Прелюбодияние нечестивой

Грех — это не нечто внешнее, а внутреннее отчаяние,

которое лечится только абсолютной страстью.

Тропа, ведущая к церкви, вилась сквозь плотные хвойные заросли. Ветки сосен и елей низко сгибались под шапками снега. Лэйн шла, проваливаясь в сугробы по щиколотку, нарушая идеально белую гладь. Здесь не было слышно ни ветра, ни птиц — природа замерла, вжавшись в землю в ожидании то ли конца света, то ли чуда. Она никогда не считала себя верующей. За много лет раздумий привыкла считать, что мироздание построено на логике, а вера — всего лишь инструмент управления толпой, не более того. Но с тех пор, как небеса в прямом смысле слова опустились на землю, в её голове поселился вопрос: как доказать право на жизнь? Девушка подняла голову. Дорога наконец вырвалась из хвойного плена, и перед ней возвышалась церковь. Величественна и одновременно отталкивающая. Она не казалась приютом; скорее, это была каменная цитадель, воздвигнутая лишь для поклонения. Толстые, грубо отесанные стены из темного камня возносились к хмурому небу. Центральная башня, громоздкая и квадратная, напоминала языческую стелу, но её стройные стрельчатые арки, в которых темнели витражи, безошибочно выдавали готическое иночество. Снег налип на зубцы крыши и маленькие купола, делая храм похожим на место, оставленное Творцом. Лэйн подошла ближе, миновав чугунную ограду. За ней, словно в печальной гравюре, раскинулось кладбище. Редкие сухие кусты, похожие на сорняки, торчали из высоких сугробов. Могильные камни, стесанные временем, стояли криво и сиротливо. Чугунные пики надгробных оград, заостренные на концах, как копья, казалось, пытались защитить останки не столько от воронов, сколько от скорбящих. Обветшалые кресты утопали в снегу. Девушка задержала взгляд на одном из них, засыпанном почти до перекладины. — Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его, — прошептала она заученные когда-то при переводе строки, и тут же поморщилась от собственной «набожности». Раньше эти слова казались поэтичными, но теперь, когда вера и реальность сплелись в тугой узел, они звучали… удручающе. Как принять тот факт, что Тьма и Свет действительно существуют? Кто же тогда удерживает равновесие, если не сам Творец, да и Он — лишь один из игроков на этой доске? Тьма храма, сверкающая белизна сугробов и сизые сумерки сливались воедино, создавая пространство, где время текло иначе, замедляясь до тягучести. Западня, убежище или чистилище — Лэйн всё ещё не могла решить. Если Небеса действительно сошли на землю, ангелы и демоны стали реальностью, то где здесь место для Бога? Там, за дверью, или в собственной, остывающей душе? Ей, всю жизнь отрицавшей Творца, казалось невыносимо ироничным, что теперь она не может найти ни одного рационального зерна, чтобы опровергнуть свершившееся. Но, быть может, вера потому и называется верой, что она не требует доказательств. Быть может, именно сейчас, когда мир рушится, наступает тот миг, когда даже скептику позволено протянуть руку к небу? Снег хрустел под ногами, когда она переступила порог, отряхнув пальто. Церковь встречала пришедшего не уютом, но величием. Внутреннее пространство уходило ввысь, устремляясь к стрельчатым сводам, теряющимся в полумраке. Колонны, покрытые инеем и паутиной, высились стройными рядами. Вдоль стен тянулись ниши, в которых угадывались лики святых, едва различимые в сумраке. Свет проникал внутрь сквозь витражи, в которых багрянец и синева сплетались в фигуры. Однако зимнее солнце было скупо, вместо яркого сияния оно рождало лишь призрачные цветные пятна, что плясали на каменном полу, смешиваясь с