Дорога в пламя

Листья деревьев постепенно теряли сочные краски сентября, обретая благородный золотой оттенок настоящей осени. В дружном хороводе, танцуя, они падали на землю, хотя и пытались держаться до самого конца, но ветер обрывал их надежду на продолжительную жизнь. Такое спокойствие и красота были за окном, а у нас дома — война. — Ты бы слышал! Материться она, — мама ходила с ложкой в руках, отец соглашался с видом человека, давно постигшего дзен. — Я сказала это спросонья, а ты устраиваешь сцены столько дней, — выпалила я. — Это неприлично, — не унималась мать. — Это признак высокого ума, — парировала я. Отец спрятал улыбку в кулак. — Не смей её поддерживать. — Я молчу. — Вот и молчи, — мама кинула ложку на стол. Так начиналось утро уже две недели подряд. Только сегодня на столе стояла горка блинчиков с клубникой — моих любимых, тех самых, которые мама готовит ровно три раза в год: на её день рождения, на папин и на мой. На блинах таял кусок сливочного масла, рядом — миска со взбитыми сливками. — Лия, это очень плохо, — сказал папа. Вот прямо сейчас вижу, насколько ему пох… — Мама, мне сегодня двадцать лет. Я произнесла это с набитым ртом. В качестве аргумента это звучало хуже, чем я рассчитывала. — Ладно, она поняла. Взгляд отца мгновенно смягчил маму. Ну, и огромный букет роз, который он вручил ей в честь моего рождения. Стратег. Папа подошёл, обнял меня сзади за плечи. Молча, как он умеет. Потом так же молча сунул что-то мне в задний карман джинсов. — Только маме не говори, — шепнул в макушку. Я не оборачивалась. Знала, что это деньги. Знала, что мама в курсе. Знала, что папа знает, что мама в курсе. Это была наша традиция — делать вид, что это секрет. Мне очень нравилось, как ловко в нашей семье умеют не замечать очевидное. Я натянула кофту с длинным рукавом. — Я думала, ты наденешь ту, новую. Которую взяла на прошлой неделе. — Сегодня холодно. Осенние тучи расплескали лужи по асфальтовым битым дорогам. В этом году похолодело достаточно быстро, что заставляло вспомнить о старых вязаных свитерах. Но не поэтому я две недели не носила ничего с коротким рукавом. Дверь захлопнулась. Я пошла быстрее, чем обычно, миновала квартал и закатала рукав. Уставилась на запястье. Райдо. Понять, что это был за знак, оказалось до смешного просто. Его вычертил Лермонт на следующем занятии и спросил у Сэма. Конечно, он знал ответ. Конечно, он получил высший балл. Только никто не понял, почему я ахнула на всю аудиторию. Дана спросила, что со мной. Я сказала, что подавилась. Пятая руна старшего футарка. Райдо. От протогерманского raidō. Дорога. Путь. Езда. Колесо. Движение вперёд, которое нельзя остановить. Все это я вычитала вечером. Схватила новый блокнот и исписала несколько страниц подряд: имена, даты, обрывки легенд, стрелки, вопросы на полях. Понятнее от этого не стало. Но мне просто нужно было это ощущение. Контроль. Что все нормально. Я отодвинула блокнот с записями. Растерла запястье, на которой зияла руна. В легендах всё звучало почти благородно. Только ни одна сага не объясняла, что делать, если дорога начинается не под ногами. А под собственной кожей. — Все будет нормально, — сказала я себе. Хотя, какое, к черту, нормально. У меня на запястье была руна из учебника по мифологии. Остальные дни прошли безрезультатно. Я отчаянно искала в интернете любую информацию об этой руне. Смогла найти с тысячу экстрасенсов, практикующих лунную магию. Мое критическое мышление вышло за дверь, одному я заплатила, получила странное пророчество, что у меня будет проблемы со зрением. Я хлопнула ноутбуком, когда это услышала. Проблемы со зрением. У меня единица на оба глаза с рождения. Из всех глупостей, за которые я заплатила в тот месяц, эта была самой дорогой. Знак