В пол. Простое. Мама сказала «берём», консультант сказала «как на вас шили», кто-то в зеркале кивнул за меня. Я думала о том, что через ткань, если приглядеться, видно, как я держу левую руку. Мне было всё равно, какого оно цвета. — Хорошо. — Лия, с тобой все в порядке? Она подошла. Я спрятала руку за спину. — Да, — я выдавила улыбку. — Ты не спорила со мной весь вечер. Выкладывай. Ладно. Ладно. Ладно. Я показала ей свою руку и зажмурилась. — Ты что с собой сделала? Я открыла глаза. Мама держала моё запястье двумя пальцами и хмурилась. Смотрела прямо на него. Прямо на знак. — Ты видишь? — голос вышел не мой. — Вижу, конечно. Вся рука расчёсана. Она отпустила меня и полезла в сумку за салфеткой. — Нервы, — сказала я. Это был любимый ответ маминой подруги, который работал всегда. Сработал и сейчас: мама покивала, вздохнула про сессию, велела мазать кремом и не трогать. Вижу, конечно. Я повторила это про себя дважды и разрешила себе выдохнуть. Видит. Значит, всё нормально. Значит, я за один день накрутила себя до состояния полной идиотки. Я не спросила, что именно она видит. Пока я переодевалась, она достала небольшой сверток и передала мне.В руках оказалась маска — невесомые крылья бабочки из серебра, по кромкам голубые кристаллы, так сильно напоминающие оттенок моих глаз. — У меня нет слов. Бал, который устраивал университет, имел дресс-код: маски. А я совсем забыла про нее. — Секрет, — она улыбнулась, морщинки полоснули уголки глаз. — Осталось дождаться даты. Этот день обещает быть особенным. Кому еще могло повезти отпраздновать день рождения на балу? — Ага, — пробормотала я, надевая маску. — Главное, чтобы Макс не опоздал? Или чтобы кто-нибудь поинтереснее наконец появился. Я подняла на неё взгляд. Мама невинно копалась в сумке. — Что? — я изумленно уставилась на нее. Она в своей привычной манере ответила не сразу: сначала накрутила мои волосы и закрепила крабиком. А я думала почему-то про рыжего парня. В другой день огрызнулась бы за Макса. — Что слышала. Мы вышли. Усталые и измотанные поехали домой. Папа тоже одобрил платье, когда я вышла в зал, примерив еще и маску. К сожалению, он до сих пор не знал, что в выборе одежды у него нет голоса. День быстрыми шагами подошел к концу. Я повесила платье в шкаф, нежно проведя по ткани, с облегчением выдохнула и пошла умываться. Хотелось смыть весь день с себя горячей водой. Я заставила себя больше не думать о знаке у себя на руке. Хотя бы до утра. Я переоделась в розовую пижаму и решила прочесть пару глав книжки в надежде отвлечься. Открыв книгу на сто первой странице, смогла осилить лишь пару-тройку предложений, но начинала думать о другом. Пришлось пару раз вернуться, но все безуспешно. Приняв поражение, отложила роман на стол до лучших времен. Я выключила свет и легла в кровать. Сознание рухнуло в омут фантазии, и передо мной начали пролетать мысли, насколько сильно бал перевернет мою жизнь. Могло быть иначе? Отполированные полы с золотым отливом, оркестр, столы с закусками. Калейдоскоп платьев и масок. Ловлю восхищенные и завистливые взгляды девушек в одинаковых приторно-розовых пышных платьях. Первый вальс. Мой спутник … Сквозь сон я ощутила озноб. Стало тяжело дышать, но проснуться я не смогла. Не спрашивая разрешения, незнакомец с лекции вторгся в мой сон. И лицо, с которым я столкнулась всего на несколько минут, отчетливо видела сейчас. Острые скулы. Неестественная, опасная улыбка бледных губ. Хитрые. Ядовитые. Жёлтые глаза. Почему он? Все ближе и ближе. Он хочет что-то сказать. Наклоняется так близко к моему лицу. Хватает за плечи. Разве можно чувствовать сквозь сон жар другого человека? Я должна была вырываться сильнее. Должна была — но не вырывалась. — Лия, ты все проспишь! — прозвучал женский голос. Меня выдернули в другую реальность. Я долго смотрела перед собой, ещё чувствуя чужие руки на плечах. Потом подняла телефон. Встать должна была полчаса назад. — Блядь. Ой, прости, мам.