отсветами лампад. Лэйн сделала несколько шагов, взгляд упал на груду книг, сваленных прямо у боковой стены. Для ценителя трудов нелицеприятное зрелище: фолианты, в кожаных переплетах разбросаны на полу, а рядом с ними свитки, исписанные мелким почерком. Каин не заботился о сохранении литературы и бросил все, как есть. Девушка опустилась на колени перед одной из стопок, провела пальцами по обложкам. Кожа была холодной, шершавой, на одном из томов она наткнулась на тисненый крест. Криптограф открыла книгу наугад. Слова прыгали перед глазами, складываясь в предложения: «А без веры угодить Богу невозможно; ибо надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть, и ищущим Его воздает». Она захлопнула фолиант, задержав дыхание. Девушка принялась перебирать другие труды. Здесь были и апокрифы, и исторические хроники, и философские трактаты, даже чьи-то дневники. Она искала что-то полезное, хоть какую-то зацепку, которая могла бы помочь с переводом, но каждая страница лишь глубже загоняла в тупик. Читать становилось тяжелее, смысл ускользал, как песок сквозь пальцы. Возможно, дело было не в книге, а просто Лэйн была слаба. Эта мысль пронзила сознание острее любого клинка. Её тело, всё ещё помнящее укол капельницы, отказывалось слушаться. Разум, который должен был разгадывать шифры, увяз в трясине усталости. Она хотела быть сильной, как те, кто выжил после появления разлома. Достаточно опытной, чтобы перевести эту проклятую книгу и наконец понять, что же произошло на самом деле. Ведь вместо силы в ней только дрожь в пальцах, да пустота в груди. Ей было стыдно за то, что не может справиться с текстом, который мог бы дать шанс человечеству. И за свою беспомощность перед лицом того, что скрывалось за этими строками. А надеющиеся на Господа обновят силу; поднимут крылья, как орлы; побегут и не устанут; пойдут и не утомятся. Жаркое отчаяние поднималось откуда-то изнутри, смешиваясь с ледяным холодом церкви. Лэйн не знала, куда бежать от этого чувства. И тогда прошла к алтарю. Он высился перед ней массивной глыбой грубо отесанного камня. На нём догорали свечи — несколько восковых стержней, чей неровный свет рождал дрожащие тени на стенах, превращая лики святых на фресках в искаженные маски. Лэйн остановилась перед ступенью, чувствуя, как ступни немеют от холода, просачивающегося сквозь подошвы. Она опустилась на колени. Резкий удар коленных чашечек о пол отдался отрезвляющей болью во всём теле. Ладони легли на поверхность ступени, пальцы инстинктивно сжались, словно ища опору. Лэйн не знала, как правильно молиться, никто не учил её. Но сейчас она почувствовала: молчать больше нельзя. Это попытка собрать себя по осколкам, разбросанным в умирающем мире. Воспеть реквием прошлой жизни и начать путь к новой. Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир. Но мысли путались, обрывались, натыкались одна на другую. Девушка не чувствовала ни благодати, ни ответа. Только тяжесть в груди, которая с каждым вдохом становилась плотнее. Горло сжалось. Лэйн подняла лицо к иконе над алтарем. В полумраке лик Спасителя казался чужим и отстраненным. Тьма в его глазах, казалось, шевелилась, но это был лишь обман колеблющегося пламени. За спиной послышался звук шагов. Лэйн обернулась, и в проеме бокового придела увидела высокую фигуру. Дмитрий стоял, прислонившись плечом к колонне, и смотрел на неё со странным, нечитаемым выражением. — Если бы знал, что ты предпочитаешь исповедоваться, — голос эхом растекся по храму, а в его тоне послышалась почти невесомая насмешка, — не пришлось бы такими не гуманными способами вытягивать из тебя информацию. Лэйн