Полтона в сторону

Октябрь в этом городе умирал медленно и красиво, как умирает всё, чему не жалко быть увиденным. Листья падали не вниз, а в стороны, ветер гонял их вдоль тротуаров, как старые письма, которые никто не решается выбросить, и по вечерам от них поднимался тот особый запах прелой сырости и чего-то сладкого, почти медового, который Ди с детства ассоциировал с ощущением, что что-то заканчивается. В доме Глэма пахло иначе. Пахло едой, чем-то тушёным, долгим, с тимьяном и лавровым листом, и этот запах был запахом порядка, запахом вещей на своих местах, запахом дома в том смысле, в котором дом означает безопасность, а не просто крышу. Крис сидела напротив Ди и разговаривала с Глэмом о своей программе, о методике, о первом контакте ребёнка с инструментом, о том, как важно не спугнуть то первое удивление, с которого всё начинается. Она говорила легко, без усилия, как говорят люди, влюблённые в своё дело, и Глэм слушал её с той особенной внимательностью, которую Ди помнил с детства, когда отец слушал, он слушал целиком, без остатка, и это всегда было немного пугающе, потому что под таким вниманием трудно было соврать даже по мелочи. Ди ел и смотрел в стол, думая о том, что такая внимательность и проницательность всегда немеренно его бесили в отце. А сейчас он пытался вспомнить конкретный момент, когда всё более менее встало на свои места в их отношениях с Глэмом после… После того момента, который Ди старался не ворошить. Мысли продолжали плыть куда-то в сторону, как те листья за окном, он пытался их поймать и не мог, и в конце концов перестал пытаться, просто сидел и позволял вечеру идти своим ходом. — Ты снимаешь здесь или с родителями? — спросил Глэм у Кристи, когда разговор сделал паузу. — Родители в другом городе, — сказала она, — здесь я снимаю квартиру с двумя подружками. Нас трое, это удобно да и веселее, и дешевле, — тут они хихикнула. — Понятно. — Глэм кивнул, и что-то в его взгляде стало чуть задумчивее, чуть дальше, потом он перевел взгляд на сына, — Ди, а вы не думали о своём жилье? Не сейчас, конечно, но в перспективе. Квартира, например, я бы мог помочь. Это было сказано ровно, без нажима, как говорят о погоде или о планах на следующий месяц. Просто вопрос, просто одна естественная мысль вслух. Конечно, он об этом думал, ведь сын наконец-то встал на путь истинный. Вот только Ди не мог похвастаться мыслями и планами на будущее, по крайней мере сейчас он бы предпочел провалиться сквозь землю, чем говорить о семейном гнёздышке. Кристи же посмотрела на Ди мягко, без требования, просто посмотрела. Ди положил вилку. Квартира, нет, не так, их квартира. Это было слово, которое тянуло за собой целый поезд других слов: совместный быт, утра вдвоём, чья-то зубная щётка рядом с его, чьи-то книги на его полке, и поезд этот шёл куда-то, где Ди не был, куда он не знал, хочет ли идти, и именно это незнание было сейчас самым громким. Но всё же решил выбрать тактику нейтралитета. — Можно подумать, — сказал он. Крис улыбнулась Глэму. — Это очень щедро с вашей стороны. — Рано говорить о щедрости, — сказал Глэм, — просто имейте в виду. Он посмотрел снова на Ди, не с упрёком, просто посмотрел тем взглядом, который умел видеть больше, чем ему говорили. Ди взял вилку обратно. За окном октябрь собирал листья в углах двора и складывал их там, как будто готовился к зиме методично и без лишней суеты.

***

Крис осталась. Ди не предлагал и не отказывал, она просто осталась, как остаётся вода в ладони, если ладонь не разжать. Они лежали в его комнате в темноте, дождь снаружи говорил сам с собой на языке, который не требовал перевода, и она придвинулась к нему сначала за теплом, потом за большим, и он ответил ей, потому что она была рядом и она хотела, и его тело знало, что делать, даже когда всё остальное молчало. После она уснула, а Ди лежал на спине и слушал дождь. Дождь был честным, он просто шёл, не притворялся ничем другим, не обещал ничего. Ди думал о том, что завидует дождю, и сразу же подумал, что это идиотизм, и почему-то именно это его расстроило больше всего, что он завидует погодному явлению. Под его рукой было плечо Крис, тёплое, живое, настоящее. Она дышала ровно, и её дыхание было красивым, правда красивым, он не придумывал, и всё было правильно, всё стояло там, где должно стоять, расставленное чьей-то аккуратной рукой по полочкам. Только огня не было. Все это время он не позволял себе произнести это слово в голове и тем не менее только что произнёс. Огня не было. Было тепло, было присутствие, была Крис, которая ему нравилась, по-настоящему нравилась, но огня, того, который жжёт изнутри и от которого неудобно дышать, того, от которого просыпаешься ночью и не понимаешь почему, его больше не было. Он злился на себя за это сравнение, которое не произносил вслух, не давал имени, просто чувствовал его присутствие как присутствие чего-то, что занимает место и не представляется. Дождь всё шёл барабаня по крыше, Крис тихо дышала, в углу комнаты стояла гитара, которой он не касался уже месяц.