не стирался. Никак. Ничем. Я перепробовала всё. Спирт. Лимон. Скраб для лица, потом скраб для тела, потом соду. Кожа краснела, слезала, заживала. Знак не бледнел ни на тон. Один раз я взяла папину бритву и провела по краю линии — тонко, глупо, зажмурившись. Выступила кровь. Кровь сошла. Райдо осталась. Первую неделю я фотографировала её каждое утро — надеялась поймать момент, когда она побледнеет, увеличится, изменится. На четырнадцати снимках она была абсолютно одинаковой. Потом я перестала фотографировать. Но я все еще её прятала. Не от людей. Нет. От себя. Я не могла на нее спокойно смотреть и думать о том, что схожу с ума. Две недели моя собственная рука тянулась к запястью без спроса — тёрла, чесала, царапала, а однажды потянулась за папиным лезвием прежде, чем я успела опомниться. Это пугало. Пугало так сильно, что я перестала понимать, где был кошмар, а где реальность, в которой моя кожа затягивалась уродливыми шрамами. Я поправила ткань, чтобы с глаз исчезла мысль, сколько же вопросов создаст моё запястье. По пути я зашла в кофейню. Утренний кофе стал моим ритуалом, чтобы немного успокоиться. Помогало так себе, но все же. Бариста — светловолосый парень с татуировкой меча на запястье — увидел меня и потянулся за стаканом, не дожидаясь заказа. — Двойной латте, пепельная? Я не растерялась и кивнула. — С днем рождения меня. — Сегодня? — Угу. Он посмотрел на мою руку. Я знаю, что посмотрел, — я следила за его зрачками. Ничего не сказал. Молча обвёл маркером сердечко на стаканчике. Не спросил, кто я, не написал имя. Просто сердечко. Я заплатила и вышла. Иногда лучшие поздравления — от людей, которые не знают тебя. — Привет, Лия! Я вздрогнула, хотя прекрасно знала, кому принадлежит голос. Дана накинулась с объятиями, бесчисленными поздравлениями и поцелуями в щеки. Я обняла её в ответ. — Могла бы не приходить сегодня. У тебя же праздник. — Я уже пропустила один раз. — Лермонт бы все равно тебя простил, — Дана пожала плечами. Простил бы. Но так уж вышло силами судьбы, что именно лекции по мифологии я перестала прогуливать. Улыбка — простой и надёжный щит. Я не знала, что именно ей говорить. Поэтому не говорила ничего. Лермонт начал занятие с коллекции монет. Тех самых, которые я уже видела.  Потом повернулся к аудитории: — Мисс Морроу, назовите, кто был побратимом Локи? — опрос по прошлому занятию. В аудитории повисла тишина. Все смотрели на меня. — Один. Я не подняла головы. Слишком легко. Мне вообще позволяли намного больше — могла сидеть в телефоне, опаздывать минут на пятнадцать, не смотреть на Лермонта, когда он читал лекцию. Потому что на любой вопрос я отвечала раньше, чем он успевал его закончить. Я почти историк, ага. С утра и до поздней ночи я читаю эти сраные мифы. Не потому что люблю. Потому что где-то там, между строк про козлов, мёд и золотые яблоки, кто-то однажды написал, за что человеку ставят на руку знак дороги. — Верно! — уже не скрывая радости, он продолжил. — Между Одином и Локи был обряд побратимства. Их связывала не кровь. Выбор. Что, как известно, куда крепче. Я записала. Поставила точку. Потом медленно обвела слово «выбор» и смотрела на него, пока Лермонт не перешёл к следующему слайду. — Перейдем к казням. Парни только этого и ждали — их любимая часть. Смотреть, как одни мужики придумывали пытки для других — почти признание в любви. —Хеймнар, — раздался щелчок клавиатуры, и на доске высветилось изображение. — Казнь, которая считалась весьма позорной. Человеку отрубали все выступающие части тела, кроме ушей, чтобы он слышал крики унижений. Окровавленные места прижигали раскаленным металлом, дабы остановить кровотечение. Остаток тела перемещали между городами, им пугали лордов, чтобы даже и не подумали противиться и не