Полтона в сторону

Чес доехал до знакомой улицы в начале одиннадцатого. Пикап оставил за два дома — не из расчёта, просто рука сама притормозила там, где было безопасно, где Глэм не увидит из окна случайный свет фар. Свет в доме горел только на втором этаже, в одной комнате — окно Ди. Он стоял у калитки минут пять, не решаясь поднять руку и постучать. Потом достал телефон. Гудки пошли один за другим, длинные, тянущиеся через тёплый июльский воздух. В комнате на втором этаже Ди увидел имя на экране и замер. Палец не двигался. *Зачем он звонит. Что ему сказать после трёх недель.* Третий гудок. Четвёртый. Он почти сбросил, но вдруг, против собственного решения, поднял трубку и сразу же, не давая Чесу заговорить первым, спросил тихо и зло: — Что. — Я у калитки, — сказал Чес. Голос был сорванный, тихий. — Выйди. Пожалуйста. — Зачем? — Просто выйди. Ди сбросил вызов. Минуту сидел неподвижно, всё еще пытаясь отговорить себя куда-либо выходить. Потом встал, сам не понял зачем.

***

Чес стоял под фонарём, засунув руки в карманы куртки. Осунувшийся, уставший — Ди ненавидел то, что сразу это заметил, и ещё сильнее то, что сердце дёрнулось раньше, чем он успел себя остановить. — Ну? — спросил он. Чес открыл рот. — Ди... — Не надо. Чес замолчал, смотрел на Ди, не в силах считать его следующий шаг. — Ты зачем приехал? — Поговорить. Ди коротко усмехнулся. — Через три недели? — Тишина после этих слов повисла плотно, и он повторил, жёстче: — Через три недели решил поговорить? Что изменилось? Чес смотрел на него внимательно и слишком спокойно. Это бесило. — Глэм разрешил? — спросил Ди язвительно. Взгляд Чеса дрогнул, совсем чуть-чуть. И этого хватило. — А, — сказал Ди. Кивнул, ещё раз, словно что-то наконец встало на место. — Понятно. Он развернулся, уже явно собираясь уйти, но Чес поймал его за локоть, не сильно, просто чтобы остановить. И вот тогда Ди сорвался: резко выдернул руку, толкнул его в грудь, не ударил, но достаточно сильно, чтобы Чес сделал шаг назад. Они оба замерли. — Не трогай меня, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Ди... — Не трогай. Чес опустил руки сразу, без споров, без попытки удержать. И почему-то от этого стало ещё хуже. — Ты хоть понимаешь, что сделал? — спросил Ди. Чес молчал. — Нет, правда. Ты понимаешь? Он чувствовал, как внутри всё трясётся. — Ты пришёл. Потом остался. Потом заставил меня привыкнуть к тебе. — Последнее слово далось тяжелее всего. — А потом решил за меня, что мне будет лучше. — Я думал... — Да плевать, что ты думал! Голос сорвался. Ди отвернулся, провёл ладонью по лицу — без толку. — Я искал причину тебя ненавидеть, — сказал он тише. — Каждый день. Серьёзно искал. — Он коротко рассмеялся, зло, без радости. — Очень удобно было бы. Тогда всё просто. Тогда ты мудак. Тогда я могу тебя послать. Тогда могу забыть. Он поднял взгляд. Глаза жгло. — Но я не нашёл. Ни одной гребаной причины. Голос стал совсем тихим. — Почему я не могу тебя ненавидеть? Это прозвучало почти шёпотом, и именно после этой фразы Ди впервые понял, что уже не злится. Ему больно. Просто больно, и от этого никуда не деться. Фонарь потрескивал над головой. Где-то за соседним забором залаяла собака. Они стояли посреди тихой улицы, и Ди вдруг понял, что говорит всё громче — и плевать, пусть слышат, пусть весь район слышит. — Почему ты вообще приехал?! В окне ближайшего дома качнулась занавеска. Чес мельком посмотрел туда и снова перевёл взгляд на него — не раздражённый, не испуганный, только очень усталый. — Пойдём в машину. — Нет. — Пожалуйста. — Я никуда с тобой не пойду. — Хорошо. Это «хорошо» сбило с толку сильнее любого спора. Чес кивнул. — Тогда будем стоять здесь. — Он помолчал. — Но я бы хотел поговорить там. — Почему? — Потому что тебе и так больно, — сказал он тихо, без нажима, — и я не хочу, чтобы ты орал об этом посреди улицы. Несколько секунд ничего не происходило. Ди смотрел на него — на тёмные круги под глазами, на помятую куртку, на лицо человека, который выглядел ничуть не лучше него самого. И это бесило отдельно. — Ненавижу тебя, — сказал он. Неубедительно. Сам услышал. Чес чуть опустил голову. — Знаю. — Нет, не знаешь. — Не знаю, — согласился он, — но поговори со мной. Что-то внутри снова качнулось — больно, нестерпимо, потому что именно это он и хотел услышать все эти три недели. Ди отвёл взгляд, потом резко дёрнул плечом. — Ладно. И пошёл первым. Не к дому — к пикапу, как будто это было его решение. Чес подождал секунду и двинулся следом.