***

Утром, когда она уехала, Ди сидел на кухне с кофе, который остывал быстрее, чем он пил, и смотрел в окно на мокрый двор. Деревья во дворе стояли почти голые, только несколько листьев ещё держались на ветках, упрямые и немного жалкие, как люди, которые не умеют вовремя уходить. Он открыл телефон, закрыл, открыл снова. Выругался про себя. Написал: «Слушал ещё раз сегодня ночью.» Отправил прежде, чем успел передумать. Потом встал, налил кофе заново, горячего, настоящего, и пил его, стоя у окна, глядя на те последние листья, и телефон на столе молчал, и он не смотрел на него, и всё равно знал в точности, в какую секунду тот завибрировал. «И как?» Два слова. Ди знал этот способ спрашивать: коротко, в лоб, без подушки вежливости, потому что зачем подушка, когда оба знают, о чём речь. «Так же», — написал он. «Понятно», — пришло в ответ. Он смотрел на это слово долго, прежде чем закрыть чат. Перед тем, как отправиться на пары отправил еще одно: «Ты сегодня в магазине до скольких?»

***

Чес позвонил Глэму ещё на прошлой неделе, написал, если быть точным, коротко и без объяснений, потому что объяснения потребовали бы слов, которых у него не было. «Хочу поговорить. Если ты не против.» Глэм ответил через день. «В среду до обеда.» Чес не знал в точности, чего хотел от этого разговора. Не примирения, это слово не подходило к тому, что было между ними, к той трещине, которая прошла по двадцати двум годам дружбы аккуратно и необратимо, как трещина проходит по старому фарфору, которому давно следовало бы стоять за стеклом в серванте, а не на полке. Он хотел, наверное, просто чтобы Глэм знал, что Чес существует, что он не исчез, что он сделал то, что Глэм от него хотел, и живёт теперь с этим, и жить с этим — это отдельная работа, которую никто не видит и которой никто не аплодирует. Дом Глэма встретил его запахом кофе и свежей выпечки. Некоторые вещи не меняются. Они сели за стол, и сначала говорили ни о чём, об октябре, о том, что проезд снова подорожал, о каком-то незначительном городском событии, которое оба читали в новостях и оба успели забыть детали. Это был не разговор, это была прихожая разговора, место, где оставляют зонтики и лишние слова перед тем, как войти внутрь. — Ты хотел поговорить, — сказал Глэм наконец. — Да, — сказал Чес. Он смотрел на свои руки, сложенные на столе. Руки знали многое: гриф гитары, струны, провода, картонные коробки с пластинками, дверной замок магазина в конце каждого дня. Они знали и другое, но это другое сейчас было в стороне, в том отделе, куда Чес старался не заходить без нужды. — Я не хочу, чтобы ты меня ненавидел, — сказал он, — не потому что это мешает мне жить. Просто… из уважения к тому, что было, к двадцати двум годам. Глэм смотрел на него без спешки, без гнева, с тем спокойствием, которое у некоторых людей является не добродетелью, а оружием. — Из уважения к двадцати двум годам, — повторил он, — ты должен был прекратить это ещё тогда, когда оно только начиналось. — Наверное, — сказал Чес, — но не смог. — Не захотел. — Может и так, — он не стал спорить, — может, это одно и то же. За окном ветер тронул мокрые ветки каштана, и несколько капель упали на подоконник снаружи — тихо, почти вежливо. — Я пришёл не за оправданием, — сказал Чес, — я пришёл, потому что… — он замолчал, подбирая слово, — потому что ты был мне другом, ты был мне братом, которого у меня не было. И я не умею делать вид, что этого для меня пустой звук. Глэм молчал долго, потом поставил кружку. — Я тоже не умею, — сказал он, — но это не значит, что я принимаю то, что ты сделал. Или прощаю. — Я не прошу прощения. — Знаю, — Глэм замолчал на минуту, — я не ненавижу тебя, Чес, если тебе важно это знать. Это было бы слишком просто и слишком много сил на тебя тратить. — в его голосе не было ни злости, ни примирения, была лишь усталость, та усталость, которая остаётся после того, как гнев отгорает и оставляет после себя только пепел, — Я не желаю тебе плохого. Это всё, что у меня есть. Чес кивнул. Этого было вполне достаточно, не много, но достаточно. Они допили кофе, поговорили ещё немного, ни о чём важном, просто так, как разговаривают люди, которые не знают, увидятся ли снова, и потому тянут время, и Чес ушёл, и на пороге Глэм сказал «береги себя», и Чес сказал «и ты тоже», и это тоже было не много, но это было какой никакой правдой.