платить дань конунгу. Я заметила, как побледнели однокурсницы. Румянец сошёл со щёк, кто-то отвёл глаза. Раньше я бы отвернулась вместе с ними. Но две недели я каждое утро смотрела на собственное запястье, тёрла до крови, резала. Насилие над телом перестало быть картинкой на слайде — оно стало личным. Я не бледнела, слушала слишком внимательно, будто искала в чужой пытке подсказку к своей. — Убивали также и детей. Лермонт перешёл к следующему слайду без интонации, будто читал прогноз погоды. — Если отпрысков становилось слишком много, то отец принимал решение. Девочек — в лес, мальчиков — на копья. Я опустила взгляд в тетрадь. Записала. Поставила точку. Подняла глаза снова — и поняла, что половина курса смотрит в пол. Очередной резкий удар по клавишам, но у какой-то девушки зазвонил телефон. Мистер Лермонт улыбнулся так, как у него выходило очень редко. Тепло и по-отечески. — Желаю вам сегодня повеселиться на балу. Домашнего задания нет. Грустные лица в начале лекции стали радостными в конце. — Мисс Морроу? — Да, профессор. — Задержитесь. Я осталась стоять возле него, держа в руках тетрадь. Аудитория опустела. Студенты выходили, оглядываясь с одинаково любопытными физиономиями. — Ваш ум обогнал Сэма Эсмейла. Я удивилась, он же старался больше всех. Похоже, это уже личная неприязнь профессора — слишком парень был навязчив. — Не хотел говорить раньше времени, но, устраиваясь в ваш университет, даже не мог подумать, что найду таких заинтересованных студентов. О, нет. Сейчас по всем канонам он должен сказать что-то такое, чему я не обрадуюсь. — У меня оплачиваемая программа на десять студентов. Место за вами. Подумайте хорошо, не давайте ответ сейчас. Это приключение, которое вы запомните на всю жизнь. Мне ничего не оставалось, как кивнуть. Он уже собирал портфель, когда я его окликнула. — Профессор, у вас нет случайно книги по рунам? Он замер. Потом улыбка расползлась по его лицу так широко и так беззащитно, что мне стало стыдно. Человек всю жизнь ждал, что кто-нибудь спросит. — Принесу на следующем занятии. Я поблагодарила преподавателя и вышла из аудитории. В коридоре я прислонилась к стене и постояла с закрытыми глазами. Если в книге не найду ответов — может, экспедиция даст хоть что-то. Это уже был аргумент. Не самый честный из тех, что я себе приводила за две недели, но и не худший. Перед балом мы собирались у меня. Дана рылась в сумке дольше, чем нужно, сидя у меня на кровати. Потом достала помятый пакетик с видом человека, который нервничает и старательно это скрывает. — Держи. Это тебе. Внутри лежал тонкий серебряный браслет. Крупный круглый опал посередине переливался из синего в малиновый, а при наклоне отдавал зелёным. По бокам сидели маленькие серебряные звёздочки. — Греки связывали происхождение опалов с Зевсом, — торжественно начала Дана. — Бог-громовержец не смог сдержать слёз после победы над титанами. Слёзы упали на землю и стали опалами. Она взяла мою руку. Левую. Я смотрела, как её пальцы обхватывают моё запястье. Как большой палец ложится ровно на верхнюю линию. Как она поворачивает мою кисть к свету, чтобы застегнуть замочек, и знак попадает под настойчивый свет от ламп. — Пусть слёзы громовержца бесят тебя меньше моих. Замок щёлкнул. Подруга не выпустила мою руку из своей нежной хватки. Я смотрела внимательно на нее. Секунду. Три. Десять. Дана еле заметно поджала губы. — Лия. — Мне нравится, Дана. — Я не об этом, — она тяжело вздохнула и взглянула на меня. — Я молчала. Я старалась молчать. — Ты о чем? Она провела подушечкой большого пальца по коже. Сверху вниз. Поперёк линии. Вдоль. Снова поперёк. Медленно, внимательно — так не разглядывают чужие руки. Так разглядывают только те, за которые боятся. —Твоя рука. Ты её раздираешь. Каждый