***

Они сидели в машине уже несколько минут. Ди отвернулся к окну. Чес говорил спокойно, слишком спокойно, будто каждое слово успел прокрутить в голове сотню раз. — Я думал, так будет лучше. Ди коротко рассмеялся. Пусто, без веселья. — Опять. — Что? — Опять ты это говоришь, — он резко повернулся к нему, — ты вообще слышишь себя? Я думал. Я решил. Я посчитал. Я испугался. — Каждое слово било сильнее предыдущего. — А меня кто-нибудь спросил? Чес молчал, и от этого становилось только хуже. — Меня хоть раз кто-нибудь спросил, чего хочу я? — Я знаю, что облажался, Ди. — Нет, не знаешь! Ди почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, старое, накопленное — три недели бессонных ночей, три недели пустого телефона, три недели попыток вырвать человека из собственной головы. — Ты просто взял и выкинул меня. — Я был уверен... — Да хватит уже быть уверенным за нас обоих! И только договорив, он понял, что рука уже движется. Звук получился неожиданно громким в тесной кабине, почти оглушительным. Тишина ударила сразу следом. Ди замер. Чес тоже. Голова мужчины чуть повернулась в сторону от удара всего на секунду, потом он медленно посмотрел обратно. Не сердито. Не удивлённо. Просто очень устало. На щеке проступило красное пятно. У Ди внутри всё оборвалось. Потому что ещё секунду назад ему казалось, что он хочет сделать именно это. А теперь хотелось только провалиться сквозь сиденье. — Блять, — выдохнул он. Голос прозвучал совсем тихо. Он отшатнулся к двери, словно это не он ударил, словно кто-то другой. Чес медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Наверное, заслужил, — сказал он. От этих слов стало только хуже. Намного хуже. — Заткнись. — Ди... — Не смей, — голос снова дрогнул, — не смей делать вид, что всё нормально. Потому что ничего не было нормально. Ни эта пощёчина. Ни эти три недели. Ни то, что я всё ещё любил тебя так сильно, что хотелось лезть на стену. Чес кивнул. Очень медленно. — Не буду. Ди смотрел в окно, на собственное отражение в стекле. Лицо казалось чужим, уставшим, заплаканным. — Тогда объясни мне, — сказал он. Голос сел, упал почти до шёпота. — Объясни так, чтобы я понял. Чес долго молчал. Ди уже решил, что ответа не будет. Потом услышал: — Я испугался. — Это я уже слышал. — Нет, — Чес покачал головой, — не слышал. Он смотрел на свои руки — старые мозоли на пальцах, сбитые костяшки, — как будто говорить было легче не человеку рядом, а им. — Я всю жизнь жил один, Ди. Не физически. — Короткая усмешка, горькая. — Людей вокруг хватало. Но по-настоящему — один. Он провёл большим пальцем по рулю. — И знаешь, что самое мерзкое? Когда живёшь так долго, начинаешь думать, что справляешься. Что тебе никто не нужен. Что ты такой независимый взрослый мужик. Работаешь. Ездишь куда хочешь. Спишь когда хочешь. Никому ничего не должен. — И? — И потом появляется какой-то белобрысый пацан. Несколько секунд Ди боролся с желанием фыркнуть. Не получилось — уголок рта дёрнулся и сразу исчез. — И вдруг оказывается, что день становится лучше, если он написал, — продолжил Чес. — Что хочется купить хороший чай, потому что он придёт в четверг. Что по дороге домой есть кому рассказать про пластинку. Что в трейлере становится... не пусто. Последние слова прозвучали совсем тихо. Ди сглотнул, в горле было сухо и больно, очень, — потому что помнил этот чай. Помнил пластинку. Помнил всё. — Тогда почему? — спросил он. Чес закрыл глаза. На секунду. — Потому что я понял, насколько ты мне нужен. Ди нахмурился. — Это какая-то чушь. — Знаю. — Нет, серьёзно. — Он резко повернулся. — Ты сейчас говоришь, что бросил меня потому, что я был тебе нужен? — Да. — Какая же это бредятина, — сказал Ди, закатив глаза. — Да, — Чес впервые посмотрел ему прямо в глаза, и выглядел при этом абсолютно несчастным. — Но это правда. Я смотрел на тебя тогда и думал, что ты заслуживаешь нормальную жизнь. Нормальную первую любовь. Нормальные