a small nation of hope

нет сомнений, что я жажду этого разговора. нет сомнений, что я голоден.

Энн Карсон, «Виды воды»

***

Они проигрывают, и это плохо. Очень плохо. Настолько плохо, что они чувствуют вкус победы на языке, Митч чувствует вкус пива, шампанского и всего-такого-прочего, льющегося из Кубка, чувствует вкус серебра, когда проводит языком по дёснам. И они проваливают всё, потому что, конечно, блядь, так и происходит. Но дело не в этом. Дело в том, что это Восточный финал, они играют против «Кэпиталз», и Митч правда, блядь, верил, что у них есть шанс в этом году. Всё было так: Это седьмая игра, они играют дома. Счёт 2:0 в их пользу в конце второго периода, и в истинном стиле «Лифс» они, блядь, всё проваливают в третьем. Потому что, конечно, так и происходит. Так что они переходят в овертайм, который ничего не даёт, потому что все вымотаны, кроме Столи, который так сосредоточен, что Митч не думает, что смог бы вытащить его из ворот, если бы попытался, и поэтому они переходят к буллитам. А затем к внезапной смерти, потому что, конечно, блядь. Потому что вселенная хочет, чтобы Митч покончил с собой, или что-то в этом роде. Остон бьёт первым. Бросает так сильно, что по льду разносится глухой стук, когда Томпсон блокирует шайбу, будто он пытался пробить его защиту, плоть и кости. Митч думает, что так и было, что он бы сделал это, если бы это означало, что они выйдут в финал — дальше, чем они заходили за последние, типа, два срока жизни Митча. Но вместо этого Томпсон ловит шайбу, перчатка взлетает в воздух, чтобы перехватить её. Толпа ревёт, а затем затихает. «Давай, Столи!» — кричит Митч со скамейки, когда Ови выезжает на лёд, нарезая круги. Глаза Столи сужаются, когда толпа затихает, когда Ови подъезжает, перекидывая шайбу туда-сюда. Он бросает низко, и Столи выставляет ногу. Блокирует. Скамейка оживает, хлопает и кричит. А затем наступает очередь Митча. Митч любил бы буллиты, если бы не чувствовал тяжести всей арены на своих плечах. Он то вынимает, то вставляет капу, жуёт её, приближаясь к воротам, делая финт влево, затем вправо. Он целится низко, но в последнюю секунду перебрасывает вверх. Томпсон ловит шайбу плечом. «Хороший бросок, чувак», — говорит Остон на скамейке, ударяясь шлемами. «Ты тоже, — бормочет Митч сквозь капу, продолжая жевать. Если им удастся вытащить эту игру, ему понадобится совершенно новая капа, потому что он разрывает пластик в клочья. Они проходят полный раунд без голов, а затем они во втором раунде, и Остон подталкивает Митча со скамейки, одаривая его одной из тех тайных улыбок с сомкнутыми губами. Митч промахивается, но это было близко. Он подбрасывает шайбу вверх, и она отскакивает от грёбаной перекладины, на два дюйма выше. Остон гладит его по голове на скамейке, пересаживаясь, чтобы приготовиться к своему броску. На льду Ови бросает. Финт влево. Забирает вправо. Столи промахивается на долю дюйма. Шайба в воротах. За долю секунды до сирены Митч чувствует, как его желудок падает на лёд, и Ови проезжает по нему, делая свой круг победы. Он наклоняется вперёд, локти на коленях, перчатки закрывают лицо, чтобы он не заплакал, потому что он не может плакать, не сейчас, но они почти выиграли, а Митч, блядь, всё испортил, и сейчас всё станет только хуже. Всё, что он видит, прижимая перчатки к глазницам, — это беззубый рёв Ови, быстро скрытый грудой свитеров «Кэпиталз». Митчу стоит поздравить Стромера. Он правда должен. Он должен быть хорошим ассистентом, быть командным игроком, но всё, чего он хочет, — это плакать. Может, разбить что-то. Устроить истерику, как ребёнок. Это должен был быть он на льду, орущий во всё горло, Остон врезающийся в него так сильно, что его рёбра синеют, отпечаток удара остаётся на дни. Митч хочет, чтобы было больно, хочет чувствовать это, хочет нажимать на это место в душе и вспоминать, каково это — проталкиваться через дерьмо, чувствовать это на зубах. Но всё кончено. Они закончили. Вот и всё. Раздаётся сирена, и Карлтон уже на льду, направляется к Митчу, ища сочувственное объятие после окончания плей-офф, что-то милое, чтобы завершить их самое глубокое продвижение за последние, типа, двадцать лет. Но Митч не хочет объятий, не хочет ничего. Он хочет пойти в тёмную комнату и, блядь, плакать, и, возможно, разбивать вещи, и, наверное, пару дней обниматься с Зевсом. И к чёрту, потому что это постсезон, он может заказать пиццу и позволить себе быть печальным мешком пару недель, когда никто не захочет с ним говорить, даже несмотря на то, что его контракт заканчивается в этом году, и всё, чего он хочет, — это выбросить свой телефон в грёбаное озеро Онтарио. Возможно, переехать в Северные территории, а если найдут его там, то, блядь, в Аризону, или что-то в этом роде. Беруби ничего им не говорит в раздевалке. Нечего говорить, особенно сегодня. Митч даже не утруждает себя душем, просто раздевается до майки и драных штанов, натягивает толстовку. Его контракт заканчивается. Его контракт заканчивается, и он станет свободным агентом в июле, и он не забил тот бросок, который вывел бы их в финал Кубка Стэнли, и его обменяют из Торонто, подальше от его парней, потому что он фундаментально не умеет побеждать. И это всё, последняя игра, которую он когда-либо сыграл за «Лифс», за свою грёбаную семью, за Остона, и он не забил тот грёбаный гол, и это всё его вина, и, возможно, когда его не станет, у них наконец появятся линии с глубиной, потому что без друг друга Остон и Митч хороши, но вместе они — магия. Может, они начнут ставить Найзи — Остон — Вилли. Вилли заслуживает быть в первом звене больше, чем Митч. Он убирает свою экипировку в ячейки, хотя неважно, куда он её кладёт, он всё равно вычистит её до того, как они вернутся на сборы, он в этом уверен, и идёт в коридор, натянув кроссовки, но не завязав их. Каким-то образом здесь, снаружи, ещё громче, ещё больше эхо, и без взглядов команды на себе Митч понимает, насколько он потный и истощённый, и, о, чёрт, он дрожит, и он так, так устал. И поэтому он прислоняется к стене и просто сползает по ней, шипя, когда его толстовка и майка задираются о шлакоблоки и царапают синяки на коже. «Кэпиталз» не играют мягко, сколько бы Митч их ни уговаривал, и они знают, что Митч меньше ростом, и его толкали и били семь игр подряд, и всё, блядь, болит, и он, блядь, провалился. Ему требуется секунда, чтобы понять, что он плачет, что это не пот капает с его волос на пропотевшие штаны. Слёзы начинаются и не прекращаются, и вскоре он уже всхлипывает и сжимает колени, сворачиваясь в себя, и он чувствует себя так, будто ему снова десять лет, и его ругают за то, что он сделал на льду, неважно за что, потому что суть в том, что он недостаточно хорош. Он не единственный, кто плачет, конечно, все в раздевалке избегали красных глаз друг друга, но он не может вернуться и забрать свою сумку и телефон с такими опухшими глазами и текущим носом. Ну, может, и может. Но не будет. Ему стоит позвонить Стеф. Она была на игре, наверное, уже едет домой, наверное, гадает, где он. Там будет, типа, пятнадцать тысяч уведомлений, когда он наконец решит посмотреть на телефон, и всё это будет жалостью, от которой ему захочется зарыться глубже в землю, как грёбаный хомяк. Ещё одна причина выбросить его в озеро Онтарио. Дверь в коридор открывается, и Митч напрягается. Сумка, его сумка, падает на пол. Уголок задевает его палец. Митч поднимает взгляд, и Остон уже перекинул свою сумку через плечо, и он выглядит чертовски уставшим, рот — прямая линия, вырезанная на его лице. Синяки под глазами похожи на кровоподтёки. Молча он протягивает Митчу руку, чтобы помочь ему встать. Его лицо не выдаёт ничего о том, что он нашёл Митча в коридоре, о том, что Митч всё испортил, о том, как Остон точно забил бы, но Митч поверил, что он может быть суперзвездой, он может быть тем, кто разрушит проклятие. Это просто Остон, с мягкими глазами и мокрыми от пота волосами, завивающимися на затылке, спрятанными под дурацкой кепкой «Лифс», которую он носит после буквально каждой игры. Митч всегда возьмёт руку Остона. Поэтому он позволяет Остону поднять его на ноги и прижимается своим потным, заплаканным лицом к потному плечу Остона на мгновение, а затем Остон поднимает и сумку Митча, хотя его спина, должно быть, чертовски болит, и начинает идти. Митч плетётся за ним. Каждая часть его тела дрожит, как только что отпущенная тетива. Остон, должно быть, знает, что Митч: 1. абсолютно непригоден для вождения сейчас и 2. хранит ключи в наружном кармане своей сумки, потому что он открывает дверь со стороны водителя, прежде чем закинуть их сумки на заднее сиденье. Митч скользит на пассажирское сиденье, натягивая капюшон и пристёгиваясь, прежде чем свернуться калачиком, поджав колени к груди. Остон регулирует сиденье. Возится с зеркалами. Барабанит пальцами по рулю на секунду, прежде чем включить передачу и выехать с парковки. Движение вокруг Scotiabank плохое, потому что это игровой