***

В половину седьмого, когда в магазине оставался последний покупатель — пожилой мужчина, листавший джазовый раздел с видом человека, у которого впереди вечность, телефон Чеса завибрировал. «Я у магазина. Если ещё не закрыл. Вишнёвый седан через дорогу.» Чес стоял у прилавка и смотрел на эти слова. За окном шёл дождь, не сильный, мелкий, упрямый, тот осенний дождь, который не спрашивает разрешения и не объявляет о приходе, просто начинается в какой-то момент и идёт. Фонарь снаружи раскачивался в нём, и его свет ложился на мокрый тротуар расплывчатым жёлтым пятном, как акварель на влажной бумаге. Пожилой мужчина выбрал наконец пластинку, расплатился, ушёл. Чес написал: «Подожди пять минут.»

***

Вишнёвый Поло стоял у тротуара напротив, и под фонарём его цвет был цветом старого вина, тёмным, густым, почти чёрным по краям. Силуэт за рулём не двигался. Чес закрыл магазин, поднял воротник, пересёк улицу, и постучал по стеклу. Ди в ответ щёлкнул кнопкой замка на двери. В машине было тепло и пахло кофе и чем-то ещё, едва уловимым, чужими духами, которые Чес не стал опознавать. Он сел, закрыл дверь, и дождь остался снаружи, деликатно барабаня по крыше, пока они молчали. — Вишнёвая, — сказал Чес, оглядывая салон. — Папа подарил. — Хорошая машина. — Чес сказал это с такой интонацией, что в последующей паузе было что-то закипающее, какая-то старая искра, сделал вид, что принюхивается, и с довольной улыбкой протянул, — Smells like cherry. Ди посмотрел на него. — Не начинай даже. — Я просто отметил совпадение, — сказал Чес с невинностью человека, у которого совесть чиста, — что машина вишнёвая. И что у меня есть песня, которая… — Чес. — Что? Это же про пончик. Это важный контекст, который все игнорируют. С вишнёвой начинкой. Я любил их в детстве, это была сугубо личная история, никакой двусмысленности… — Господи, ты совсем не изменился, все так же бесишь, — сказал Ди, и в голосе его было что-то, что не успело стать улыбкой, но было к ней близко. — Это мне говорят, — согласился Чес. Они помолчали. Дождь рисовал на стекле узоры, которые никуда не складывались и сразу смывались следующей каплей. Магазин за окном стоял тёмный, закрытый, и пластинки в витрине были похожи на спящих, каждая в своём конверте, в своей истории, никуда не торопящаяся. — Как ты? — спросил Ди, — Как Долорес? — Ди, — сказал Чес. — Что? — Тебе правда интересно, как поживают куры моей полоумной соседки? — Ну да, а что? А в магазине как? Всё нормально с магазином? — Нормально. — А вообще...ты как? Чес повернул голову, посмотрел на него. Ди смотрел вперёд на дождь, на тёмную улицу, на чужие окна с тёплым светом внутри. Вопросы сыпались из него один за другим, лёгкие, поверхностные, как камешки, которые бросают в воду, чтобы не молчать. — Ди, — сказал Чес тихо. — М. — Ты зачем приехал? Ди не ответил сразу. Чес не мог понять, подбирает ли он слова или правда не знает, что сказать. — Просто так, — сказал Ди. — Просто так не бывает, — сказал Чес, — не у тебя. Ты за чем-то приехал. Что ты хочешь? Ди молчал долго, так долго, что дождь успел поменять ритм, стать чуть тише, чуть реже. За окном прошёл кто-то с зонтом, быстро, не глядя по сторонам. — Не знаю, — сказал Ди наконец тихо, почти шёпотом, как говорят то, что стыдно признавать. Чес не стал комментировать, глядел на Ди, провожавшего взглядом капли на лобовом стекле. Затем его легла на руку Ди, не сжала, просто легла, тяжёлая, тёплая, как кладут руку на стол книгу, которую давно искали и наконец нашли. Ди смотрел на их руки и не двигался, и что-то в нём, что всё это время стояло очень прямо и очень напряжённо, как стоит человек, который боится, что если расслабится, то непременно упадёт, это что-то начало медленно, со скрипом, оседать. — Ди, слушай… — начал было Чес. Телефон зазвонил. Экран светился именем Кристина. Чес начал убирать руку, молча, без слова, просто убирать, как убирают что-то лишнее с чужого стола. Ди перехватил его ладонь, удержал, Чес на долю секунды посмотрел на их сплетённые пальцы перед тем как тактично отвернуться к окну. Ди