отношения. Человека своего возраста. Кого угодно. Только не бывшего музыканта сорока с лишним лет с кучей дерьма за спиной. Ди почувствовал, как внутри снова поднимается злость. Но уже другая. Не горячая — горькая. — И опять решил за меня. — Да. — Даже не спросил. — Нет. — Просто взял и решил. — Да. Каждое согласие звучало как удар, потому что Чес не защищался, не оправдывался, не спорил — просто признавал. И это делало всё ещё хуже. Ди сжал кулаки. — Знаешь, что самое обидное? — Голос снова начал дрожать. — Я ведь тебе верил. По-настоящему верил. Больше, чем кому-либо. Больше, чем себе иногда. Он отвернулся. Слёзы снова подступили к глазам. — А потом ты посмотрел мне в лицо и сказал, что мне будет лучше без тебя. И я поверил этому тоже. На последних словах голос сломался окончательно. — Понимаешь? Я поверил. Ди сидел, закрыв лицо рукой. В машине было тихо. Снаружи стрекотали цикады, где-то далеко проехала машина, обычная тихая летняя ночь, как будто мир не замечал, что внутри этой старой кабины всё трещит по швам. Чес долго молчал. Когда заговорил, голос звучал хрипло. — Знаю. Ди коротко рассмеялся сквозь слёзы. Невесело. — Нет. Не знаешь. — Не знаю, — согласился Чес. Пауза. — Но пытаюсь представить. Ты пришёл ко мне тогда. Сам. Первый раз. Помнишь? Конечно он помнил. Тот вечер. Тот чайник. Тот дурацкий разговор про пластинки. Тот момент, когда никто не потребовал объяснений. — Помню. — И потом приходил снова. И снова. — Чес смотрел перед собой. — Каждый раз чуть меньше боялся. Каждый раз чуть больше доверял. Ди почувствовал, как внутри болезненно сжалось. — А потом человек, которому ты доверился, сказал: уходи. — Наконец Чес повернулся к нему. — Не потому что ты сделал что-то не так. Не потому что перестал быть нужен. Не потому что надоел. Просто потому что ему стало страшно. Тишина. — Если бы кто-то сделал так со мной в твоём возрасте... — Он оборвал себя, потёр лицо ладонью. — Да кого я обманываю. Не только в твоём возрасте. Сейчас тоже. Я бы его возненавидел. Ди поднял взгляд — впервые за весь разговор. Чес выглядел разбитым. Не жалким, не драматичным, а просто человеком, который наконец перестал защищаться. — Поэтому нет. Ты не обязан меня прощать. Слова повисли между ними, тяжёлые, окончательные. Ди замер. — Что? — Не обязан. — Ты приехал сказать мне это? — Нет. — Тогда что? Чес опустил глаза, и впервые за весь вечер в нём появилось что-то почти беззащитное. — Я приехал потому, что больше не хочу жить так, будто тебя нет. И потому что если ты сейчас скажешь мне убираться к чёрту... — Он невесело усмехнулся. — Я, наверное, заслужил. Но хотя бы услышу это от тебя. Не от собственного страха. Горло снова сжалось. Ди ненавидел это — ненавидел, потому что именно такие вещи Чес говорил всегда. Без красивых признаний. Без громких слов. Просто честно. До невозможности честно. — Идиот, — сказал он тихо. Чес кивнул. — Ага. — Господи, какой же ты идиот. — Не спорю. И неожиданно это дурацкое согласие выбило из Ди остатки злости сильнее любого спора. Он закрыл глаза. Устал. Так чертовски устал: три недели злиться, три недели скучать, три недели убеждать себя, что сможет без него. — Я тебя ненавижу, — прошептал Ди, отвернувшись. Чес всё так же смотрел на него. — Знаю. — Нет. — Ди медленно покачал головой, слёзы снова выступили на глазах. — Не знаешь. Если бы я правда тебя ненавидел, то мне было бы намного легче. Чес смотрел на него долго, так долго, что захотелось отвернуться, спрятаться, забрать слова обратно. Но поздно. Они уже были между ними, живые, настоящие. — Я знаю, — сказал Чес. Ди невесело усмехнулся. — Нет. — Знаю. — На этот раз твёрже, без привычной мягкости. — Потому что мне тоже было бы легче. Воздух будто исчез из машины. Ди моргнул раз, другой. — Что? Чес отвёл взгляд — впервые за весь вечер, словно именно это оказалось самым трудным. — Я пытался убедить себя, что поступаю правильно. Пытался