За спиной

— Ты ничего не скажешь? — Почему я должен что-то говорить? — Оскар с шумом выдыхает. — Что вообще, по-твоему, можно сказать? Ландо закатывает глаза: — Что угодно... блять, хоть что-нибудь? Роскошный зал полон людей самых разных профессий: предприниматели, спонсоры, модели, бизнесмены, чьи-то супруги, друзья, знакомые, пара-тройка контролируемых журналистов, несколько актеров и актрис. — Цирк. Я хочу домой, — Пиастри тянет руку за прозрачным роксом на столике. С другого конца зала к ним медленным шагом приближается потрясающе красивая женщина, каждое ее движение сопровождается шелестом объемного платья. — Мистер Норрис, мистер Пиастри, — она протягивает руку. Ландо осторожно касается ее ладони. — Я в восторге от... — Спасибо, — чересчур быстро говорит Оскар, чем самым провоцирует неловкую тишину: она смутилась, из-за его невольной грубости — будто она помешала. Навязалась. — Эй, Оска, не все живут на такой же скорости, что и ты, — Ландо сглаживает углы, с широкой улыбкой поворачиваясь к даме, — не будь грубым. Все начинается с этого: грубость, нервозность, откровенное хамство. Ландо знает, он готовится к этому, предвкушает, что будет дальше. Женщина тает, от того что за нее заступились: на лице появляются ямочки, она отводит взгляд. — Я просто хотела сказать, что восхищаюсь вашей смелостью и... настойчивостью. — Иногда молчаливого восторга издалека достаточно. Нет никакой необходимости соответствовать своим кумирам. — Пиастри фыркает. Ландо быстро хватает его за рукав, оттаскивает его подальше от людей: — Перестань. Немедленно. Обычно он тихо стоит за его спиной, не привлекая много внимания к своей скромной персоне. Дежурно улыбается, иногда, если повезет, шутит, он вообще-то не то чтобы душа компании, Оскару это не особо интересно. Что реально интересно Оскару Пиастри так это проталкивать этот огромный член в глотку, пока он не начнет давиться, сосать так, чтоб хер Ландо буквально болел, даже когда он будет ссать через неделю. А потом оседлать его. Но о таком не говорят, так что он, улыбаясь, молча стоит за его спиной. — Мы должны быть здесь, чтобы спонсоры проплатили твой новый шлем, красивую ливрею и прочую хуйню, — Ландо говорит тихо, чтобы их никто не услышал, из-за чего его голос становится ниже и более хриплым, чем обычно. Оскар закатывает глаза: — Они мне не нужны. — Он встает. — Заебало сидеть здесь с протянутой рукой и выпрашивать. — Оскар скалится. — Разве мой богатый, уверенный в себе парень не оплатит мой новый шлем, м? Ландо вздыхает. — Тебе придется попросить своего богатого и уверенного в себе парня. Может быть, несколько миллионов на твои шмотки найдется, — Ландо ухмыляется. — Поехали домой. Ландо смотрит на то, как уверенно двигается на выход Оскар. Так, будто он знает, что получит деньги на свой ебливый шлем уже завтра. Слава Богу, Ландо хватило ума купить небольшую квартиру и оформить ее на племянника — ну родственники и родственники, Господи, у кого только нет странных членов семьи, подумаешь большое дело. Отследить их, их маленькое безопасное тайное местечко теперь невозможно: найти Оскара Пиастри и Ландо Норриса в огромном мегаполисе, буквально, как найти иглу в стоге сена. Оскар в состоянии близком к истерике: пальцы дрожат, ему приходится возвращаться к пуговицам на рубашке дважды, дергает наглаженные брюки. — Не терпится? — он улыбается. — Так сильно хотелось, что не смог подождать пару часов? — Рот закрой. — Кто-то не в духе. Оскар шумно выдыхает: — Я же сказал: заткнись и займись делом. Ландо лишь единожды попытался деликатно спросить, почему так иногда бывает: это его характер, воспитание, не позволяющее вести себя, как сука, постоянно или, может быть, гормональный фон — с этой формулировкой он чертовски осторожен. Один раз он еле слышно выдавил из себя слово «цикл», так Оскар чуть не задушил его своими же руками. Ни за что в жизни пользоваться таким уязвимым состоянием Пиастри нельзя: он, блять, вернет любую колкость в троекратном размере, уж точно. — Оска, иди сюда. Оск. — Ландо протягивает руки вперед. — Подойди ко мне. Это иллюзорное главенство — Ландо знает. Он каждый день благодарен всем сложившимся в его пользу обстоятельствам за то, что он сегодня здесь. Может быть рядом с Оскаром. Смотреть на него. Касаться его. Брать его. Знать его большую-маленькую тайну. Господи Боже, ему срывает крышу от одного