посмотрел на экран ещё секунду и ответил. — Да. — Привет. — Голос Крис был мягким, домашним, чуть удивлённым, — Ты где? Я думала, ты уже дома давно. — Задержался, — сказал Ди. Голос его звучал ровно, почти естественно. — С Оззи встретились, не заметил как время прошло. — А, понятно. — Она начала что-то рассказывать про свою подругу, про какую-то историю на репетиции, что-то смешное, он слышал, как она улыбается в трубку. — Крис, — сказал он. — прости, я за рулём, давай позже? — Ой, конечно. Поезжай тогда, дорога скользкая, осторожней. — Знаю. Пока. Он убрал телефон. Чес сидел, отвернувшись к окну. Профиль его был спокойным, не каменным, не закрытым, просто спокойным, как бывают спокойны люди, которые давно научились не показывать то, что происходит внутри, потому что показывать было некому. Ди всё ещё держал его руку. Они оба это знали, и никто не комментировал. — Дорога скользкая, — сказал Чес. Ди не ответил. За окном дождь стал сильнее, не резко, постепенно, так, как нарастает что-то неизбежное. Машины проезжали мимо с шорохом мокрых шин, каждая несла своё жёлтое пятно света и уносила его за собой, оставляя темноту нетронутой. Чес медленно, без рывка, убрал руку, и на этот раз Ди не удержал. — Поезжай аккуратно, — сказал он. Затем он открыл дверь, медленно вылез и подождал несколько секунд, прежде чем закрыть дверь. Октябрьский воздух вошёл в машину сырой, холодный, с запахом асфальта и мокрых листьев, с тем привкусом скорой зимы, который уже чувствовался на языке. — Чес, — сказал Ди. Тот не двигался, дверь открыта, дождь капал на порог. — Что? Ди смотрел на рулевое колесо. Там, где только что лежала рука Чеса, теперь было только кожаное покрытие, прохладное и безразличное. Если бы не полумрак салона, в его глазах отчетливо можно было бы считать внутреннее метание, какое бывает, когда человек говорит не то, что думает. — Ничего, — сказал он, — ты тоже поезжай аккуратно. Чес кивнул, и на лице появилась кривая полуулыбка. Закрыл дверь тихо, без усилия, с той аккуратностью, с которой он делал всё, что могло задеть. Пошёл к пикапу, подняв воротник, не торопясь, как будто дождь его не касался. Ди смотрел, как зажигаются задние огни пикапа: два красных прямоугольника в мокрой темноте. Как он трогается с места. Как уезжает, и красные огни становятся меньше, меньше, пока поворот не забирает их окончательно. В салоне было тихо. Он сидел так минуту, другую. Потом ударил ладонью по рулю, один раз, коротко, зло, без размаха, просто потому что нужно было куда-то деть то, что накопилось и не имело названия. Боль в ладони была тупой и честной. Честнее многого другого. Он сидел, дышал, опустив лоб на руль. Дождь барабанил по крыше, настойчивый и равномерный, как метроном. Улица была почти пустой, только один человек вдали, под зонтом, спешил куда-то и уже исчез. Затем достал сигарету, хоть в последнее время он почти не курил, потому что Кристина не особо это любила, но все равно держал пачку в бардачке для таких вот моментов, когда нужно было что-то сделать руками. Закурил. Первая затяжка была горькой, как и должна была быть, и дым в тёмном салоне казался плотным, почти осязаемым. Он замещал собой знакомый запах сандала, оставшийся после Чеса. Ди смотрел сквозь мокрое стекло на мокрую улицу, и в голове на секунду, не дольше, как проблеск какой-то помехи мелькнула мысль: что если просто, прямо сейчас завести, набрать скорость и вон в то дерево на углу, старое, в три обхвата… Оно бы справилось. Ди моргнул. От этой мысли стало мерзко, не пугающе, не торжественно, именно мерзко, как бывает мерзко, когда понимаешь, что ты сам себе противен. Что докатился до таких вот мыслей, один в машине, с чужим дымом в лёгких, с рукой, которая помнит чужое тепло, и с именем в телефоне, которому он сказал «с Оззи» вместо правды. Он затушил сигарету, открыл окно, дождь сразу попал на плечо, холодный, отрезвляющий. Посидел ещё немного, пока машина не выстудилась достаточно. Потом завёл двигатель и поехал домой. Медленно, аккуратно, как велела Крис. Дорога была скользкой. Она была права.