привыкнуть. Жил же как-то раньше. Сорок два года жил. Справлялся. — Он коротко покачал головой. — Не получилось. Ди чувствовал, как колотится сердце — слишком быстро, слишком громко. — Чес... — Не получилось ни одного дня. — Голос мужчины дрогнул, совсем немного, но Ди услышал, потому что никогда раньше такого не слышал. — Я просыпался и думал о тебе. Засыпал и думал о тебе. Покупал продукты и автоматически брал тот чай, который тебе нравится. Слышал какую-нибудь дурацкую историю и первым делом хотел рассказать тебе. — Он усмехнулся, устало. — Господи. Даже пластинку нормально послушать не смог. Ди смотрел на него не мигая. — И в какой-то момент понял одну очень простую вещь. — Какую? Чес поднял глаза. И впервые за весь разговор посмотрел не куда-то мимо, не вниз, а в глаза. — Что люблю тебя. Тишина. Настоящая. Полная. Ди перестал дышать. В буквальном смысле, будто тело забыло как. Потому что он представлял эти слова тысячу раз. Во сне. В фантазиях. В самые идиотские моменты. Но никогда не был готов услышать их на самом деле. — Твою мать, Чес. Это всё, что получилось сказать. Чес невесело улыбнулся. — Ага. — Чёрт.. — Именно. Ди закрыл глаза, провёл ладонью по лицу. Потом ещё раз. Будто это могло помочь. Не помогло. Ничего не помогало, потому что внутри происходило что-то огромное, слишком большое для одного человека. — Ты не имеешь права говорить это сейчас, — сказал он тихо, почти шёпотом. Улыбка исчезла с лица Чеса. — Наверное. — После всего этого. После трёх недель. После того, как ты меня выставил. После того, как я чуть с ума не сошёл. — Голос снова дрогнул. — Ты не имеешь права приехать и сказать такое. — Знаю. — Идиот. — Знаю. — Какой ты долбанный идиот. — Да. Ди вдруг рассмеялся сквозь слёзы, совершенно измученно, потому что невозможно было одновременно злиться и чувствовать это облегчение. Невозможно. И именно поэтому он всё ещё плакал. — Ненавижу тебя. — Знаю. — Нет, не знаешь. — Ди покачал головой, посмотрел ему прямо в глаза, и впервые за весь вечер перестал прятаться. — Я, сука, не мог без тебя. Слова вырвались сами. Без подготовки. Без разрешения. Без защиты. И сразу стало страшно — так страшно, как не было ещё ни разу за весь разговор. Потому что теперь между ними больше ничего не стояло. Ни злость. Ни обида. Ни гордость. Только правда. Тишина затянулась. Ди всё ещё смотрел на него, словно видел впервые — или, наоборот, слишком давно. Чес ничего больше не говорил, не тянулся к нему, не просил ответа. Просто сидел рядом. И это оказалось последней каплей. Потому что три недели назад Ди отдал бы всё на свете, чтобы услышать эти слова. А сейчас они были здесь, настоящие, между ними, без возможности сделать вид, что ничего не произошло. Он подался вперёд раньше, чем успел подумать. На секунду исчезли все аргументы, все обиды, все правильные решения. Осталось только чувство, по которому он скучал слишком долго. Чес смотрел на него долго — будто проверяя, будто давая последний шанс кому-то из них отступить, сказать, что это была ошибка, что сейчас лучше разойтись. Ди не отступил. И тогда Чес наклонился сам — медленно, тем самым движением, которое Ди помнил из сотен других вечеров, из другой жизни, и поцеловал его. Ди ответил сразу. Без раздумий, без той секунды сомнения, которая, наверное, должна была там быть, если бы он действительно держал себя так твёрдо, как убеждал себя весь этот год. Руки его сами нашли плечи Чеса, притягивая ближе, и в этом ответе было больше правды, чем во всём, что он мог бы сказать словами. Он не знал, зачем подошёл к этому моменту, зачем сел в эту машину, зачем всё ещё сидел здесь спустя три недели молчания. Но то, как он отвечал на этот поцелуй, без сопротивления, без паузы, всем телом, говорило за него точнее, чем любые слова. Поцелуй был коротким, не больше нескольких секунд, но в нём было всё то, что копилось три недели: тоска, нежность, та особая