только этого факта. Ему позволено знать. У Оскара Пиастри нет члена. У Оскара Пиастри великолепная, мягкая, нежная, отзывчивая, чувствительная, восприимчивая киска. Сладкая. Блять, если бы он курил, сейчас было бы самое время. Долгие месяцы Ландо не знал. Странно знать это: никто не начинает разговор со слов «У меня между ног не то, что ты, вероятно, думал бы увидеть». Тем более Оскар. Однажды они выпили. Разговорились ни о чем. Ландо помнит, что тогда, кажется, у него закончились очередные контрактные публичные отношения, о которых Пиастри не знал самой главной, ключевой, определяющей детали и пришел его поддержать. Слово за слово, и они оказались там. За чертой. — Бля, я не смогу объяснить это... — просто сказал он, пожимая плечами, — невозможно словами передать то, чего ты никогда не чувствовал, Лан, это... слушай, ты не поймешь. Это желание быть... наполненным. Растянутым. Когда ты хочешь, чтобы в тебя вошло что-то твердое, горячее, живое, что-то что заставит твое тело растянуться, — он застонал, — принять в себя это. — Прикусил губу. — Это похоже на... блять, забей. У тебя такого не было. Это не объяснить. У Ландо не было. Никогда в жизни. Он слушал, открыв рот. Смотрел на то, как Оскар, очевидно, вспоминал пережитый когда-то опыт. — Почему? — Потому что это просто ахуенно, когда кто-то знает, как именно нужно тебя трахать: так хорошо, что ты чувствуешь только это, — он, кажется, покраснел, — когда ты чувствуешь, как что-то вколачивается, вбивается именно туда, где нужно. Это... не объяснить. Ладно заткнул его своим ртом. Позже — руками. И решил, что больше никогда не отпустит. Оскар однозначно дал понять: он не особенный. Никто не будет таскаться за Ландо Норрисом так, будто его член сделан из золота, и он уж точно не одержимая влюбленная фанатка, которая простит ему любую херню — мне просто хочется иногда ощущать себя наполненным, Лан, не думай, что ты король мира, если можешь мне это дать, не ты — кто-нибудь другой, или вообще одна из игрушек, которые я купил ещё в прошлом году — тот факт, что он трахает Оскара Пиастри не превращает Оскара в таскающуюся за ним девчонку или модель с контрактом или договором о неразглашении. Ему позволено быть рядом с Оскаром, видеть Оскара, даже, черт возьми, трахать Оскара, но это не означает, что он им владеет. Вообще-то, скорее наоборот. У Ландо во рту скапливается слюна от одной только этой мысли. Знать об Оскаре то, что не знают ни команда, кроме разве что, наверное, врача, подгребенного под таким договором о неразглашении, что самому Норрису и не снилось; ни бренды и компании, лицом и абмассадором которых Пиастри является; ни кто бы то ни было другой — это ценно. Как будто он посвящен в великую тайну, доступную только им. Разок они в шутку толкались в гараже и Норриса пронзила мысль: — Оска, как думаешь, если бы мы с тобой дрались по-настоящему, серьезно, кто бы победил? Пиастри наклонил голову: — Скорее всего, я. — Он фыркнул. Посмотрел на свои руки. — У тебя больше кулак и, я думаю, ты быстрее, маневреннее, понял, — он вскинул взгляд, — более ловкий, — вряд ли это должно было заставить что-то внизу живота натянуться, но это произошло, — но я сильнее. Скорее всего, я повалил бы тебя на землю и ты бы уже не смог встать. Блять, это очень горячо. Пиздец как. Потому что Оскар сильный: его широкая спина и руки гораздо больше, чем у самого Ландо. И, если бы он оказался под ним, Норрис бы не встал. Не смог бы выбраться, сто процентов. Оскар без проблем повалил бы его на землю. Но он позволяет уложить себя на лопатки. Сам. Добровольно. Ландо чувствует, как член начинает течь, практически плакать, тоскуя по чужой влажной дырке. Это не похоже ни на что, что он испытывал раньше, секс с Оскаром даже рядом не стоит с предыдущим опытом: неважно с женщинами или с мужчинами. Он не заглядывает ему в рот, не сосредоточен на ублажении Ландо, не делает весь процесс посвященным его эякуляции. Оскар наслаждается не меньше. И он хочет наслаждаться этим. Пусть даже Норрис — чемпион мира, в глазах Оскара это не делает его «особенным». Вообще-то, тот факт, что единственное, что Пиастри думает на этот счет: что он заберет у него этот ебучий титул, вырвет из его пальцев, что были в нем бесчисленное количество раз — это отдельный фетиш Ландо. Горло сжимается. Австралийская сука так горяча, что он может спустить в дорогие брендовые