вечер, потому что сезон плей-офф, плюс, здесь всегда немного паршиво, но было бы хуже, если бы они выиграли. Если бы они выиграли, думает Митч, они всё ещё были бы на льду, нарезали круги, кричали, бросали шайбы и обнимались, извивающаяся масса синего. Они бы ехали в грёбаный финал Кубка, и у них был бы шанс, настоящий шанс, и даже если бы они проиграли там, Митч был бы счастлив. Если бы они выиграли, они бы раздавали звёзды, передавали пояс, принимали душ и вечеринковали до рассвета, и Митч, наверное, не заплатил бы ни за один грёбаный напиток. Вместо этого он сидит на пассажирском сиденье своей собственной машины, пока Остон пробирается через светофор за светофором. Он не включает радио и ничего, просто приоткрывает окно, чтобы впустить немного воздуха, потому что включено отопление, и никто из них не принимал душ, и там быстро пахнет так, как пахнет Зевс, когда он валяется в дерьме на собачьей площадке, и Митч не замечает этого, пока они едут домой. Боже, ему нужно обнять Зевса. Ему нужно много чего сейчас. На красном свете звук ветра стихает, и в него вплетается шум людей на улицах, одетых в синее. Митч видит как минимум четырнадцать человек в его свитере, не то чтобы он считал, он просто делает математику, как «Марнер-16» в идеальном синем цвете «Лифс» станет реликвией прошлого, коллекционной вещью, винтажной через пару сезонов. Он, должно быть, начинает дышать тяжелее, потому что в одно мгновение Остон кладёт руку на плечо Митча, всё ещё глядя на красный свет. Его большой палец гладит взад-вперёд, успокаивая, и что-то в Митче просто ломается. Он плачет, позволяя рыданиям сотрясать тело, зарываясь лицом в колени. Он определённо красный, сопливый беспорядок, всхлипывая в воротник толстовки, но слёзы льются и не прекращаются, и кажется, что эта ночь никогда не закончится, и Митч предпочёл бы всё что угодно, скорее получил бы шайбой по лицу и потерял сознание, если честно. Остон продолжает вести машину. Когда Митч поднимает голову, всё ещё всхлипывая и трясясь от этих обрывочных рыданий, застревающих в груди, он мельком смотрит на Остона. Челюсть Остона сжата, а глаза влажные. Он постоянно моргает, чтобы они оставались чистыми, чтобы сосредоточиться на дороге. Чтобы вывезти их из центра города. Как только они выезжают из суеты центра, он немного расслабляется, и Митч снова опускает лицо на колени, в тихое место, где ничего не происходит, не произойдёт и не произошло. Машина мурлычет под ними. Когда двигатель глохнет, Остон толкает Митча, и тот моргает, сонно глядя в темноту. Они у дома Остона. Отстранённо Митч снова думает, что ему правда стоит написать Стеф. Чёрт, она могла пойти в раздевалку искать его, наверное, гадает, где он. Его телефон аккуратно лежит в сумке, которая на заднем сиденье его машины. Его обручальное кольцо тоже там, спрятано в маленький мешочек в боковом кармане. Ему стоит надеть его, но его руки болят, костяшки пальцев синие от восьми лишних ударов о стену, у него всё болит, и он так устал. Дверь открывается, Остон вылезает, занимается тем, что забирает их вещи с заднего сиденья. Они всё ещё не сказали друг другу ни слова. Внутренний свет гаснет, а Митч всё ещё пристёгнут, глядя на спину Остона, освещённую всё ещё горящими фарами, пока он возится с ключами во входной двери, балансируя обеими сумками на одном плече. Мягкое жужжание раннего лета просачивается внутрь. Митч слышит, как остывает двигатель машины. Остон оглядывается через плечо, щурясь от фар, когда дверь открывается. Митч гадает, видит ли он его, застывшего на переднем сиденье. Он отстёгивает ремень. Его кондо большое и красивое, высокие потолки и аккуратная белая отделка, но сейчас, при выключенном свете, здесь темно. Пусто. Кажется, что если Митч позволит своим шагам упасть достаточно тяжело, они эхом разнесутся по прихожей, будто это пустая церковь. Здесь должно быть полно света и шума. На самом деле их здесь вообще не должно быть, они должны пить и веселиться, и Митч должен отрываться на танцполе, без футболки, а Остон должен прислониться к столику с напитком, смеясь свободно и расслабленно, и они должны праздновать, потому что они должны выходить в финал. Но они не выходят. Потому что Митч промахнулся. Потому что всё, что Митч умеет, — это отдавать грёбаный пас, и, очевидно, он даже этого не умеет делать правильно. Это должен был быть Остон, бьющий по воротам, но Остон тоже промахивался, но когда он промахивается, это не потому что его бросок был плохим, как у Митча, а потому что ему просто не повезло, что он замешкался на долю секунды, что он переутомился, потому что это была седьмая игра, и все хотели, чтобы это закончилось. И это закончилось. Так невероятно закончилось, что Митч хочет упасть в кровать, свернуться калачиком, проснуться и прожить этот день заново, каждую мучительную минуту, чтобы, когда Остон толкнёт его коленом, предлагая ему бросить, он мог сказать «нет, иди ты», и Остон щёлкнет запястьем, и они будут теми, кто позволит сирене гудеть у них в груди. Остон бросает их сумки в коридоре, снимает обувь. Смотрит на Митча. В темноте, освещённый полосками жёлтого уличного света и серебряным сиянием луны, он выглядит измождённым. «Душ?» — предлагает он, и его голос звучит хрипло. Митч думает о том, чтобы быть одному в душе, о горячем паре, о том, как вода бьёт по спине, о карте синяков на его коже. Он уверен, что если потратит достаточно времени, то сможет вспомнить каждый удар, научится отличать зелёный от удара о стекло в третьей игре от глубокого красно-фиолетового от локтя в рёбра в шестой. Он хочет вонзить пальцы в синяки, зашипеть от боли — единственной награды за то, что он зашёл так далеко. Он сворачивается в себя, пальцы впиваются в бицепсы. Прямая линия рта Остона дёргается вниз. «Нам нужно принять душ, Марнс, — говорит он, протягивая руку к плечу Митча, тому, что только жёлто-синее, а не такого глубокого фиолетового, что почти чёрное. Его руки тёплые — они всегда такие, будто достаточно времени в Аризоне позволило солнцу проникнуть в его кожу и теперь вечно излучать тепло. Митч хочет, чтобы оно было под его кожей, внутри его костей, чтобы сжечь эту ледяную дрожь, не дающую его челюсти сжаться. Он снимает обувь, стараясь, чтобы она приземлилась в кучу у двери. Они вдвоём проходят в ванную, и Остон включает свет, возясь с диммером, чтобы оставить всё тусклым и желтовато-оранжевым. Ванная Остона хорошая, вся в белом кафеле и блестящей стали, пушистые полотенца на вешалке. Он поворачивается, чтобы возиться с душем, включая воду до кипятка, как они оба любят после игр. Митч стоит в углу, слегка покачиваясь. Они уже принимали душ вместе. Митч принимал душ со всей командой, это, типа, часть всей хоккейной программы и было уже давно, но это в раздевалке, с душем, который никогда не нагревается достаточно, и мылом, которое пахнет слишком антисептически, и которое большинство парней даже не используют. Митч бесчисленное количество раз видел, как Остон смотрит на свои волосы, подкалывал его за то, как он тщательно массирует кондиционер в кожу головы. Душ Остона звучит как дождь, льющий стеной. Он поворачивается, чтобы зажечь свечу, встречаясь взглядом с Митчем в зеркале. Это ритуал, понимает Митч. Эта часть — нет. Остон поворачивается к нему, протягивает руку. «Руки вверх», — говорит его капитан, и Митч подчиняется. Его пальцы скользят по краю майки Митча на секунду, ныряя под неё, касаясь кожи. Остон смотрит на свои руки, на полоску кожи, которую они обнажили. Митч чувствует, как мышцы его живота прыгают, и Остон стягивает с него майку, ткань липнет к коже Митча от высохшего пота. Он бросает майку на пол, затем кладёт руки на пояс Митча. «Нормально?» — шепчет он, и Митч кивает. Его большие пальцы цепляются за пояс его штанов, на мгновение играя с резинкой трусов Митча. Митч чувствует, как его дыхание перехватывает. Остон поднимает взгляд от своих рук к его глазам, зрачки как чёрные омуты. Его большие пальцы зацепляются за трусы Митча, тупые ногти упираются в тазовые косточки Митча. Одежда падает к ногам Митча, и он выходит из неё, чувствуя себя более чем голым в одних носках. Пар начинает клубиться из душа. Остон толкает его плечом, усаживая на унитаз, чтобы он мог снять носки. Встав на колени, он моргает, глядя на Митча снизу вверх, его руки тёплые на икрах Митча. Остон быстро раздевается, пока Митч сидит на закрытом сиденье унитаза, глядя в среднюю дистанцию, которую сейчас занимает грудная клетка Остона. Буквы его татуировки размыты фиолетовым синяком. Митч никогда не видел его тело при таком мягком свете. Остон поворачивается, чтобы открыть раздвижную дверь душа, и Митч наблюдает, как мышцы под его кожей играют, длинные линии силы, идущие от плеч к лодыжкам. «Давай, — бормочет Остон, и Митч встаёт, следуя за ним в душ. Кажется, они дышат чистым паром, когда Остон закрывает дверь, дымка размывает его веснушки, застревая в ресницах Митча. Митч подставляет голову под струи, позволяя