узнаваемость, которая никогда не возникала у Ди ни с кем другим. Когда они отстранились, расстояния почти не осталось. Чес смотрел на него так, словно боялся пошевелиться. — Ди... Голос прозвучал совсем тихо. Ди резко отстранился — так резко, что ударился затылком о подголовник. Тяжело вдохнул. Отвернулся. — Нет. Чес замер. — Ди... — Нет. — Он провёл ладонью по лицу. Сердце колотилось где-то в горле. — Не надо. Несколько секунд никто не двигался. — Почему? — спросил Чес. Ди невесело усмехнулся, посмотрел на него красными глазами. — Потому что ещё пять минут назад я хотел тебя ударить. И потому что если мы сейчас продолжим, я забуду, что вообще на тебя злюсь. — Голос дрогнул. — А я не хочу забывать. Не сейчас. Не так быстро. В машине стало тихо. Ди ждал — сам не знал чего, возражений, уговоров, обещаний. Но Чес только кивнул. — Хорошо. И всё. Просто хорошо. Ди раздражённо выдохнул. — Прекрати. — Что? — Соглашаться со мной. Уголок рта Чеса едва заметно дрогнул. — Извини. — Вот это тоже прекрати. — Постараюсь. На этот раз Ди всё-таки фыркнул, почти против воли, и сразу разозлился на себя за это. Чес заметил, конечно он заметил, но ничего не сказал, за что Ди был ему неожиданно благодарен. Они снова замолчали. За окном было совсем темно. Где-то вдалеке стрекотали сверчки. Часы на приборной панели показывали без четверти двенадцать. — Поздно, — сказал Чес. Не как намёк. Просто констатацию факта. Ди посмотрел на часы. Потом подумал о доме. Он готов был поспорить, что Глэм слышал его ранее на улице и теперь, наверное, не спал. И внезапно стало страшно. Не так, как раньше. По-другому. Потому что сейчас придётся выйти из машины, открыть дверь, и этот вечер закончится. А он ещё не был готов.

***

— Ты приедешь завтра? Вопрос вырвался сам. Ди замер. Чес тоже. Потом очень осторожно спросил: — Ты хочешь, чтобы я приехал? Вот оно. Опять. Выбор, возвращённый обратно. Ди закрыл глаза. Хотел сказать «бесишь», как сказал бы любым другим вечером, любой другой версией этого разговора. Слово было готово, лежало на языке, лёгкое, привычное, то самое, которым он мог бы закрыть эту тему, оставить дверь приоткрытой, дать им обоим ещё один день, ещё одну попытку. Но он молчал. И в этом молчании было что-то другое, не упрямство, не та злость, которая держала его весь вечер. Что-то более холодное, более взвешенное, проступившее именно сейчас, когда вопрос был задан напрямую, без обхода, без той защиты иронии, которой они оба пользовались до этого момента. Он думал о том, что произошло минуту назад, о том, как легко, как стремительно исчезла вся его решимость, стоило губам Чеса коснуться его собственных. О том, насколько беззащитным он стал в эту секунду, насколько весь этот вечер, вся эта злость, всё это требование объяснений рассыпались от одного прикосновения, будто их никогда и не было. *Если я скажу да — это повторится. Завтра, послезавтра, через неделю. Я снова буду стоять у его двери, забывая, как он меня бросил, забывая три недели, которые чуть не сломали меня окончательно. Потому что стоит ему прикоснуться ко мне — и я не помню, как злиться.* Эта мысль была холодной, отчётливой, и она напугала его сильнее, чем сам поцелуй, сильнее, чем три недели разлуки до этого. — Ди, — сказал Чес тихо, заметив, как долго тянется молчание, — что не так? Ди открыл глаза. Посмотрел на него — на это знакомое лицо, на тёмные круги под глазами, на ту усталую нежность, которая всегда там была, даже когда он причинял боль. — Я не могу, — сказал он наконец. Голос вышел тихим, но твёрдым — не тем дрожащим, не тем сорвавшимся голосом, которым он говорил большую часть этого вечера. Чем-то более новым, более окончательным. — Что значит — не можешь? — Чес нахмурился, не до конца понимая. — Я не могу делать так каждый раз, — сказал Ди. — Не могу позволять себе забывать злость от одного прикосновения. Потому что если я это делаю, то это значит, в следующий