Вместе в вечность

Паркет особняка жалобно скрипнул под размеренными шагами вампира. Он окинул взглядом гостиную с высокими окнами, наглухо занавешенными от солнца. Это помещение вот-вот должно было стать его могилой… За спиной послышался торопливый перестук каблуков, но шаги замерли в паре метров. Он обернулся… Жена Виктора Ван Арта стояла, трогательно сжимая кулачки, с вздернутым подбородком. Отважная, решительная, готовая последовать за мужем в бездну. — Мия, прошу, скажи, что ты передумала. — Никогда! Ни за что! Я прожила человеческую жизнь, которая могла оборваться ещё несколько лет назад. А на вечность в одиночестве я не согласна. — Ангел мой… — Жизнь без тебя — всё равно что ад. Не позволишь — справлюсь сама. Но этим ты причинишь мне боль. За долгие годы, оставшихся позади, Мия приобрела множество аристократических черт и блистательную сдержанность. Но лишь на публике. Наедине с ним она по-прежнему оставалась молодой и до умиления любопытной студенткой журфака, которой когда-то выпала нелёгкая судьба. Виктор подошёл к жене вплотную, бережно обхватил ладонями её лицо. Он знал каждую клеточку, каждую родинку на её теле, но при этом каждую секунду их брака не переставал восхищаться своей Рожденной Луной. — Ты можешь спастись, милая! — в его голосе впервые послышалась непривычная дрожь. — Я всегда старался оставить тебя птицей, парящей в небе. Моим главным страхом было утянуть тебя за собой в пропасть. Мия приложила кончики пальцев к его ледяным губам. — Ты утянул меня, но не в пропасть — в рай. И это случилось на маскараде, когда раздражающую девчонку спас тоскливый вампир. — Тот унылый вечер стал исцелением для проклятой души, обречённой на муки. Юная девушка пробудила в сердце вампира страстную любовь. Стала музой, вдохновением, молитвой. Одарила жаждой жизни. Вернула суть, веру, надежду, давно утраченные на сером и тернистом пути. — И я разделю с тобой поражение, — прошептала Мия глухо, словно не веря, что судьба может быть столь безжалостна к её могущественному вампиру. — Умоляю, позволь жене остаться с мужем навсегда, Вик. Мия приняла это решение сразу, когда Виктор осознал свое поражение. Сдаться на милость врага не позволяла ему честь. Встретить закат собственной рукой — единственный исход, достойный его сути. Для неё он подготовил всё перед этим: безупречные документы, пластическую операцию, Новую жизнь. Но упрямая жена ответила бурной вспышкой гнева и слез, наотрез отказавшись ступить в это будущее в одиночку. Их вечность в этом мире подошла к концу. Отныне им предстояло обрести вечность уже за его гранью. Виктор бесшумно коснулся руки Мии и подвел к резной дверце сейфа. Пальцы набрали код — «270618». День, когда их судьбы переплелись в единый узел. Дверца приоткрылась со сдавленным вздохом. Внутри, на черном бархате, одиноко покоились два хрустальных флакона с янтарной жидкостью. Изначально его удел должен был быть проще и грубее — револьвер под светом солнца. Но позволить жене уйти с изъянами, оставить след от пули на её безупречной коже? Нет, такое Виктор не мог допустить. Яд — это изящно. Королевские особы всегда носили его при себе, как последний ключ от собственного достоинства. — Яд будет действовать недолго. Минут семь, может быть, десять. Боли не будет. Лишь утомление, которое перетечёт в сонливость. А затем — тишина. Самая глубокая из всех, что мы когда-либо знали. В древнем Египте фараоны принимали яд не от боли или страха. Они принимали его, чтобы их тела остались нетронутыми для путешествия в царство Осириса. Смерть не должна быть уродливой, Мия. Особенно смерть женщины, которую я любил дольше, чем существует проклятая Цитадель, отбирающая тебя у меня. Пусть этот яд станет нашей лодкой к берегам иным, где нас не достанут ни солнце, ни враги, ни время. Мия подняла на него глаза — светлые, чистые, без страха. — Как ты смог его достать? — спросила она тихо, и голос её дрогнул лишь на последнем слове. — И когда вообще успел? Тебе оборвали все пути, Вик. Он усмехнулся уголком губ. — Когда дело касается тебя, моя госпожа Ван Арт, я готов из кожи вон лезть, но хотя бы сделать что-то. — Он провёл большим пальцем по её запястью, чувствуя, как бьётся под тонкой кожей её пульс — торопливый, живой, человеческий. — Ты так и не свыклась с этим за нашу жизнь, милая. С тем, что ради тебя я сдвину небо и землю. Было непросто, ох как непросто… Но раздобыть яд из клана Грейлок мне удалось. Он вытащил флаконы из сейфа, но протягивать Мие не решился. Его ладонь сжалась вокруг хрусталя с судорожной силой, с какой тонущий сжимает обломок доски. Он с тоской взглянул в голубые глаза любимой женщины. В них он видел всё: свою юность, своё спасение и свою смерть. — Бог был благосклонен ко мне, — выдохнул он едва слышно, и в голосе его не осталось ни капли былой властности, что когда-то заставляла трепетать целые города. — Благосклонен, даровав такую, как ты. Я безмерно счастлив, что остаток своей ничтожной