воде намочить волосы. Вода почти обжигающая, и он чувствует, как из него вырывается вздох, глаза закрыты, вода стекает по лбу. Остон отодвигает его, протягивая бутылку шампуня. Дорогой, который он использует, с розмарином. Он выдавливает немного на ладонь, протягивает руку, как мирное предложение. Митч опускает голову. Пальцы Остона в его волосах нежные, массируют кожу головы, смывая остатки пота после игры. Он прижимает пальцы к основанию черепа Митча и некоторое время растирает там кругами, надавливая сильнее, когда Митч издаёт этот тихий, довольный звук, непроизвольно. Он ведёт Митча под воду, прикрывая глаза, чтобы смыть пену. Наносит кондиционер на ладони и втирает его в волосы Митча, медленно и методично. Где-то в этом процессе Митч закрывает глаза, позволяя лбу упасть на широкую плоскость груди Остона. Под нежным шумом воды он клянётся, что слышит сердцебиение Остона. Остон мягко отталкивает его, виновато улыбаясь, ныряя под душ, моет свои волосы, движения быстрые и отработанные. Он запрокидывает голову, позволяя воде бить по лбу, глаза закрываются. Митч смотрит, как напряжение, кажется, уходит из его тела, вода стекает по нему, вытягивая его и унося в слив. Когда он выходит из-под воды, чтобы втереть кондиционер в свои волосы, Митч обнимает Остона, прижимаясь носом к углублению его позвоночника. Он не совсем понимает, зачем. Остон на мгновение напрягается, руки в волосах, затем расслабляется. Они снова перемещаются под воду вместе, Остон разворачивает Митча так, чтобы они оказались грудью к груди, и он может смыть кондиционер с его волос. Руки Митча крепко держатся за талию Остона, хотя вода заливает ему глаза и нос, и ему приходится делать странный маленький вдох через рот и выдох через нос, чтобы не захлебнуться. Раздаётся щелчок открывающейся бутылки, и затем руки Остона растирают гель для душа по плечам Митча, вниз по рукам, в подмышки и по бокам. Он касается лёгко в местах синяков, которых большинство, большие пальцы массируют напряжение из ямочек поясницы Митча, прямо над его задницей. Остон, должно быть, понимает, куда направлялись его руки, потому что он отступает, пальцы капают пеной. Струя воды отражается от его груди, смывая пузырьки с запястий на плитку. Остон снова тянется за гелем для душа, глядя на Митча, как на раненое животное, или, может быть, одну из тех уток в рекламе Dawn, жертву разлива нефти, маленькую и холодную, застрявшую в собственной свалявшейся шерсти. Язык Митча прилипает к нёбу, когда Остон делает жест в его сторону, прося разрешения. «Да, Ос, — говорит он. Это выходит шёпотом. Остон опускается на колени, выдавливает больше мыла на руки, растирая его в пену, прежде чем они касаются бёдер Митча. Остон смотрит снизу вверх, двигаясь на автопилоте, руки гладят колени Митча, икры, осторожно обходя лодыжки. Осторожно, он двигается обратно, пальцы легко касаются подколенных сухожилий Митча, и его грудь вздымается, когда Митч устало кивает ему. Митч не думал об этом раньше. О руках Остона на своей заднице. Он просто никогда не думал об этом так, настолько успокаивающе, что это почти любовь, если Митч прищурится и представит, что это любая другая ночь в любой другой вселенной. Остон берёт его член в руку, просто держит его несколько секунд, пока душ льётся на них. В другом мире, где они выиграли бы сегодня, где они победили бы вопреки всему, они сейчас трахались бы в душе, отчаянно прижавшись друг к другу, стремясь покрыть синяки от игры следами своих губ. В этом другом мире Митч наполовину смеётся, наполовину задыхается в рот Остона, и ночь длится вечность, они оба запутались в этом клубке кожи. Но на самом деле, нет, этого бы не случилось. Они бы пошли на вечеринку, и Остон мог бы уйти с кем-то, кроме Митча, и Митч смотрел бы, как он уходит, а затем ушёл бы домой чуть позже со Стеф, потому что вечеринка без Остона — это вечеринка, на которой Митч не особенно хочет присутствовать. И они со Стеф упали бы в свою кровать вместе и занялись бы потным, возбуждённым супружеским сексом, потому что Митч женат на своей жене, и это то, что ты делаешь, когда у тебя есть жена, на которой ты женат. Но Остон стоит на коленях перед Митчем, держа его мягкий член в руке, моргая на него сквозь пар, и он выглядит красивым. И Митч обнаруживает, что думает о другом мире, том, где Феликс и Зевс делят собачью лежанку, а Митч и Остон запутаны под простынями, и задний двор достаточно большой, чтобы вырастить семью, и куча коньков у двери. И когда они получат Кубок, потому что это такой мир, где они могут выиграть всё, возможно, даже не раз, они разделят его. Реальность обрушивается обратно, и Остон всё ещё здесь, больше не держит Митча, просто проводит пальцами по его тазовой кости, обводя контур уродливого синяка, переходящего на бедро. После того как Остон намыливается, и они оба смывают с себя пену, плечи прижаты друг к другу, хотя в этом душе более чем достаточно места, чтобы им не нужно было касаться, он поворачивается к Митчу. Они оба промокли насквозь, теперь пахнут розмарином и тем общим чистым запахом геля для душа Остона — Митч никогда не признается, он притворяется, что использует самый вызывающий аромат Old Spice, который может найти в Rexall, но он предпочитает этот, тонкий и свежий, почти травяной. Они смотрят друг на друга секунду, и Митч клянётся, что взгляд Остона опускается на его рот, что его губы чуть заметно приоткрываются. Он поворачивается и выключает душ. Пар клубится вокруг их тел. Остон приоткрывает дверь, проходит сквозь неё, протягивает Митчу полотенце. Оно пушистое, достаточно тёплое, что Митч думает, что мог бы просто свернуться на полу душа и использовать его как одеяло, отключиться, пока весь этот шторм не закончится. Вместо этого он быстро вытирается, трёт волосы, чтобы они не капали на спину и не заставляли его дрожать, и повязывает полотенце вокруг талии. Остон уже в своей спальне, роется в ящиках, одна пара тренировочных штанов уже брошена на кровать. Он кивает в их сторону, и Митч сбрасывает полотенце, натягивает их, чуть не падая лицом в подушки. Он даже не спросил, может ли остаться на ночь, просто предположил. Но так и есть, с ними двумя, достаточно истории, чтобы такая ночь была невысказанной, чтобы воздух мог быть тяжёлым, не душа их под ним. Остон забирается под одеяло вскоре после Митча. Лунный свет пробивается сквозь жалюзи, разрезая его лицо, подсвечивая глаза почти в монохроме. Он моргает, медленно и сонно, и что-то в груди Митча на мгновение замирает. «Иди сюда, — бормочет Остон, протягивая руку к плечу Митча. Он перебирается, пока они не оказываются достаточно близко, чтобы Остон мог обнять его за плечи, а Митч мог заменить подушку на голую грудь Остона, и их ноги переплетаются где-то под одеялом. Они засыпают так, и Митч ни разу не думает о своём телефоне, Стеф или обручальном кольце, пробивающем дыру в полиэстере его сумки, не думает ни о чём, на самом деле, потому что Остон дышит, медленно и ровно, носом уткнувшись в макушку Митча. Из них двоих Митч любит обниматься, но даже это перевернулось, и он обнаруживает, что ему всё равно. Вся забота была о Кубке, и он ушёл. Митч спит без снов, и он благодарен. Утром он шевелится, прижимаясь к твёрдой форме груди Остона. Это, типа, уже перебор для них, но Остон тёплый, и кондиционер включился. Сонно Митч щурится на будильник. Он показывает 9:45. Ещё утро, и поэтому Митч прижимается ближе к Остону. Движение, должно быть, будит его, но лишь слегка, потому что его рука сжимается вокруг торса Митча, и он глубоко выдыхает, как Зевс, когда Митч чешет ему живот, а затем ему нужно уйти делать что-то ещё. Это шевелит волосы Митча, мягкие и пахнущие розмарином. Они не встают с кровати до одиннадцати, когда Остон сталкивает Митча с себя, чтобы встать по-маленькому. Когда он возвращается, вытирая руки о штаны, желудок Митча издаёт этот ужасный звук, и Остон вздрагивает на секунду, прежде чем рухнуть на кровать, тихо смеясь. «У меня есть, типа, яйца, — говорит Остон, немного виновато. — И мы можем заказать доставку, или что-то в этом роде, — хотя он морщится при мысли о том, что нужно открыть дверь кому-то. Митч понимает — их лица были повсюду в городе, и всё, чего они оба хотят, — это оставаться внутри и не разговаривать ни с кем. «Яйца — это хорошо, — говорит Митч, выкатываясь из кровати. Он потягивается, и пояс его заимствованных штанов сползает, цепляясь за бёдра. Взгляд Остона метается к его нижней части живота, прежде чем он моргает и отводит глаза. Митч видит, как краснеют его уши. Он пожимает плечами, кряхтит для пущего эффекта. «Я могу заняться яичным делом», — шутит он, затягивая шнурок и завязывая аккуратный бантик. Остон фыркает. «Яичное дело, — бормочет он, вставая с кровати и хватая шапку с пола. — Яичница или глазунья?» — спрашивает он, выходя в коридор, хотя это скорее формальность. «Для тебя? Я их оплодотворю», — шутит Митч, и слышит, как Остон поперхнулся слюной. Оставшись