раз, когда тебе снова будет страшно, когда ты снова решишь, что мне без тебя будет лучше, я снова буду здесь, прощая всё за один поцелуй. — Я сказал, что не сделаю так снова. — Ты и в прошлый раз бы не сказал, что сделаешь так, — сказал Ди, — никто заранее не говорит себе, что предаст кого-то. Это просто случается, когда становится страшно достаточно сильно. Чес молчал, и в этом молчании было что-то похожее на признание того, что Ди прав, хотя он явно не хотел соглашаться с этим вслух. — Тогда что мне делать? — спросил он наконец. Голос его был тише, осторожнее. — Не знаю, — сказал Ди. — Правда не знаю. Он смотрел на свои руки, на пальцы, которые до сих пор чуть дрожали — то ли от холода, то ли от того, что только что произошло между ними. И где-то под этой дрожью он чувствовал, как нечто более важное оседает внутри, твёрдо, неотступно — то самое решение, к которому он, кажется, шёл весь этот вечер, не позволяя себе признать это до самой последней секунды. — Я не отвечу тебе сегодня, — сказал он, — и, может быть, не отвечу завтра. Я не знаю, сколько мне нужно времени, чтобы перестать бояться, что меня снова бросят, как только станет тяжело. — Ди, я не... — Не приезжай завтра, — сказал он, обрывая его. Голос дрогнул, но не сломался, — пожалуйста. Тишина в кабине стала другой, не той напряжённой, плотной тишиной, что была между ними весь вечер, а чем-то более окончательным, более тяжёлым, как будто сама атмосфера понимала, что произошло что-то, что нельзя забрать обратно. — Хорошо, — сказал Чес наконец. Голос его был тихим, почти сломленным, но он не стал спорить, не стал убеждать, как делал бы любой другой вечер до этого. — Я не говорю "никогда", — сказал Ди, и в этом было что-то почти отчаянное, попытка оставить хоть какую-то щель, хоть какую-то надежду, даже когда он сам себе не до конца верил в неё, — я говорю "не сейчас". Не так быстро. Мне нужно понять, могу ли я доверять тебе снова, не только хотеть тебя. Чес кивнул. Медленно. Тяжело. — Я буду ждать, — сказал он, — сколько потребуется. — Не обещай этого. — Я не обещаю. Просто говорю, что собираюсь делать. Ди посмотрел на него, долго, в последний раз позволяя себе эту роскошь, это разглядывание лица, которое он знал почти наизусть, и почувствовал, как внутри него что-то закрывается, медленно, со скрипом, как закрывается дверь, которую слишком долго держали приоткрытой. — Спокойной ночи, Чес, — сказал он. Открыл дверь. Ночной воздух ударил в лицо холоднее, чем должен был быть в июле, или, может быть, это было просто ощущение, рождённое тем, что происходило внутри. Он вышел, не оборачиваясь, и пошёл к дому быстрым шагом, не давая себе времени остановиться, передумать, обернуться на пикап, который, он знал, простоял бы там ещё долго, если бы он этого захотел. На крыльце он всё-таки замер на секунду, рука на дверной ручке, взгляд против воли скользнувший назад, через двор, к улице. Пикап уже разворачивался, фары прорезали темноту, медленно удаляясь в сторону перекрёстка. Ди стоял и смотрел, как они становятся всё меньше, всё дальше, пока не свернули за угол и не исчезли совсем, оставляя после себя только тёмную, тихую улицу и звук сверчков, продолжающих свою бесконечную летнюю песню, безразличную к тому, что только что закончилось между двумя людьми в старом пикапе. Он вошёл в дом. Закрыл дверь. И где-то наверху, в одном из окон, свет всё ещё горел, Глэм не спал, ждал, как всегда, в своей молчаливой, непроницаемой манере. Но Ди не пошёл к нему. Поднялся к себе, лёг, не раздеваясь, и лежал в темноте, глядя в потолок, чувствуя, как внутри него медленно, болезненно укладывается то, что произошло, не примирение, не окончательный разрыв, а что-то третье, более неопределённое, более тяжёлое: решение подождать. Решение не знать. Решение, которое, он понимал уже сейчас, лежа в темноте, могло растянуться намного дольше, чем он сам себе представлял в эту минуту.