и грешной жизни я провёл с тобой. С твоей улыбкой, что освещала мои ночи. С твоим смехом, который разбивал вековую тишину моего проклятия. С твоим лучезарным взором, приносящим радость в тот холодный мир, где я давно разучился чувствовать. Он замолчал, и в этой тишине Мия ясно услышала, как тяжело ему говорить. Как каждое слово вырывается из груди вместе с частицей его вечности. Она видела, как трудно ему сейчас. Настолько, что даже его вечно ледяные пальцы слегка подрагивали. Мия одарила его улыбкой, о которой он сейчас говорил — тёплой, как утренний рассвет, и горькой, как полынь. Она шагнула вперёд и аккуратно, словно забирая у него не яд, а величайшую драгоценность, взяла флакончик из его рук. Её пальцы на мгновение задержались на его ладони, и она почувствовала, как он дрожит. Впервые за несколько столетий — её бессмертный, могущественный супруг дрожал. Печальные глаза вампира всматривались в лицо жены, желая насытиться им как можно больше. Каждую чёрточку, каждую ресницу, каждый блик света на её коже он хотел запечатлеть в памяти навеки. На ту вечность, что ждала их там, где не будет уже ни времени, ни страха, ни разлуки. — Я не хочу, — прошептала Мия, и голос её был мягче шёлка, — я не хочу, чтобы наша история любви закончилась тоской на твоём лице, которую я изгоняла столько лет. Ты держишь меня за руку сейчас, и я счастлива. Разве ты не видишь? Виктор ухмыльнулся, но получилось вымученно. Он оплакивал сейчас не себя. Себя он уже давно, ещё до их встречи, считал потерянным. Он оплакивал Мию. Её светлые волосы, которые никогда больше не взметнутся на ветру. Её смех, который никогда не прозвучит в стенах их дома. Даже перед лицом собственного конца, даже с хрустальной смертью в руках, он думал только о ней. Только о её улыбке, которую сейчас видел в последний раз. — Я люблю тебя. — прошептали они в унисон так, чтобы никто кроме них не слышал. Они одновременно открыли флаконы. Хрустальные горлышки издали единый, почти музыкальный звон, и янтарная жидкость скользнула в глотки. Мия поморщилась, облизнула губы и вдруг улыбнулась. — Кисленько, — выдохнула она и звонко рассмеялась, словно не яд только что растёкся по её венам, а лимонад в летнем саду. — Я бы добавила сахара, Вик. Ты в последнее время всегда умудряешься выбрать самое терпкое. В этот миг Виктор наконец отпустил своё горе. Последние мгновения тратить на слёзы нет смысла. Их нужно наполнить счастьем. Он тихо и коротко рассмеялся. Флакон выскользнул из ослабевших пальцев и покатился по паркету, звеня, пока не затих где-то у ножки кресла. Виктор вновь бережно обхватил лицо Мии ладонями. Так же, как делал это тысячи раз, но теперь с той отчаянной трепетностью, с какой слепой касается лица любимого в последний раз перед тем, как погрузиться в вечную тьму. Он притянул её к себе, чтобы их губы встретились. Две души, остановившие время, слились в едином дыхании, которое вот-вот должно было оборваться. Его ледяные губы — вечные, неподвластные тлену — бережно принимали тепло её уходящей жизни, как сосуд принимает последние капли драгоценного вина. Он хотел выпить всю её, вобрать в себя каждую клеточку, чтобы даже в небытии нести её образ с собой. Её губы дрожали под его губами — такие живые, такие тёплые, такие его. Когда он оторвался от неё, в глазах его уже не было тоски, только свет. Виктор провёл Мию к небольшому диванчику у камина. Он опустился рядом с ней, не выпуская её руки из своей — переплёл пальцы так крепко, словно хотел срастись с ней костями и кожей. Затем склонился к ней, вдыхая запах её волос. Цветочный запах ударил в нос, требуя вдохнуть глубже. Коснулся губами её виска, её щеки, уголка губ. Они неосязаемо касались друг друга. Зарывались в волосы, касались шей. Смотрели в глаза с теми же чувствами, которые зародилась в Америке. Беспорядочные поцелуи свидетельствовали о неубитой годами страсти. Слова любви лились рекой — тихой, глубокой, неспешной, как воды Сены на закате. — Я рядом, — шептал он ей в макушку, чувствуя, как тяжелеют её веки, как дыхание становится глубже и реже. — Я рядом, любовь моя. Ничего не бойся. — Я тебя люблю, Вик. Мой любимый, единственный… — Мой нежный, робкий ангел. Ты не представляешь, как сильна моя любовь к тебе, девочка моя. Они одновременно прислонились к спинке дивана, соприкасаясь лбами. Виктор чувствовал, как тяжесть разливается по его вековому телу, как мышцы слабеют, а веки наливаются свинцом. И знал: она чувствует то же самое. Но в её глазах, когда она подняла на него взгляд, не было ни капли страха. Она закрыла глаза первой. Виктор смотрел на неё ещё несколько мгновений: на её ресницы, на разгладившиеся морщинки у глаз, на лёгкую улыбку, застывшую на желанных губах. — О, моя Мия… — прошептал он в тишину, где уже не было ответа. И закрыл глаза следом. Тишина опустилась на комнату. Два хрустальных флакона остались лежать на полу — пустые, прозрачные, как их души, только что отправившиеся в путь.