один в спальне, он улыбается. Это хорошо. Это нормально, если не считать того, что они принимали душ вместе, обнимались и то, как Остон стоял на коленях в душе, глядя на Митча снизу вверх, будто молитва рвётся из его горла и прижимается к губам. Если не считать всего этого, это нормально. Митч чувствует себя почти хорошо, если просто не думать о прошлой ночи, о том, как он болит. На кухне Остон уже начал взбивать с полдюжины яиц, сковорода нагревается на плите. «Кажется, у меня есть хлеб где-то, — говорит он, когда Митч входит на кухню, готовый запрыгнуть на стойку и ничего, блядь, не делать, пока Остон готовит. Он фыркает. Остон моргает на него. — Давай, ты не можешь просто быть женой-трофеем, ты должен быть частью семьи». Митч стонет, преувеличенно, и открывает холодильник. Втайне что-то в его желудке переворачивается при мысли, что Остон называет его своей женой. Он списывает это на своё хрупкое эмоциональное состояние последних двадцати четырёх часов, о котором он старательно не думает. Он будет думать о хлебе, или его отсутствии, потому что холодильник Остона действительно удручает. Однако бублики есть, и Митч ликует, доставая их — с кунжутом, и они кажутся чёрствыми, но это лучше, чем ничего. Тостер выключен, по какой-то причине, и Митч принимается решать эту проблему, пока Остон выливает яйца на сковороду. Они хорошо работают вместе, работают хорошо везде, на льду и вне его. Митч думает, что у них развилось шестое чувство друг к другу, эта гравитационная орбита, постоянное осознание того, где будет другой. Если бы они не были такими, блядь, ужасными поварами, они могли бы стать шеф-поварами. На стойке вибрирует телефон Остона. Он берёт его, хмурится и переворачивает экраном вниз. «Что там?» — спрашивает Митч. Между бровей Остона появляется маленькая раздражённая морщинка. «Ничего, — говорит Остон, его тон нечитаем. — Найзи написал». «О, — говорит Митч, и на этом всё. Никто из них не хочет думать о команде сейчас, хочет эгоистично остаться запертым в доме Остона, где никто их не побеспокоит, пока они не будут готовы выйти. Собственный телефон Митча, наверное, уже разрядился, учитывая, сколько людей, вероятно, ему написали. Неважно. Они со Стеф делятся своими локациями, и она знает, где находится кондо Остона. Если кто-то действительно беспокоится о его местонахождении, они, наверное, просто позвонят Остону. Остон кладёт кетчуп на яйца, и Митч безжалостно подкалывает его за это. Они устраиваются на диване, ноги Митча на коленях Остона, пальцы ног угрожают столкнуть его тарелку на пол. Остон постоянно щипает его за ахиллесово сухожилие, делая эту ужасную вещь, когда он катает его между пальцами, из-за чего Митч бросает в него подушку. Они включают что-то глупое по телевизору, чистокровный шлак от HGTV, и расслабляются. Остон критикует их интерьер и стиль ведущего, какую-то смесь между уличной одеждой и деловым костюмом, которая не работает. Митч недостаточно знает о моде, чтобы комментировать, но он верит Остону, хотя ему не особо можно говорить, учитывая, что на нём трусы с Snoopy. Они милые. На них есть Woodstock. Собачья лежанка Феликса в углу пуста — он в Аризоне, с семьёй Остона, его балуют до потери пульса. Их собаки замечательные, Митч любит Феликса до луны и обратно, но справляться с ними, путешествиями и стрессом, который требует плей-офф, это... многовато. Стеф заботится о Зевсе. Митчу стоит извиниться перед ней. По многим причинам. Вместо этого он вырубается на диване, на экране какая-то подделка «Лучших домов и садов». Большой палец Остона нашёл хорошее место на лодыжке Митча, нежно поглаживая взад-вперёд. Когда он просыпается в третий раз за день, телевизор выключен, а Остон говорит по телефону. «Он здесь, да, — говорит он, тихо, поглядывая на Митча. Он вздрагивает, когда понимает, что Митч проснулся. Мо, — шепчет он, указывая на телефон. Сонно Митч трёт глаза. «Нет, да, я понимаю. Но...» — Он звучит раздражённо. Его пальцы чешут затылок. «Я даже не знаю, где его телефон, чувак, но мы не выходили из моего дома. С ним всё в порядке». Митч закрывает глаза. Они говорят о нём. Мо, предположительно, позвонил Остону, чтобы поговорить о нём, потому что после игры Митч никому ничего не сказал, пошёл и сел в коридоре, и теперь он понимает, что это могло выглядеть так, будто он просто ушёл, а затем не подавал признаков жизни, типа, шестнадцать часов, что определённо было бы тревожно для любого, у кого нет его локации. Так что для всех, кроме Стеф. И Остона. «Грёбаный дурак, — говорит Остон, звуча раздражённо. Митч чувствует, как его нога подпрыгивает, чувствует, как он пытается успокоить её. Ему хочется свернуться калачиком и заплакать, потому что он проснулся после сна, и всё обрушивается на него, и они проиграли Кубок из-за глупой ошибки, и теперь Мо, который по сути должен заботиться о себе, беспокоится о Митче, а если Мо беспокоится, то остальная команда, наверное, переписывалась друг с другом, значит, они все волнуются о нём, а это примерно на шестнадцать человек больше, чем нужно. Тихо Митч шмыгает носом. Он не будет плакать. «Слушай, чувак, можем мы поговорить позже?» — говорит Остон. Он звучит измученно. «Нет, всё в порядке. Он только что проснулся. Да. Нет, всё хорошо. Я тебе перезвоню?» Голос Мо доносится из телефона, эта неразборчивая болтовня, которую Митч привык слышать в мультфильмах. «Ладно, — говорит Остон. — Ага. Он со мной. Мы в порядке. Спасибо, что проверил». Пауза. «Конечно. Пока». Митч приоткрывает глаза, когда Остон кладёт телефон. «Мо?» — спрашивает он, притворяясь, что всё ещё сонный, будто Остон не чувствует его быстрый, как у кролика, пульс у своей ноги. «Ага, — говорит Остон, запрокидывая голову и выпуская долгий выдох. — Пресса хочет интервью». «Я не хочу с ними говорить, — говорит Митч, мгновенно. Рефлекторно. Он может представить это сейчас: восемнадцать микрофонов в лицо, голоса со всех сторон. Какого это — быть абсолютным грёбаным неудачником, перефразированное в бесконечные, дробящиеся предложения. Каждый вопрос будет начинаться с «ты подвёл свою команду, это, должно быть, ужасно», и Митч внезапно хочет переехать в Йеллоунайф или что-то в этом роде и никогда больше не говорить ни с одним человеком, который знает его имя, и кататься на коньках по озеру, пока лёд не растает и он не провалится. «Я тоже, — говорит Остон, но звучит смиренно. Он их капитан. Он должен. Это как блокировать бросок телом. Кто-то должен это сделать, или всё станет хуже. Митч видел синяки Остона в душе прошлой ночью. Большие, тёмные, взрывающиеся звёзды на его коже. Их защита распределяет силу, но не устраняет её. Один распускался над его рёбрами, фиолетовые разводы поверх букв его татуировки. Нога Митча, наверное, лежит на одном, зелёно-чёрном, сейчас. «Я не думаю, что смогу, — признаётся он, тихо. — Типа, что я скажу? «Моя вина, ребята, в следующий раз будет лучше»?» Остон смотрит на него, взгляд пугающе искренний. «Да, — говорит он, будто это просто. — Ты так и скажешь». Что-то, что было натянутым весь плей-офф, натягивается чуть сильнее внутри Митча, и на секунду опасно вибрирует. «Не будет следующего раза, Ос, — говорит Митч и чувствует, как это ломается. «Что ты имеешь в виду?» — бормочет Остон, наклоняя голову, озадаченный. Он смотрит на Митча так, будто тот сумасшедший. И, может, Митч и сумасшедший. Вещь в его груди шатается и падает, и Митч чувствует, как она разбивается. «Вот и всё, Ос. У меня был шанс вывести нас в финал, и я всё испортил, и теперь мы здесь». Он садится, морщится от того, как хрустит плечо. Остон не отпускает его лодыжку. «И мой контракт заканчивается, и нет, типа, логической причины переподписывать меня, потому что всё, на что я гожусь, — это ложная надежда, а затем провал в плей-офф. У меня была хорошая карьера, — говорит он, пытаясь пожать плечами, но это просто выбивает рыдание, которое накапливалось в его груди, и, о, вау, он может вырвать от того, как это вырывается из него, уродливо и громко. Он обхватывает руками живот, будто это поможет. Остон рядом с ним в секунду, когда он задыхается, кашляет и плачет. Он издаёт эти маленькие успокаивающие звуки, собирая Митча в объятия, гладя большим пальцем вверх и вниз по его позвоночнику, пытаясь успокоить. «Эй, — повторяет он, тихо и мягко, но Митч продолжает качать головой и зарываться лицом в грудь Остона. «Это просто имеет смысл, — выдавливает он, голос высокий и напряжённый так, как он ненавидит. — Типа, очевидно, я не выиграю Кубок. Нет причин оставлять меня, да?» Он чувствует, как дыхание Остона перехватывает, и продолжает. «Я не должен был бить, потому что если бы это был кто-то другой, шайба бы залетела, и мы были бы реальными претендентами». Он говорит быстрее, слова выливаются наружу. «Я просто неудачник, Ос! Даже когда я убиваюсь ради игры, я недостаточно стараюсь, и я занимаю так много места под потолком зарплат, и эти деньги лучше потратить на кого-то другого, давайте будем честны». Он