вздрогнула, но не отвела взгляда. Она осталась на коленях, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Руки, сцепленные перед грудью, сжались до боли. — Вы всегда так бесцеремонно врываетесь в чужие разговоры с Богом? — девушка вскинула бровь. Он не ответил сразу. Вместо этого она услышала, как он приближается. Каждый удар подошвы о камень отдавался в грудной клетке, заставляя воздух в лёгких становиться вязким. Дмитрий остановился за её спиной так близко, что она ощутила запах пороха, въевшийся в ткань шинели. — Отряд искал тебя четыре часа. Ты ушла без предупреждения. Генерал обошёл её и опустился на край алтаря. Свет свечей плясал на его лице, выхватывая жесткие скулы, тени под глазами. Он смотрел на неё сверху, как архангел с горельефа, сошедший с камня, чтобы судить. — Я пришла работать, — Лэйн подняла голову. Прядь волос упала на лицо. — Вы же этого добивались? Она почти рассмеялась собственной лжи. После той сыворотки, что влили ей в вену, она не могла доверять никому из них — ни его суровому взгляду, ни заботливым рукам Анны, ни даже стенам поместья. Они хотели правды, но правда, которую она хранила, была единственным оружием. И она узнает её сама, без их наркотиков или допросов, даже если для этого придется перерыть все книги города. — Выходит криптографы практикуют молитвы для перевода? — Дмитрий кивнул на ее сцепленные руки. — Ожидаешь подсказки от того, кто уже давно не следит за происходящим? — Откуда тебе знать, что его нет? — вопрос прозвучал острее, чем планировала. — Ты видел разлом, но отрицаешь Творца? — Я не принимаю того, кто допускает это, — он махнул рукой в сторону замерзшего кладбища за окном. — Мне было десять, когда отец дал мне Библию и я поверил в то, что каждый получит по делам своим. А теперь я вижу, как гибнут лучшие, и никто не в силах это прекратить. Лэйн хотела возразить, но слова застревали в горле. Он был прав в своей злости. И она, атеистка, вновь задумалась, что её новообретенная вера — фарс. — «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное», — процитировала она тихо. Дмитрий усмехнулся, однако на лице было больше горечи. — Хорошие слова, Лэйн, красивые. Но скажи мне, где это Царство сейчас? Кто же спасет нас, как не мы сами? — он наклонился вперед, его лицо оказалось в нескольких дюймах от её. — Может быть, он просто дал нам свободу падать, ошибаться, терять? И мы сами создали ад, когда перестали искать свет. Теперь расплачиваемся за это. Дмитрий смотрел на неё сверху вниз, пока в его взгляде боролись лед и пламя. — Ты говоришь прямо, как священник, лаборант. — Я просто пытаюсь осознать произошедшее в мире. Может быть, вера — не просить изменить прошлое, а найти в себе мужество идти дальше. Дмитрий медленно спустился с алтаря. Теперь он стоял рядом с ней, нависая, а она чувствовала жар его тела, который контрастировал с температурой в церкви. Генерал опустился на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Лицо было так близко, что она могла разглядеть каждую морщинку у глаз, каждую щетинку на скулах. — Если ты хочешь спастись, то можешь надеяться только на свои руки и свой разум. Лэйн смотрела в его глаза, и в них видела бездну — такую же темную, как та, что разверзлась на земле. Но в этой бездне тлел огонь, а она вдруг поняла, что хочет шагнуть в прямиком в пламя. — «Как послушные дети, не сообразуйтесь с прежними похотями, бывшими в неведении вашем.», — прошептала она. Девушка потянулась к нему, вопреки всему. Вопреки холоду, страху и здравому смыслу. Грехопадение не искало оправданий. Лэйн вложила в поцелуй весь пыл — горький и отчаянный вызов Тому, Кто взирал