Целься в сердце

Я терпел их две недели. Терпел гадкие слова, придирки, плевки в спину. Кулаки уже адски чесались, но, как там говорила матушка? «Не начинай драку первым». Я смогу вытерпеть. Смог тогда — смогу и сейчас. Пока дальше подколов дело не заходило. Но я слишком хорошо понимал, что всё может измениться в любой момент. Мне страшно даже это представить. Я всегда обдумывал все варианты. Да даже этот чёртов год я продумал от «а» до «я»! Но мне всё равно страшно. Он даже не смотрит в мою сторону, а у меня уже сводит челюсть. Непонятно с чего. Я же не боюсь его. Я же решил не бояться. Он тут самый сильный, смелый. Гений, миллиардер, плейбой, филантроп и всё в таком духе. А ещё его суженая-ряженая — моя соседка по парте. Хотя насчёт того, что они мутят, я глубоко сомневаюсь, ибо помимо неё он обнимается ещё как минимум с пятью! Я искренне не понимаю, почему его блондиночка, тире «не подружка», так ко мне прилипла с попытками завести дружбу. Ещё летом решил ни с кем не связываться. Это бесполезно, энергозатратно и в целом не то, чего мне хочется. Приятно, конечно, кому-то высказаться, поболтать, просто сидеть в тишине, наслаждаясь обществом друг друга. Но единственное «но» сидит глубоко внутри, и я не собираюсь из-за него вновь оказаться в кресле психиатра. Звонок с алгебры. Почти весь урок проспал, ибо все темы изучил ещё летом. А другая половина класса проспала, потому что учёба явно не для их золотых жоп. Математичке, кажется, вообще фиолетово. Она как вещала материал так, будто вот-вот познакомится с богом, так и продолжила вещать. К загаженным партам я вроде как привык — хотя бы хожу намывать руки чуть реже, раз в две перемены. А ещё понял, почему каждый второй здесь курильщик до мозга костей. Вынести весь бред, что говорят бабки, которые уже в десятый раз берут два понедельника в долг, на трезвую голову невозможно. Единственные, кто здесь пытается хоть что-то вложить в головы местного дурья, — информатик с физичкой. Сейчас как раз информатика. Ещё один урок, на котором единственное, что мне светит, — это крепкий сон. Опять же, весь материал был изучен вдоль и поперёк. Я приземляюсь на подоконник около кабинета — до звонка мужик никого не впускал, трясся за своё оборудование. Уже натягиваю наушники, собираясь уйти в свои грёзы на следующие двадцать минут, но у окружающих меня людей явно иные планы. Ева — та самая блондинка — упирается бедром в свободную часть подоконника и хлопает меня по плечу, думая, что я её не замечаю. Со скрипом подавляю желание отодвинуться и влепить ей по руке. Всё, что я понял о ней за эти две недели, так это то, что она похожа на солнце. Яркое, знойное и навязчивое. Стоило ей появиться рядом — хотелось зажмуриться. — Рома! — размышляя, не замечаю, как она уже секунды две зовёт меня. Я наконец поворачиваю голову в её сторону. — Ты помер, что ли? Это... нам англичанка сказала проект вместе делать. Я тебе ещё вчера в ВК написала, но ты не ответил. Ты когда свободен? Тон у неё был такой, будто мы дружим с пелёнок. Почему? А главное — зачем? — Я сам сделаю, — вскидываю руку, пытаясь от неё отмахнуться. — Блин, ну не вредничай, это командный проект, — не думала, что когда-нибудь мне придётся уговаривать человека на лёгкодоступную оценку. — Когда ты свободен? Солнце не перестанет светить, пока все не сдохнут от жары. Конечно. — Я же сказал: сам. Тебе оценка, мне одиночество. Все счастливы. — Слушай, я, конечно, понимаю, что ты тут в добровольном изгнании и строишь из себя монаха, но это просто проект. Я не кусаюсь. — Зато я кусаюсь. Она прыскает. — Запишу в анкету. «Хобби: кусаться и спать». Я давлю в себе смешок. Надо иметь ого-го какой каблук, чтобы стоять и ржать с парнем, которому весь класс уже косточки перемыл. — Допустим. После уроков нормально? — Да, замечательно! Я тебе напишу! Она тут же упрыгивает в правое крыло, а я возвращаюсь к телефону и наушникам. Оставшуюся часть уроков мне то и дело подсовывали олимпиады, а я вынужденно сидел над ними. Не так сложно, на самом деле. Зато ко мне не лезут с опросами и прочим. Одни плюсы. После