выдыхает, дрожа и истощённо. Новая волна слёз нарастает. «Митчи, нет, — говорит Остон, подбирая слова. — Это просто так не будет». Он барабанит пальцами по рёбрам Митча. «Без тебя мы, типа, ничто». «Ядро из четырёх — это много людей, — слабо протестует Митч. — Три — магическое число». Остон отодвигает его, держа за плечи. Митч смотрит вниз, на пространство между ними, поэтому он наклоняется, чтобы встретиться взглядом. «Шестнадцать — наше счастливое число, Марнс, — говорит он твёрдо, капитанским голосом. — Статистика не врёт. Ты лучший, что у нас есть». «Это ты, — бормочет Митч. — И Джей Ти сейчас просто зверь». Остон закатывает глаза. «Это, блядь, амулет. И моя статистика сама по себе хороша, но с тобой она, типа, безумная». Он делает глубокий вдох. Сглатывает. Его взгляд мелькает к стене за спиной Митча. «Я не хочу играть, если я не в одной команде с тобой», — признаётся он. Момент зависает в воздухе между ними. Митч моргает, ошеломлённый. «Что?» «Ты — магия, — говорит Остон так, будто это не сдвигает землю. И, справедливости ради, Митч слышал это раньше, это целая история, но из уст Остона, в восьми дюймах от его собственных, в кондо Остона со светом, струящимся через окна, и тишиной вокруг них, это по-другому. «Я знаю, у тебя, типа, в голове, что ты должен нести вес «Лифс» на своих плечах, но если ты на самом деле думаешь, что ты причина нашего поражения, нам нужно отправить тебя к кому-то». Он ждёт, пока лицо Митча исказится, готовое отвергнуть идею, прежде чем продолжить. «Чувак. Я серьёзно. Мы побеждаем как команда, мы проигрываем как команда. Вот как это работает». Его глаза блестят, и уголок его рта дёргается, опускаясь вниз. Митч чувствует, как его губа дрожит. «Я не хочу уходить, Ос, — говорит он, и слова едва выходят, прежде чем он снова падает вперёд, слёзы снова наворачиваются. «Я знаю, — говорит Остон, легко, как дыхание, обнимая Митча. — Я тоже не хочу, чтобы ты уходил, детка, никто из команды не хочет, обещаю». Он сжимает Митча, достаточно крепко, чтобы чувствовать, как его рёбра скрипят, это удовлетворяющее давление, которое выталкивает весь больной воздух из его лёгких. «Мо позвонил мне, потому что все волнуются о тебе, чувак. Буквально все. Мне написал Наз, чувак, ты пугаешь людей в грёбатом Калгари». Всхлипывая, Митч качает головой, что почти наверняка размазывает сопли по футболке Остона. «Им не стоит волноваться обо мне. Им стоит, типа, я не знаю». Он пожимает плечами. «Гнить в постели?» — предполагает Остон, потому что это заставит Митча хихикнуть, что и происходит, хотя смех выходит влажным и противным. «Да, думаю, они предпочтут волноваться о тебе. Не то чтобы без причины». Митч был развалиной прошлой ночью, с пустыми глазами в раздевалке. Он никогда не уходил так после игры. Сидение и уставление в свои ноги, пока пот не высохнет после поражения в плей-офф, — одна из их самых регулярных привычек, сертифицированных Марнером и Мэттьюсом. Но это был не обычный сезон. Не обычный плей-офф. «Но они знают, что я в порядке, да?» — спрашивает он, потому что у него есть «А» не просто так. «Я сказал им, да». Остон откидывается назад, увлекая Митча за собой, пока они почти горизонтально не ложатся на диван. Так удобно. Митч отлично помещается на груди Остона. «Беруби тоже написал. Я сказал ему, что нам нужно время, прежде чем мы будем говорить с людьми». «У меня полно времени, — шутит Митч, но это звучит слабо. — Чёрт, это будет кошмар». «Ага». Остон дышит некоторое время. Митч позволяет себе плыть по подъёму и спаду его груди. «Но мы справимся». Он звучит так уверенно. Невозмутимо. «Ты уверен, что меня переподпишут?» — спрашивает Митч. Это звучит маленько и ужасно, неуверенно. Остон моргает на него. «Какого хрена, Митч». Он фыркает, недоверчиво. «Очевидно. Ты, наверное, подпишешь как Драйзайтль, больше, чем я, и это будет стоить каждой копейки». Он перебирается, пошевелив пальцами на спине Митча. «Ты, типа, главный болт нашей команды». Это очевидная попытка заставить Митча смеяться, но она работает, потому что это Остон, и он мог бы странно дышать, и Митч бы рассмеялся. «Что?» — спрашивает он сквозь икоту, всё тело трясётся, потому что Остон тоже смеётся, и впервые за целый день это кажется светлым. «Это, типа, штука в вертолётах, или что-то. Она держит всё вместе. И если она ломается, ты молишься Иисусу, наверное». Он едва может выговорить слова, потому что говорит «держивает всё вместе», и Митч, блядь, теряет контроль, снова, и они падают с дивана, потому что смеются так сильно. Кажется, им снова по двадцать, они пробиваются через изнурительные сезоны, но всё это стоит того, потому что они играют в одной команде, в «Лифс», и они делают это вместе. Они проводят остаток дня на диване Остона, играя в COD и не утруждая себя проверкой телефонов. Они заказывают пиццу, потому что это постсезонная традиция, и Митч не кладёт руку на телефон более двадцати четырёх часов, что, наверное, рекорд. Он остаётся в гостевой комнате Остона той ночью. Это неплохо. Это практически его комната, с учётом того, сколько раз он там ночевал. Остон обнимает его на прощание, задерживается на подъездной дорожке, пока Митч регулирует сиденье (это не большая регулировка, у них обоих есть сохранённые настройки в его машине, просто пять неловких секунд, когда сиденье поднимается чуть выше). К тому времени, как он на шоссе, ранний день. Он зарядил телефон за ночь, очистил (ожидаемые) восемь миллиардов уведомлений, увидел сообщение Стеф, что она уходит и ему стоит выпустить Зевса когда-нибудь. Он поставил сердечко на сообщение по дороге. Следующую неделю с половиной он становится немного одержимым. Пресс-конференции, на которые его (в конце концов) заставляют идти, проходят нормально. Много болтовни о высоких эмоциях и всё ещё о контракте, но репортёры с их микрофонами достаточно хорошо к нему относятся. Однако Twitter — нет. Митч удаляет и переустанавливает приложение, наверное, шесть раз, заходя в свой запасной аккаунт, чтобы искать своё имя и пролистывать поток злобы, что кажется вечностью. Есть несколько хороших постов, вкраплённых между всей злостью, но их недостаточно, чтобы заглушить шум. Это всё, что он видел годами, только громкость на максимуме, длинные, затянутые обсуждения того, в какую команду ему стоит нести своё невезение. Честно говоря, он не очень обращает внимание на аргументы — это старые новости, и он говорил с достаточным количеством психологов в организации, чтобы иметь навыки отключать шум. Митч больше заинтересован в спекуляциях, знает ли кто-то, кто более осведомлён о других командах, кто заинтересован. Кто-то предлагает отправить его в «Хабс», и он выкрикивает смех, сидя на диване Остона. Он был здесь много, учитывая, что Стеф работает на настоящей работе, а его дом одинок. Зевсу нравится играть с Феликсом. «Что смешного?» — кричит Остон с кухни, где разогревает что-то в микроволновке. «Люди думают, что я должен идти в грёбаные «Хабс»», — говорит Митч. Он слышит фырканье Остона. Он блокирует этого человека для порядка. Дело в том, что он получает предложения от всех. Его агент продолжает присылать ему заинтересованные команды — «Рейнджерс», «Пингвинз», «Дакс», чёрт, даже «Шаркс» отправили сообщение о заинтересованности в переговорах, как только Митч станет свободным агентом, находясь в глубокой перестройке. Все они говорят так, будто он станет свободным агентом, и это страшно. Как будто «Лифс» собираются отпустить его, не будут бороться, надеясь, что он заберёт проклятие с собой, хотя оно было ещё до его рождения. Существует более чем достаточно статей от репортёров, которых Митч никогда не слышал, все они утверждают, что у них есть таинственный источник внутри руководства «Лифс», который говорит, что Митч — уходящая натура. Митч спросил буквально всех, чей номер телефона у него есть в руководстве. Все они заверяют его, что это просто слухи. Он даёт своему агенту очень чёткие инструкции быть вежливым с заинтересованными командами, но попросить их подождать до начала свободного агентства, чтобы сделать реальное предложение. Это преждевременно. Предупредительно. Наверняка губит его шансы в худшем случае, но кажется ересью даже начинать разговоры с кем-либо до того, как его контракт действительно истечёт. После восьми дней приклеенности к телефону Остон кладёт его на верхнюю полку на кухне и заставляет Митча держать оба поводка, пока они идут гулять с Зевсом и Феликсом. Они много бродят. Играют в гольф, потому что погода хорошая. Смотрят пару фильмов, что превращается в дремоту на диване вместе. Теперь, когда их синяки зажили, Митч чувствует себя намного менее виноватым, когда плюхается на Остона и вырубается, пока «Братья по недвижимости» болтают на заднем плане. Это Беруби, а не Треливинг, звонит, когда май переходит в июнь. Митч дремлет на Остоне, как обычно, когда его телефон начинает вибрировать, заставляя его проснуться. Остон, который, видимо, не заснул и всё это