брюки. — Замечтался? — обнаженный Оскар удобнее устраивается на кровати: встает на колени у самого края, — Иди сюда. До Норриса запоздало доходит, что он не снял костюм. — Да похуй, Лан, — он улыбается. — Похуй. На негнущихся ногах Ландо подходит к постели. Оскар протягивает руки, чтобы расстегнуть ремень. Языком он касается члена сквозь ткань белья. Ландо сдержанно стонет. Блять. Иногда — «как будто у тебя не бывает дней, когда ты хочешь заняться сексом. Господи, не строй из себя святого, Лан, у всех такое бывает, разница просто в том, что я хочу, чтобы меня хорошенько натянули, только и всего» — Оскар ведет себя так. Это лучшие дни в его жизни. Когда Пиастри, не стесняясь, говорит: — Я хочу тебя внутри. Сейчас. Вкупе со всем остальным: с тем фактом, что он может переломать ему практически любую кость в теле, если захочет; забрать титул чемпиона мира Формулы-1; потратить все деньги, что есть на его счетах; это самое сексуальное, что Ландо слышал в своей жизни. Потому что после этих слов Оскар ему отдается, как блядь, которая только и делала, что скучала по его члену на протяжении месяцев. Эта потрясающая киска, мокрая, бархатная, стискивающая его, как какое-то сокровище, ему даже снилась. Однажды ему нужно было улететь на другой конец мира, выполнять пункты глупого рекламного контракта, из-за чего пришлось оставить Оскара одного в Великобритании. У Ландо Норриса случился его первый в жизни настоящий мокрый сон. Он кончил, вспоминая, как хорошо ощущались стиснутые бедра Оскара Пиастри, когда он кончал с его членом внутри. Норрис знает, что Оска касается его, только когда сам этого хочет. Поэтому каждое его прикосновение на вес золота. Он стонет. Оскар сжимает его сквозь ткань. — Сними. Пожалуйста, Оска. Он чувствует, как нежно белье сползает вниз. Пиастри опускает голову вниз, будто это самое желаемое действие в мире. Отсосать ему. Его голова скользит вверх-вниз, вверх-вниз, кажется, не испытывая ни грамма сопротивления или неудобств: Ландо пытается поймать ощущение скольжения по стенке горла, но теряется — Оскар заглатывает так, будто никогда в жизни не слышал о рвотном рефлексе. Блядь. Блять. На какое-то время Норрис выпадает из реальности: единственное, что кажется настоящим — тесный, мягкий, нежный мокрый рот, отсутствие какого-либо сопротивления, только жар-жар-жар со всех сторон, блядски грязное кл-кл-кл-кл, эхом отражающееся в ушах, ощущение слюны везде, где он все еще чувствует свое тело, и кончик чужого носа, упирающийся в лобковую кость. У Ландо закатываются глаза. Оскар любит делать минет. Он получает удовольствие, когда делает его. И, если уж он это начинает, он смакует каждую ебаную секунду. В конце концов, он никогда не был ханжой в сексе. — Блять... Оск... — шумный выдох, — ебать... Оска, я... — по телу проходит дрожь. — Блять... Его подводит к краю сама мысль о том, что это Оскар Пиастри. Ебать. Ландо запускает пальцы в отросшие волосы на макушке. Голова Оскара начинает двигаться быстрее. Вверх-вниз, вверх-вниз. Норрис неосознанно сжимает руку в кулак, натягивая пряди. Пиастри стонет, из-за чего вибрация из горла поднимается выше, заставляет головку дрожать внутри его глотки. Да чтоб тебя нахуй. — Я... Оска... Ландо позорно кончит, как девственник, прямо сейчас. Оскар, будто чувствуя это, отстраняется. Норрис тянет руку к его груди, наглаживая один из сосков. Пиастри ложится на диван. Все ещё опираясь одной рукой, он устраивается на боку, прогибаясь, из-за чего его задница по высоте практически равняется с плечом. Эта задница. Мягкая, упругая, объемная. Ебаный свет. Обхватывая второй ладонью член Ландо у основания, Оскар возвращается к попытке, видимо, проглотить этот хер до самого конца, так что Ландо приходится резко схватиться за его волосы снова. Он не может отвести глаз: из-за быстрых движений все его тело, весь корпус содрогается вместе с ним. Трясется. Дрожит. Просит прикосновения. Зад Оскара, его широкие сильные бедра, двигаются в такт с его головой и это зрелище выбивает землю из-под ног. То, как он просит. Ландо громко стонет. Рука нежно касается лица Оска — гладит по щеке, спускается ниже на напряженную челюсть, шею. Едва заметно гладит плечо. Наконец дрожащие пальцы добираются до мягкой кожи гораздо ниже. Первый неожиданный шлепок заставляет Оскара вскрикнуть — горло сжимается, он, кажется, только чудом не закашливается, а