день. У тебя вся кожа в крапинках, вот тут и тут. А во вторник… Во вторник было папино лезвие. — Расскажи. Прости, я ждала, что ты скажешь сама. В её глазах отразилось то, чего я никогда не видела. Ни когда её бросили перед днем влюбленных. Ни когда пришлось усыпить её пушистого кота. Ни когда она не поступила в университет, в который действительно хотела. Страх. За подругу, которая кромсала собственное тело. — Дана… — Ты же скажешь правду? Дана нашла всё на моей руке. Крапинки, царапины, порезы. Она разглядывала эту кожу две недели. И заметила всё. Кроме руны. Та самая Дана, что каждый день воевала со своим отражением, сейчас держала мою руку так, будто боялась за неё больше, чем за себя. И я впервые поняла, как ей, наверное, страшно. — Это из-за Макса. Это было почти правдой. В других обстоятельствах я бы думала о нем и переживала. — Он позвонил тебе сегодня? — Нет. Дана понимающе кивнула. — Сама не замечаю, как её расчесываю. Я правда нервничаю. Дана выдохнула так, что дрогнули плечи. Обняла меня, ткнулась носом в волосы, и я почувствовала, что она почти плачет — от облегчения. От того, что я сказала ей ровно то, о чём она попросила. — Бросай его. — Мы танцуем на открытие бала, — произнесла я. — Ну и что? Я не желаю видеть, что моя подруга. Моя Лия. Так переживает из-за этого глупого… Она перечисляла долго. Сначала аккуратно выбирала слова, потом вырвалась её львиная натура, которая умела разрывать жертвы на части. — Закончила? — спросила я. — Да. — Легче стало? — Прости, это тебе должно стать легче. И станет, когда бросишь его. Я обняла её. Она права. Я знаю, что она права. Я знала это ещё утром, когда смотрела на его последнее сообщение и думала: в нём нет ни слова, что завтра мне двадцать лет. — Покажу браслет маме. Мама стояла на кухне и мыла посуду. Она нежно обхватила мокрыми пальцами мое запястье, посмотрела на браслет и расплылась в улыбке. — Дана, какая красота, — крикнула она ей. — Спасибо, — ответила подруга. Я вышла из кухни. Дошла до туалета. Закрыла дверь на щеколду. Набрала в руки холодной воды. Поднесла к лицу. И так несколько раз. Потом посмотрела на себя дольше, чем следовало. Врать у меня получилось хорошо. С первого раза. — Ты скоро? — за дверью послышался голос подруги. — Да. Я ополоснула руку холодной водой, чтобы краснота прошла, кивнула отражению и пошла в свою комнату. Когда вошла, подруга уже надела платье. Дана была великолепна — нежно-розовое подчёркивало всё, что должно было. Особенно её идеальную смуглую кожу. — Ты красавица. Как распустившаяся магнолия. — Лия, если бы все мужчины делали такие комплименты. Мы сделали друг другу причёски. Я красила ей глаза и думала, что у неё дрожат ресницы, а у меня уже нет. Дана не сказала ни одной гадости за весь вечер. Ни разу не ущипнула. Спросила, не холодно ли мне будет с голыми руками, и предложила свою шаль. — Ты прекрасна. — Много комплиментов. Хватит меня подбадривать. Она посмотрела на меня и прищурилась. — У тебя тушь размазалась. Подправь. — Вот за это спасибо. И улыбка вышла настоящая. Первая за две недели. В зеркале стояла девушка в небесно-голубом платье и серебряных крыльях бабочки. Красивая. Спокойная. С шикарными распущенными волосами, слегка завитыми в крупные локоны. Совсем не похожая на то, что было внутри. Взгляд опять упал на чёртову руну. Она отражалась. Я надавила на нее, но она не исчезла. Только потеплела под нажимом — едва ощутимо, как первый признак жара. — Нам пора, — она крикнула моей маме. — Тётя Эмма, мы готовы. — Хорошо, — донеслось с кухни. Я поправила браслет с опалом и пошла к машине. Через час на меня будут смотреть триста человек, а на мне не будет лишней ткани, чтобы спрятать запястье. Не сдохну же я из-за какого-то знака на руке?