время гладил Митча по спине достаточно долго, чтобы его плечи стали мягкими и тёплыми без одеяла, осторожно перекатывает Митча с себя, чтобы они оба могли сесть. «Привет, тренер, — говорит Митч, подавляя зевок. — Что случилось?» «Привет, парень, — говорит Беруби, и он звучит мягко, тихо, как после тяжёлого поражения. Митч знает этот тон, знает, что он никогда не приходит после чего-то хорошего. — Как ты держишься?» В шести дюймах слева Остон наблюдает, как у Митча падает желудок. Его лицо, должно быть, становится серым, или что-то в этом роде, потому что он вскакивает в мгновение ока и возвращается с миской, которую они использовали для попкорна во время киновечеров. Он садится обратно, кладёт руку на колено Митча. Его ладонь излучает тепло в бедро Митча. «О, знаешь. Отдыхаю, — говорит Митч, сглатывая ком в горле. — Наслаждаюсь межсезоньем. Просто расслабляюсь». «Хорошо, хорошо, — говорит Беруби, и Митч рассеянно кивает. — Слушай, Митч. Это не твоя вина». Митч вздрагивает. Он клянётся, его сердце падает сквозь тело и вылетает через задницу. «Что?» «Я знаю, ты смотришь в интернете и видишь всё это дерьмо, — цедит он, и Митч может представить, как дёргается его челюсть. Он защищает своих игроков. Поэтому Митч так его любит. — Это правда не твоя вина, Митчи. Я знаю, ты был очень расстроен после игры, жаль, что мы не смогли поговорить тогда, но Мэттс, казалось, справился. Я ему должен ужин, скажи ему это, хорошо?» Рядом с ним Остон фыркает. «Я запомню», — беззвучно говорит он, и Митч издаёт нервный смешок. «Конечно. Я ему скажу». Он делает глубокий вдох, выпуская его сквозь зубы. «Я знаю, что это, типа, не моя вина, но иногда так и чувствуется. Нужно было просто забить». «Не твоя вина, что мы пошли в овертайм, — парирует Беруби. — Если мы побеждаем как команда, мы и проигрываем как одна». Остон бросает на него многозначительный взгляд «я же говорил». «Да, ты мог облажаться в конце, но до тебя было много других, кого мы могли бы винить. Никто не держит это против тебя, хорошо?» «Ну, — говорит Митч. — Многие держат». «Те, кто имеют значение, не держат, — говорит Беруби, и на этом всё. Они сидят на линии в тишине секунду. Митч всё ещё чувствует себя слабым, знает, что если поднимет взгляд, мультяшная наковальня вот-вот упадёт и раздавит его челюсть. Остон обнимает его, притягивая ближе. Поправляет миску у него на коленях. Беруби прочищает горло. «Ты можешь прийти на этой неделе?» — спрашивает он, и Митч чувствует, как каждая часть его тела напрягается. — «Треливинг хочет поговорить о продлении контракта. Он говорил о том, чтобы позвонить тебе, но не хотел заставлять тебя нервничать, поэтому попросил меня». Митч думает, что его сейчас вырвет. Они с Остоном только что ели суши из хорошего места у парка, ели на солнце, и теперь суши будет испорчено навсегда, потому что Митч вырвет его на ковёр и диван Остона. «Эм, — говорит он, потому что он красноречив. — Да, я, эм, я свободен всю неделю. Просто дайте знать». «Хорошо, — говорит Беруби. — Мы хотим уладить всё до того, как ты станешь свободным агентом, убедиться, что не будет команд, делающих предложения, от которых ты не сможешь отказаться». Он смеётся, резкий лай. — «Ты видел, что Кросби сказал, что ты мог бы быть хорош в «Пингвинз»? Боже, как будто мы отпустили бы тебя в грёбаный Питтсбург». Митч действительно видел это и немного слетел с катушек в прихожей кондо Остона, довольно небрежно. Ничего страшного, просто Сидни Кросби, блядь, говорит, что Митч — ценный игрок. Вместо того чтобы делать что-то глупое, например, дрыгать ногами и хихикать, Митч мычит. «Ага, — говорит он, сохраняя голос ровным. — Безумное дерьмо». «Безумное, — эхом отзывается Беруби. — Слушай, Митчи, если ты думаешь, что мы отпустим тебя, то тебе, наверное, стоит пройти психологическую оценку, хорошо? Ты одна из наших звёзд. Мы зашли так далеко благодаря тебе. Я знаю, ты хочешь Кубок, — говорит он, и Митч знает, что если бы они были лицом к лицу, на его плече была бы рука, — и я знаю, что ты хочешь выиграть его здесь. И мы хотим, чтобы ты выиграл его здесь». Облегчение волной разливается по его телу, и он обмякает, прижимаясь к Остону, который прижимается носом к волосам Митча и выдыхает, долго и медленно. «Это всё, чего я хочу, — говорит Митч, и чувствует, как его горло сжимается. — Это мечта». «Хорошо, — говорит Беруби. — Ну, я скажу Брэду. Он хочет подготовить проект к концу недели». «Круто, — говорит Митч, почти отсутствующе. «Круто, — фыркает Беруби. — Ладно, парень, ну. Надеюсь, ты отдыхаешь. Скоро увидимся». «Увидимся, — говорит Митч, и линия замолкает. Он роняет телефон, и Остон притягивает его ближе. Они долго не отпускают друг друга. Митч не говорит Стеф, что продлевает контракт почти три дня. Только напоминание о том, что продление станет публичным, заставляет его сделать это, они оба лежат на спине в кровати. Они держатся за руки, но на самом деле касаются только мизинцами. Оба смотрят в потолок, слушая, как Зевс устраивается в своей клетке. Она рада за него, правда, рада, что им не нужно думать о переезде, рада, что Митч остаётся со своей командой. Это та же радость, которую он получил от мамы по телефону. В тишине их спальни, со стенами, которые отражают звук неправильно, это звучит пусто. Холодно. Это совсем не похоже на тяжёлое облегчение, которое Остон выдохнул ему в шею, дрожащие выдохи, падающие прямо на его пульс, горячие и живые. Эгоистично Митч хотел бы, чтобы это было так. Они не так много видятся в эти дни. Она работает. Он, ну. Митч по уши в межсезонье и страдании, даже несмотря на то, что он подписал новый контракт с блестящим пунктом о невозможности обмена, на который Остон одобрительно кивнул при упоминании, уголки его губ изогнулись вверх так, что смягчили все жёсткие линии его лица. Он много ест, что хочет, и ещё больше времени проводит на диване Остона, смотря дерьмовые фильмы и пролистывая свой запасной аккаунт. Когда он находит пост, который действительно его бесит, он пролистывает аккаунт и сообщает о куче их твитов, просто чтобы отомстить. Это удовлетворяет на мгновение, но затем Остон бросает в его голову контроллер, и он роняет телефон между подушками. Они много играют в NHL, проходя все возможные комбинации команд, просто ради интереса. Это занимает время. Остон ведёт электронную таблицу. К началу сборов Митч проводит почти половину каждой недели у Остона. У Зевса там есть лежанка и мешок корма, стоящий рядом с более дорогой едой Феликса, которую Остон иногда посыпает сырым мясом и перепелиными яйцами. Было неудобно либо оставлять Зевса дома на день, либо ездить домой кормить его, либо заранее планировать, как принести еду. Это означает, что Митч может проводить больше времени с Остоном и не думать о том, что он чувствует себя чужим в доме, которым он буквально владеет. За неделю до начала сборов Остон летит в Аризону, чтобы провести время с семьёй, провести обычное раннее празднование дня рождения до того, как хоккей снова поглотит их жизни. Приглашение распространяется и на Митча, конечно (ну, на самом деле, Остон говорит «очевидно, ты тоже можешь приехать, если хочешь»), но в его почте лежит квитанция на билет туда-обратно в Калифорнию, так что он отказывается. Передаёт привет Эме, Брайану, Алексу и Брей. Менее чем через день после того, как он отвозит Остона в аэропорт, Митч возвращается, ставит машину на долгосрочную парковку и садится в самолёт. Это не самый долгий перелёт, и он летит первым классом, но его нога не перестаёт подпрыгивать всё время, даже когда они приземляются, и он загружает сумки в Uber. Кажется, солнце пожирает его, заставляя потеть и чесаться. Пэтти открывает входную дверь и сразу же полу-хмурится. «Дай я возьму, — говорит он, затаскивая чемодан Митча внутрь, прежде чем тот успевает возразить. Внутри тихо, хотя так же захламлено, как Митч помнит каждый дом, следы четырёх ураганных детей разбросаны по каждой поверхности. «Школа и тренировки, — объясняет Пэтти, — но они будут на тебе после ужина». Он бросает на Митча тот отцовский взгляд, который начал отрабатывать, когда они играли вместе, и отточил после того, как у него появился реальный ребёнок. «Считай это платой». Митч смеётся, следуя за ним в гостевую, чтобы бросить рюкзак. «То есть теперь ты берёшь за советы? Вау. Я смотрю». «Просто прошу тебя внести свой вклад хотя бы раз, — подкалывает Пэтти, улыбаясь. Он садится на диван в гостиной с «уф», похлопывая по подушке. Митч плюхается рядом, потягиваясь спиной. — Итак. Что тебя гложет?» В одно мгновение лёгкость, пузырь спокойствия, который Пэтти, кажется, всегда носит с собой, лопается. Это не из ниоткуда — Митч летит в Калифорнию на три дня, прямо перед началом сборов, потому что сказал Пэтти, что имеет дело с чем-то и нуждается в совете. И теперь он здесь. Он делает глубокий вдох. «Просто. Дай мне сначала всё выложить, хорошо?» — спрашивает он, подтягивая ногу к груди. Пэтти кивает, оставляя воздух открытым. «Я