***

Госпожа Белмонт изящно переступила порог гостиной бывшего друга. Рен и Илай застыли у неё за спиной. Волчица, не сумев сдержаться при виде этой картины, прошептала почти беззвучно: — Жуть какая… Голос Рен прозвучал так тихо, что обычный человек не расслышал бы. Но София уловила каждую ноту — вампирский слух не знает пощады. Она промолчала. Лишь чуть дрогнула её бровь, но лица она не обернула. На диване, соприкоснувшись лбами, сидели тела четы Ван Арт. Смерть не тронула их красоты, лишь придала позам странную, непристойную для живых безмятежность. Они выглядели так, будто задремали в обнимку после долгой ночи, и сейчас один из них откроет глаза, улыбнётся и скажет другому: «Доброе утро, любовь моя». Но тишина в комнате была мёртвой. София сделала шаг вперёд. Её каблуки цокали по паркету с той же размеренностью, с какой палач отсчитывает удары топора. Она остановилась в паре метров от дивана, пристально всматривалась в лица погибших. В выражении её глаз не было ни скорби, ни торжества, лишь холодное любопытство коллекционера, рассматривающего редкий экспонат. — Думала я, Виктор, что это она тебя на дно тянет, — произнесла она задумчиво, словно разговаривая с мертвецом. — А оказалось — наоборот. Илай, улучив момент, резко дёрнул Рен за локоть за её несдержанность. Не хватало ещё потом выслушивать едкие комментарии госпожи, которые оставляют на коже невидимые, но кровоточащие раны. Рен скривилась, но промолчала, опустив взгляд в пол. — Жизнь всегда жестока к любви, — выдохнула бывшая фон Гельц почти шёпотом, обращаясь уже не к Виктору, а к Мие. — В этом мире правят только расчётливость и выгода, Мия. Жаль. Тогда, в Амстердаме, ты мне показалась довольно смышлёной и амбициозной. Девушкой, которая не променяет свои мечты на гнилой романтизм. Видимо, все твои достоинства заканчивались на Ван Арте. И это сгубило тебя. Оборотни стояли сзади, не шевелясь. Илаю было, мягко говоря, плевать на участь вампира. Рен тоже не питала к Виктору тёплых чувств — все эти кровососы для неё были на одно лицо. Но девушка, что замерла рядом с вампиром, была человеком. Рен чувствовала это волчьим нутром — чистый запах человеческой крови без примеси бессмертной порчи. И эта девочка отдала свою короткую жизнь за то, что сама Рен считала проклятием. «Как можно вообще быть такой идиоткой, чтобы жизнь отдать за кровососа?», — думала Рен, и в мыслях её клокотала волчья ярость, смешанная с недоумением: «Он же мог её загипнотизировать. Мог сломать её волю. Заставить полюбить себя. А она улыбается. Она улыбается, будто ей не жаль ни одной секунды этой жизни…» — Похороните их вместе, — раздался наконец голос Софии. Холодный, деловой, не терпящий возражений. — Всё же я не настолько черства, чтобы после смерти их разлучить. Илай молча кивнул, принимая приказ. Одним вампиром меньше, мир не изменится. А Рен всё продолжала смотреть на улыбающееся лицо мёртвой Рожденной Луной. На её губы, сложенные в последней улыбке. На её пальцы, навечно сплетённые с пальцами Виктора. София вышла из комнаты, не оборачиваясь. Илай последовал за ней. А Рен задержалась на мгновение, глядя на сплетённые пальцы мёртвых, а затем тихо прикрыла за собой дверь.