внезапное ощущение вибрации, дрожи, сопоставимой с зудом, заставляет Норриса выругаться себе под нос и стиснуть зубы. Какая же сука. Второй шлепок — Оскар дрожит, сбивается с ритма, закатывает глаза — Ландо тут же ладонью разглаживает место на бедре, прижимая пальцы с силой, заставляя бледную кожу покраснеть ещё сильнее. Слава Богу, Пиастри рукой пережимает его, иначе он точно уже кончил бы, вне всяких сомнений. Пальцы скатываются ниже, прослеживая каждый изгиб, излом, естественные ямки и впадинки, пока не оказываются в месте, о котором Ландо Норрис вспоминает с придыханием. У входа. Пиастри — Господи Боже — подмахивает ему, трясет так, будто это танец или что-то такое. Блять. Оскар приподнимает колено выше, открывая доступ, доверяя ему, пуская его туда. Пуская в свою киску. В свою блядскую дырку. Там мокро. Ландо даже не входит: пока ещё нет, только прижимает пальцы к телу, используя силу, чтобы трение сделало часть работы за него, и начинает водить ладонью по кругу. Оскар откровенно стонет, отпускает его изо рта и роняет голову. Она такая мягкая, такая отзывчивая, она буквально просит, чтобы он вошел — нежные складки, теплые, ощутимые под пальцами половые губы — немного опухшие, какими они всегда бывают, когда Оскару нравится — ощущаются бархатными под его пальцами. Пиастри широко открывает рот, жмурится. Ему так хорошо, что он может заплакать, потому что его киска — это, блять, восьмое чудо света. Она такая красивая, такая приятная на ощупь. Блять. Ландо осторожно толкает приподнятое колено, заставляя Оскара, опирающегося на руки за спиной, сесть на задницу. Его голова запрокидывается назад. Между его широко разведенных ног манит, просит внимания, просит, чтобы к ней, наконец, прикоснулись по-настоящему. Ландо, одной рукой все ещё поддерживая голову Оскара, второй скользит вниз по телу. Два его пальца — самых длинных и толстых: средний и безымянный — медленно двигаются к трепещущему входу. Указательный вместе с мизинцем остаются снаружи, наряду с упершимся в лобок большим, удерживают елозящего по постели Пиастри. На секунду Оскар приподнимает голову, чтобы увидеть место, где они соединяются, посмотреть, как красиво выглядит то, что он чувствует, но тут же запрокидывает ее обратно: кадык на шее дергается вверх-вниз. Ландо даже не входит. Оставаясь пальцами внутри, он двигает ими, не доставая: чувствуя, как эластичная нежнейшая поверхность обхватывает его, сжимает; будто пытается погладить или проглотить, как эта мягкость не хочет его опускать, держит его там, на месте. Единственное, о чем он думает — как сильно ему хочется облизнуть руку. Попробовать на вкус то, чего он касается. Что Оскар ему подарил. Оскар неприкрыто стонет: — Блять, Лан... блять, я... ох, блять... Лан, я... сильнее — ноги дрожат. Мышцы бедер напрягаются. — Блять... сильнее... Норрис дергает руку назад. Комнату разрезает хлюпающий звук. Он размашисто вталкивает пальцы обратно. — Блять, я... Через пару движений Пиастри, чудом не завалившийся назад, рукой отталкивает чужую мокрую ладонь назад и резким движением прижимает собственные пальцы выше, чем место, где Ландо только что ласкал его. Оскар прижимается всеми четырьмя к клитору, начинает вращать кисть то в судорожном хаотичном движении влево-вправо, то по кругу, вздрагивая. Ноги вытягиваются, бедра напрягаются. Он стонет, растворяясь в оргазме. Ландо смотрит, как завороженный. Он никогда не видел ничего более красивого, чем кончающий Оскар. Не стесняющийся Оскар. Оскар, который проявляет себя по полной: со звуками, стонами, иногда хныканьем. Он не жалеет, что все произошло именно так: после оргазма проникновение — чрезмерная сверхстимуляция, так что Ландо просто оставляет Пиастри время пережить все, что его тело ему дает, зная, что оргазм у Оскара и состояние после у него гораздо дольше, чем у самого Норриса. Ничего страшного. Самое красивое он уже увидел. Самого главного он уже коснулся. Оскар бормочет, не открывая глаз: — Лан... — он сглатывает. — Лан, кончи на меня пожалуйста... я хочу... Его конечности лежат плетьми на кровати, сам говорит так тихо, что, не прислушивайся Ландо, он бы пропустил. И все равно он продолжает говорить: — На меня. Мне это нужно. Норрис обхватывает себя рукой, надрачивая: — Ты такой красивый, Оск. Боже, блять, ты такой красивый. Пиастри улыбается. Ландо кончает меньше, чем через пару минут.