просто. Я мог бы пойти ко многим парням в команде, но мне нужна была дистанция для этого, если это имеет смысл?» Мысль «мне нужен совет на уровне отца, и я уж точно не пойду за этим к своему настоящему отцу» остаётся невысказанной. Они оба слышат её. Если Митч будет тянуть дольше, он никогда ничего не скажет, и всё накопится, пока он не станет старым и обиженным, и это просто убьёт его. Поэтому он начинает говорить, выкладывает всё. Что они со Стеф действительно не проводят много времени вместе, потому что они такие «занятые», то есть Митч никогда не дома и всегда у Остона. Он рассказывает Пэтти самую суть той ночи, когда они вылетели из плей-офф. Не то, что Остон держал его член в душе, что если бы у Митча не было загара от обручального кольца, они, наверное, занялись бы сексом прямо там, у плитки, но что они принимали душ вместе, спали вместе, не в том смысле, да ладно, и что Митч был как-то одержимо привязан к Остону, что было бы странно, если бы Остон не был таким же привязанным всё время. Он просто лучше скрывает свою явную нужду. «Что в этом плохого?» — мягко спрашивает Пэтти, когда Митч выкладывает всё, что случилось за последние несколько месяцев. «Митч, не умаляя того, что у тебя происходит, но это довольно типично для вас с Мэттсом». Он откидывается на подушки. «Вы двое были такими, когда я был в команде». «Я не был женат, когда ты был в команде, — парирует Митч. — Это делает это странным. Типа, мы с Тоуни готовили ужин пару недель назад. Мы даже не любим готовить, и это было всё, типа, по-домашнему и всё такое. Я должен делать это со своей женой, да? Разве ты не делаешь это со своей женой?» Пэтти пожимает плечами. «Мы также женаты более двадцати лет, — напоминает он Митчу мягко. — И мы воспитываем четверых детей. Не совсем твоя ситуация». Митч вдавливает пятки ладоней в глаза. «Просто, — говорит он, а затем замолкает. — Типа, мы поженились, и это было идеально, потому что мы, типа, сказочно идеальны, и я должен быть просто счастлив, что у меня есть эта жизнь, но я просто, я...» «Скучаешь по чему-то?» — предлагает Пэтти. «Я не знаю?» — говорит Митч, побеждённо. — «Просто что-то не так. И я не знаю, что мне нужно сделать, чтобы это исправить». Подушки дивана смещаются, когда Пэтти пододвигается ближе. Его рука тёплая на колене Митча. Ободряющая. «Митч, — говорит он спокойно и серьёзно, тем голосом, которым говорил, когда усадил Митча и сказал, что возвращается в «Шаркс». — Стеф делает тебя счастливым?» «Да, — говорит Митч рефлекторно, и рука Пэтти на его колене становится чуть тяжелее. Он вздыхает. — Но». «Но». — эхом отзывается Пэтти. В этом есть что-то, что заставляет Митча хотеть плакать. Он моргает, пытаясь сдержать слёзы. «У меня есть всё, — цедит он. — Я живу мечтой, я зарабатываю глупые деньги, у меня есть собака, дом и жена, и это просто. Я сделал всё правильно. Я сделал всё по букве! И я всё равно не счастлив». Он моргает, глядя на Пэтти, который выдыхает через нос, взгляд падает на пол. «Половина твоего лета звучала довольно счастливо, — говорит он тихо. Митч закрывает глаза. Представляет изгиб рта Остона, как Феликс любит растягиваться на спящем Зевсе, хотя рядом есть прекрасная собачья лежанка. Думает о ночи после вылета из плей-офф, как их тела подходили друг к другу как кусочки пазла. Как одну ночь единственное, чего жаждал Митч, было прикосновение Кубка к его губам. «Это будет такой шторм, — говорит он, и рука на его колене перебирается на плечо. «Ты справишься, — обещает Пэтти, притягивая Митча в объятия. — Остон прикроет тебя». Сборы приходят и уходят, как и предсезонка, а затем регулярный сезон, и к моменту, когда они достигают плей-офф, они набирают обороты. Остон наконец-то взял под контроль свои проблемы со спиной (и Митч начал бесконечно подкалывать его за то, что он купил настоящие йога-штаны, чтобы носить их во время ежедневной растяжки, но они все наполовину сделаны, потому что если Митч смотрит слишком долго, он начинает, блядь, слюнявить), у них есть глубина атаки, чтобы поддержать их, как им так отчаянно было нужно в прошлом сезоне, и Митч чувствует себя хорошо. Каким-то божественным чудом они добираются до финала конференции два года подряд. Существует около восьмидесяти-миллиардов заголовков о том, что это новое узкое место, что при таком темпе им понадобится ещё пятьдесят лет, чтобы дойти до финала, и ещё пятьдесят, чтобы выиграть. Это жуткое повторение прошлого года, раздевалка полна этой кипящей решимости. Они проигрывали 2:1 в серии, затем отыгрались, и теперь седьмая игра, и тело Митча так устало, что мышцы кричат на него, но нет отдыха до конца игры. Ничего не обещано. Митч будет верить до финальной сирены. Митчу не нужно снимать обручальное кольцо перед тем, как надеть перчатки. Развод был завершён несколько месяцев назад, в середине регулярного сезона. Несмотря на всю шумиху вокруг этого и спекуляции о том, как это повлияет на его игру, он в итоге выдал восьмиматчевую серию с набранными очками сразу после. Так что. Они всё ещё дружелюбны, пытаются быть друзьями. Они всё ещё подписаны друг на друга в Instagram, она отправила ему сообщение с днём рождения. Когда он заговорил об этом, стоя под светом их кухонных ламп с синяками под глазами достаточно тёмными, чтобы соперничать с остоновскими, она кивнула, тщательно сдерживая хмурый взгляд, и сказала, что понимает. Митч всё ещё едва понимает, так что у неё есть преимущество. Прошло несколько недель, прежде чем загар от кольца исчез, хотя поездка Остона в Аризону, когда у них было несколько выходных, определённо ускорила процесс. Быть свежеразведённым — последнее, о чём он думает сегодня вечером. Нет, сегодня вечером в его голове только хоккей, его команда и победа. Тошнотворно, что они снова в той же точке, только против «Харрикейнз» на этот раз, идут к грёбаной серии буллитов, и Митчу серьёзно нужно сводить Воллера и Столи на ужин, чёрт возьми, они единственная причина, по которой они зашли так далеко. Несколько ужинов, при таком раскладе. И если у него когда-нибудь будет ребёнок, ему, наверное, придётся назвать его Джозеф-Энтони, для верности. Они готовятся к буллитам, и на скамейке Митч серьёзно не может дышать. Всё, что он слышит, — это эхо прошлого года, звон его шайбы, отскочившей от перекладины, и грёбаный рёв Ови через минуту, и в здании нет ни одного свитера «Кэпиталз», и это, блядь, выездная игра, ради всего святого, но он снова там. Играешь с проклятием над головой — и привыкаешь к его тяжести на шее, полагает Митч. Если они проиграют, думает он, будет легче. Вернуться в отель, куда-то холодное и безличное. Он сможет оставить поражение позади, позволить ему исчезнуть вместе с простынями завтра утром, когда его давно не будет. Оно не прилипнет к нему, не застрянет в воздухе, как в Торонто. В этом году, по крайней мере, Митч будет дышать немного легче, потому что, что бы ни случилось, у него есть ещё семь лет, гарантированных командой. Судьи объявляют начало буллитов, и Митч выталкивает каждую мысль о поражении из головы. Он закрывает глаза, думая об игре, которая всё ещё отдаётся в синяках на его рёбрах, бёдрах, бёдрах. Они проигрывали 3:1, голодные и отчаянные до середины второго периода, когда Джей Ти просто, блядь, всадил однотаймер с паса Вилли, и они вдвоём врезались в борт, синее счастье в море красного. А затем через пять минут Митч выдал причудливый разворот, который прервали на середине, но это не имело значения, потому что он уже слепо отправил центрирующий пас, и Остон был там, потому что Остон всегда там. Сирена прозвучала до того, как Митч успел назвать свой пас, и Остон врезался в него через секунду. Они удержали оборону в третьем периоде, затем в овертайме, и как бы ни закончилось, Митч гордится сегодняшней ночью. Остон идёт первым, выезжая на лёд, челюсть сжата, глаза тёмные. Он хитрит, подходит ближе и идёт на пятак, но это, блядь, Фредди в воротах, и он знает Остона лучше многих. Его ноги смыкаются, и шайба скользит по льду. Столи блокирует бросок, который летит в него, легко, отбивая шайбу шлемом. На другом конце льда его глаза — ледяные голубые точки, прикованные к шайбе, настраивающиеся на рев толпы. Вилли бросает. Фредди ловит шайбу, зажимая её под щитком. Толпа ревёт. Митч смотрит на Столи, на другом конце льда. Он выглядит так, будто смотрит сквозь стены арены, в небо. Он молниеносно реагирует на следующий бросок, выхватывая шайбу из воздуха перчаткой. А затем наступает очередь Митча. И это их последний шанс перед внезапной смертью. Он не может отступить, не может сбежать, не может отдать бросок тому, кто не испортил бы его в прошлый раз. Он встаёт, и Остон останавливает его, рукой на шлеме. Его глаза тёмные, решительные. Залитые адреналином и истощением. Митч хочет прижать большие пальцы к кругам, похожим на синяки, под ними, пока они не исчезнут. «Терпение, — шепчет Остон. — Это просто Фредди». «В этом и проблема, — бормочет Митч, жуя капу. Уголок