на них. Дмитрий отвечал с тем же рвением, словно хотел доказать, что даже в этих стенах, под сумрачным сводом, плотское имеет власть над божественным. Язык ворвался в её рот, стирая границу между грехом и молитвой. Лэйн почувствовала, как ее собственное дыхание смешивается с его, а мысли путаются в смятении. Генерал оторвался от её губ, вновь сел на алтарь, утягивая девушку за собой, сминая в объятиях. Взгляд потемнел, но там она прочла от же вопрос, что терзал её саму: а что, если Он действительно есть? И что, если сейчас они вступают в единоборство с Ним, оскверняя алтарь не просто плотью, а самим фактом своего существования? Лэйн не стала ждать ответ. Пальцы сжали ворот шинели, притягивая Дмитрия к себе вновь. Язык скользнул по нижней губе, слизывая остатки сомнений. Слияние двух одиночеств, двух безверий, столкнувшихся в отчаянной попытке понять суть бытия. Дмитрий сжал затылок девушки, пальцы запутались в прядях, оттягивая корни волос почти до боли. Лэйн замерла на мгновение, ощутив, как внутри разливается не страх, а странная благодать. «Ибо я беззакония мои сознаю, и грех мой всегда предо мною». Алтарь, место жертвоприношения, где когда-то возносились молитвы, сейчас стал ложем для греха. Но в этом было что-то интимное — в осквернении, которое она совершала с горящим сердцем. Пальцы скользнули вниз, медленно расстегивая пуговицы шинели одну за другой, словно снимая покровы с реликвии. Дмитрий откинул голову назад, свечи дрогнули. Тени заметались по фрескам, превращая иконы в пляшущие гримасы. Мужчина удивленно смотрел на склоненную голову Лэйн. — Чего ты добиваешься? — хрипло выдохнул генерал. — Пытаюсь понять, кто из нас прав, — девушка нащупала ремень, металл которого холодил кожу. Лэйн расстегнула пуговицы, освобождая твердый член Дмитрия из теснины брюк. Ибо плоть желает противного духу, а дух — противного плоти. Она наклонилась, и её губы коснулись влажной головки. Кончик языка задвигался по кругу, очерчивая головку. Мышцы живота под пальцами напряглись. Хмыкнув, она взяла член в рот, дюйм за дюймом, позволяя теплу своего тела окутать его. Язык облизывал ствол, скользил по выступающей вене. Дмитрий выдохнул сквозь зубы, сдерживая стон. Рука легла на затылок Лэйн, направляя. Если Бог есть, пусть сейчас обрушит на них кару, пусть разверзнется пол, а пламя пожрет их. Но мир остался прежним, и только влажный звук движений девушки нарушал тишину. Лэйн погрузила член глубже, пока головка не уперлась в нёбо, а затем в горло. Она двигала головой ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, пока рука сжимала основание члена. Предсеменная жидкость смешивалась со слюной, стекающей по подбородку, а нечестивая ловила её языком, не желая терять ни капли. Каждое движение, каждый вдох через нос, каждый спазм горла стало подношением человеку, что стал для неё оплотом среди разрухи. Дмитрий сжал пальцы в её волосах, оттягивая голову назад, чтобы увидеть её лицо — раскрасневшееся, с припухшими губами и безумным блеском в глазах. Видел в ней ту, что бросает вызов Небесам так же отчаянно, как и он сам. — Господи, — вырвалось со стоном, когда толкнулся бёдрами вперёд, вгоняя член глубже. Генерал выскользнул из её рта, оставляя на губах девушки влажный след, и рывком поднял Лэйн за плечи, усаживая на алтарь. Холод пронзил бедра через тонкую ткань брюк, но жар Дмитрия, нависшего над ней, перебивал любой мороз. — Полагаю, моя очередь грешить. Лэйн в ответ лишь усмехнулась. Вместо этого вцепилась в его гимнастерку, обнажая грудь, иссеченную старыми шрамами. Провела ладонью по его ключицам, чувствуя, как под кожей перекатываются крепкие