рта Остона дёргается, и он притягивает Митча чуть ближе. «Да. И он хочет, чтобы ты нервничал, — говорит он. И он прав. Буллиты — это не чистое мастерство, не сложность броска или процент отражений, это чистые игры разума. — Потанцуй с ним, — говорит Остон, постукивая по шлему, будто это просто. Может, так и есть. Митч выходит на лёд, крутит клюшку в руках. Дышит, медленно и ровно. У него есть время. Гул толпы стихает до тишины. Он делает длинный круг, проезжая мимо Столи и кивая ему, затем набирает скорость к шайбе, и Митч чувствует, как улыбается, потому что он Митч, блядь, Марнер, и он будет с «Лифс» навсегда, и когда он закончит, под сводами будет висеть шестнадцатый номер, и его запомнят как одного из разрушителей проклятий, одного из великих. Его клюшка подхватывает шайбу, и он моргает. На секунду он снова в душе. Остон стоит на коленях под ним, кожа скользит по плитке, дыхание такое тёплое и близкое, что Митч чувствует его прикосновение к своему животу, бёдрам. Он моргает снова, и шайба перед ним, эта идеальная чёрная точка, скользящая по чистому белому льду. Поднимая взгляд, он наблюдает, как Фредди перестраивается, отказываясь поддаваться на провокацию и выходить из ворот. Хорошо. Тогда они сделают это так. Митч делает финт вправо, затем влево, затем снова вправо, не совсем понимая свою стратегию, приближаясь. Нет защитника, которого нужно обойти, нет эффектной работы ног, которую можно использовать как отвлечение. Митч почти жалеет, что она есть. Но это Фредди, и это игры разума. Он двигается так, будто целится в пятак, перенося вес вперёд, как обычно делает, когда бросает низко, так, как Фредди знает досконально на тренировках, а затем поднимает шайбу в последнюю секунду. Она переворачивается через себя, проходя мимо стыка между плечом и шеей Фредди, невидимого кармана, который так невозможно заблокировать с близкого расстояния. Она отскакивает от плеча Фредди, когда он дёргается, едва обманутый, но Митч уже проезжает мимо. На его ветру шайба падает в ворота, и они выходят в финал. Они идут в грёбаный финал Кубка Стэнли. Митч выводит их в грёбаный финал Кубка Стэнли. Часть его отказывается верить в это, этот инстинктивный спазм в животе, чтобы смириться с поражением, снова попытаться в следующем году, биться о кирпичную стену, которая, кажется, никогда не уступит. Но она уступила. Наконец-то уступила. Сирена поглощает его крик, хотя и ненамного. Это сырой, злой звук, который копился десятилетие, вырываясь из него без учёта того, как мышцы его спины сводит от усилия. Это больше, чем он сам, больше, чем здание, достаточно громко, чтобы достичь улиц Торонто, заглушая всех и всё, что когда-либо сомневалось в нём. Всё размыто. Море синего поглощает его, прижимая к стеклу, и в центре всего этого — Остон, глаза яркие и сияющие, кричащий «ВОТ КАК ДЕЛАЕТ МОЙ, БЛЯДЬ, МИТЧИ», и Митч цепляется за него, каждый вздох — невысказанное «твой». На нём руки со всех сторон, хлопают его, трясут его шлем, и он почти уверен, что Джей Ти навзрыд рыдает в плечо Митча, но единственное, что в фокусе, — это Остон, медвежьи объятия, в которые он заключает Митча, твёрдая масса его рук, закрывающая Митча от камер, чтобы он мог прижаться лицом к свитеру Остона и отпустить, дать волю нескольким слезам чистого облегчения. Раздевалка, блядь, безумная, шумная, играет музыка, и они все поют, обнимаются, стягивая экипировку. Все мокрые от воды и пота, под кожей гудит это абсолютное ощущение, подчёркнутое изнурительным фактом, что это ещё не конец. Что осталось ещё четыре игры, чтобы отдать им свои тела до последнего, и это четыре, если повезёт. А им никогда не везёт. Митч не хочет думать о везении. Не сейчас, не сегодня. Беруби хлопает их всех по плечам и оставляет их, потому что разбор игры может подождать до завтра, а подготовка к грёбаному финалу — нет, и Митчу нужно продолжать щипать себя, потому что это реально. Это происходит. Команда постепенно расходится, направляясь в душ, прежде чем отправиться разрывать Роли на куски. Город ненавидит их, это точно, но это не имеет значения. Ничто не имеет значения, потому что они сделали это. Они добились. Митч чувствует себя приклеенным к своему месту, возясь с дырами в своих штанах. Ночь кажется хрупкой, будто если он слишком возбудится, всё взорвётся и рухнет само на себя. Но он продолжает опираться на неё, и она держит. Через раздевалку Остон моргает на него, остальные ребята то появляются, то исчезают в душевых, прокладывая маршруты к каждому бару в округе и обсуждая, где им дадут бесплатные напитки. Они оба вдыхают этот момент, откидываясь назад, головами к стене, позволяя мышцам расслабиться. Ожидая. В раздевалке почти пусто к тому времени, как они оба встают. Вилли бродил обратно в раздевалку, и Остон бросил на него этот тихий, нечитаемый взгляд, и он собрал столько парней, сколько смог, полный решимости вытащить их с арены и напиться вместо этого. Митч бросает одежду в кучу и шагает под воду, вздыхая, когда горячая вода смывает грязь с его кожи. Душ рядом с ним включается. Остон касается плеча, намачивая волосы. Когда Митч открывает глаза, запрокинув голову, чтобы смыть хоть часть пота с волос, он замечает, что Остон смотрит на него, крошечная улыбка на лице. «Что?» — спрашивает Митч, смеясь. Остон отводит взгляд, вниз, к ногам, растирает руки по волосам. Капли воды стекают по его горлу, цепляясь за золото его цепочек. «Ничего. Я. Эм. Как ты себя чувствуешь?» Митч моргает на него. Щёки Остона красные, краснее, чем обычно после игры и в душе. «Типа, об игре, или?» — дразнит он, наблюдая, как рот Остона расплывается в широкой улыбке. «О чём угодно», — бормочет он, поворачиваясь, чтобы вода била по спине. Митч пинает его, нежно, дразня. «Хорошо, — говорит он просто. — Очень хорошо. И немного больно, но. Знаешь». Рефлекторно он кусает губу, затем морщится, когда она щиплет. Должно быть, прикусил её, когда его вбили в борт сегодня. Он видит, как взгляд Остона опускается к его рту. Митч внезапно осознаёт, что они оба очень голые, стоят очень близко, в открытой душевой, где кто угодно может войти и увидеть их. Они принимали душ вот так десятки раз, болтая, пока одеваются, но в глазах Остона есть эта решимость, которую Митч обычно видит только на льду. «Как ты себя чувствуешь? Типа, о чём угодно», — говорит он, и взгляд Остона становится голодным. Он двигается быстро, что не должно удивлять, у них обоих многомиллионные контракты, потому что они быстрые, но прикосновение его руки к бедру Митча обезоруживает. Остон прижимает Митча к холодной плитке, подходя вплотную. Улыбается, когда Митч рефлекторно вздрагивает. «Марнс, — говорит он низко и тихо. Даже под ярким светом раздевалки он выглядит мягким. «Да, Мэттс, — бормочет Митч, и пальцы, сжимающие его бедро, сжимаются сильнее. Остон наклоняется, просто так. И затем они целуются. Это не должно быть сюрпризом, что у них хорошо получается вместе. На льду, вне льда, у них всегда есть что-то электрическое. Магнетическое, возможно, то, как они всегда могут сойтись, как все их края совпадают. Это ничем не отличается, за исключением того, что это на порядок другое, рот Остона тёплый и мягкий, его руки сжимают Митча так, будто он боится, что они оба исчезнут, как только отпустят друг друга. Митч мычит в его рот, проводя рукой по его рёбрам, по широкой спине, впитывая мили кожи под своими пальцами. Остон первый отстраняется, пальцы запутаны в волосах на затылке Митча, потому что он отращивает их, пробует что-то новое. Он отводит взгляд, застенчивый и слишком милый, чтобы Митч мог с этим справиться сейчас или, наверное, вообще, и на самом деле, это даже не выбор. Митч бросается вперёд, целуя красное яблочко щеки Остона, смеясь, когда тот краснеет сильнее, уткнувшись лицом в изгиб ключицы Митча. Он отдыхает там секунду, и они просто дышат, грудь к груди. «Я чувствую, что будет некрасиво, если мы не пойдём с остальными ребятами», — бормочет Остон. Его усы щекочут шею Митча. «Ага, — вздыхает Митч, притягивая Остона в нормальные объятия. — Что, если мы, типа», — начинает он, и Остон поднимает голову, кивая. «Пойдём на немного и уйдём пораньше?» — заканчивает он, потому что он был постоянным местом в мозгу Митча последние десять лет, и, чёрт, им действительно потребовалось десятилетие, чтобы добраться сюда. Вместо того чтобы стать сентиментальным, потому что у них будет много времени для этого, Митч просто ухмыляется. «Звучит как план, — говорит он, покусывая внутреннюю сторону щеки. — Я хочу тебя всего для себя». Остон смеётся, ярко и громко, но в уголках его лица, которые никто, кроме Митча, никогда не мог прочитать, он тихо доволен и собственнически настроен. И они голые, в гостевой раздевалке «Харрикейнз», и вода в душевых остывает, и да, они только что вышли в финал, но в этот момент только они двое, прижатые к плитке, и Остон так яростно улыбается, что Митчу хочется спросить, не съел ли он солнце много лет назад в Скоттсдейле.