мышцы. Дмитрий стянул с нее пальто, обнажая плечи. Ледяной воздух коснулся кожи, но его ладони тут же накрыли грудь девушки, сжимая, поглаживая большими пальцами соски, отчего те затвердели в мгновение ока. Лэйн выгнулась, прикусывая губу, чтобы не издать звук, но стон всё равно прорвался. Его пальцы скользнули вниз, расстегивая брюки, стягивая их вместе с бельём. Бёдра, влажные от возбуждения, раскрылись перед ним, когда девушка откинулась на спину, ударяясь лопатками о камень. Дмитрий навис сверху, коленом раздвигая её ноги, а его член, всё ещё твёрдый, коснулся лона, провёл по складкам, собирая смазку, заставляя девушку вздрогнуть. Он вошёл, заполняя собой каждую мысль, каждую трещину, что зияла в душе. Лэйн вскрикнула, вцепилась ногтями в его плечи, оставляя белые полумесяцы на коже. Член раздвигал её стенки, погружаясь глубже. Генерал замер на мгновение, чувствуя, как девушка сжимается вокруг него, принимая, вбирая. Затем начал двигаться — сначала плавно, почти благоговейно, словно каждое движение было актом причастия. Алтарь под ними нагрелся, восковые свечи задрожали, их огоньки метались, как души в чистилище. Дмитрий ускорился, бёдра били по ягодицам с влажными шлепками. Он сжимал её таз, пальцы вминались в кожу, оставляя синяки, что будут ныть еще несколько дней. Лэйн обвила его ногами, притягивая ближе, и каждый раз, когда член вбивался внутрь, её тело выгибалось дугой, грудь вскидывалась к потолку, а из горла вырывались стоны. Она чувствовала, как внутри нарастает волна освобождения от всего, что давило: от книг, пророчеств и сомнений. Струна внутри натягивалась до предела, норовя вот-вот разорваться. Мужчина наклонился, прижимаясь грудью к её груди, губы нашли её шею. Он целовал, покусывал, посасывал кожу до красноты, оставляя багровые отметины. Каждый толчок, как удар колокола, как отзвук Страшного суда, но вместо ужаса — ликование. Лэйн почувствовала, как все внутри начинает сжиматься в тугой узел, и она вцепилась в его спину, вонзая ногти в мышцы, выкрикивая его имя. Дмитрий зарычал, ощутив её спазмы, и его член налился тяжестью, пульсируя внутри. Он сделал ещё несколько резких толчков, и выскользнул. Семя излилось на живот горячим потоком. Мужчина рухнул на неё, но успел подставить локоть, чтобы не раздавить. Пот стекал по вискам, капал на камень алтаря, смешиваясь с воском и пылью. Свечи догорели до основания, и последний огонёк погас, оставляя их в полумраке, освещенном только серебристым светом луны, просачивающимся сквозь витражи. Девушка перевела взгляд на Дмитрия. Дыхание выравнивалось, грудь мерно вздымалась, а в профиле читалась усталость человека, который слишком долго нёс свой крест, не веря в того, кто его возложил. Они не искали Бога. Но искали друг друга, как точку опоры в мире, где всё потеряло смысл. И так создали свой завет, скрепленный не кровью агнца, а собственной. Ибо где двое собраны во имя Его, там Он посреди них. Возможно, Он был посреди них всегда, просто они называли Его по-другому. Отчаянием, страхом или любовью. Лэйн прикрыла глаза, и перед внутренним взором пронеслась вся их встреча: от ее одиночества возле разлома до теперь, когда они лежат, в оскверненном храме. Что-то сместилось внутри. Не вера или логика, а нечто третье, что не поддавалось определению. Может быть, это и есть то самое «Царство Небесное», которое не приходит приметным образом, а открывается в моменте, когда двое падших протягивают руки друг другу, чтобы не утонуть. Нечестивая повернула голову, коснулась щекой плеча генерала. Всё суета сует, но сейчас, она нашла в ней нечто вечное. Есть ли Бог — главный секрет небес.