пятого, последнего, урока я почти забываю о договорённости и тут же вспоминаю, когда Ева подлетает ко мне, тряся копной светлых волос, и хватает за руку, разворачивая на сто восемьдесят градусов. Голубые глаза смотрят на меня как на кота, нашкодившего на диван. В горле застревает смешок. — Ходи помедленнее! — она пару секунд тратит, пытаясь привести дыхание в норму. Выпрямляется, проводит рукой по волосам и возвращает свой мило-агрессивный взгляд на меня. — Библиотека в другой стороне. Ева без спроса тянет меня за рукав к лестнице в противоположном крыле, а я тяжело вздыхаю и следую за её маленькой фигурой. Библиотека здесь куда лучше, чем я ожидал. Пусть и крохотная, но места достаточно для компании из шестерых человек. У окна стоит столик, который мы и занимаем. Его закрывают два книжных стеллажа, так что ни библиотекарша — женщина лет пятидесяти с чёрными крашеными волосами и огромной родинкой над верхней губой, этакая Мэрилин Монро, — ни кто-либо, заходящий в библиотеку, нас не видят. На удивление, она оказывается не такой безнадёжно тупой, как я предполагал.  Мы распределяем задачи: Ева занимается оформлением презентации, а я ищу информацию. Тема — одно историческое событие Великобритании. Легкотня. Когда я заканчиваю, позволяю ей вернуться за компьютер, а сам двигаю стул ближе к окну. На улице ещё не так темно, но солнце уже стремится к горизонту. Надеюсь, не придётся идти домой по темноте. Не зная, чем занять взгляд и руки, начинаю рассматривать блондинку. Ещё в первый день я подметил, что у неё очень опрятная внешность. Она не вписывается в этот сброд юных алкоголиков. Что она вообще нашла в них? Тем более в Никите? У неё достаточно мягкие черты лица — как таковых скул нет, но линия челюсти, будто кем-то предварительно сглаженная, всё равно очень выразительная; губы пухлые, нос круглый, с лёгкой, почти незаметной горбинкой. Действительно, ангелок. Но что-то в ней заставляет невольно сомневаться в её невинности. Ладно. Не моё дело. Ещё через полчаса мы наконец заканчиваем. — На твоём фоне я чувствую себя безмерно тупой, — Ева усмехается, поднимаясь со стула, и лениво потягивается, отчего коричневое худи приподнимается, оголяя часть худого живота с аккуратным пирсингом. — Почему чувствуешь? — усмехаюсь я, приподнимая бровь. — Ой, иди ты. Зануда, — она прыскает, показывая мне язык. — Я? Я тут всю работу за тебя сделал, между прочим, — театрально складываю руки на груди и задираю подбородок. — Спасибо, дорогой зануда! — она снова хихикает, убирая ноутбук в рюкзак, весь увешанный значками. Я собираюсь следом, и мы выходим из библиотеки. Лучше бы там и остались. Поселились, я не знаю. Прямо на выходе нас встречает прекрасный, чудный, великолепный Никита. Да почему же ты постоянно рядом, а? — О, ну надо же, — его прокуренный голос скребёт по ушам, и я не кривлюсь лишь потому, что адски хочу спать и есть. Дорогой, съебись, пожалуйста. — Никит, не начинай. Пожалуйста, — Ева тут же оказывается между нами, глядя на гопника снизу вверх. — Да я вроде не начинаю. Просто думал, что он по членам, — он переводит взгляд на меня, хмуря брови. Уголки его губ поднимаются в голодной ухмылке — такой же, как тогда в туалете. Нет. Нет, пошёл нахуй. Съеби. Не заходи за ту черту, куда уже успел забраться. Я ведь не выдержу. — Забавно. А я думал, что в твоей черепной коробке всё же что-то есть, — внешне я никак не реагирую на его слова, но сердце сжимается при каждом его блядском вздохе. — Тебя так и не научили следить за языком? — его тон становится ещё агрессивнее, и я вижу, как сжимаются его кулаки. — Никита! — она повышает голос, пытаясь отпихнуть его рукой. Он даже не пытается быть культурным и одним движением отталкивает её в сторону, подходя ко мне. — Никит, серьёзно, отстань. Мы в библиотеку шли по делу. Он даже не посмотрел на неё. Облизнул нижнюю губу и окинул меня настолько мерзким взглядом, насколько это вообще возможно. — Да я и не спорю. Просто удивляюсь, что некоторые у нас вдруг стали очень общительными. Вдох. Медленный выдох. Ногти впиваются в ладони. — Отойди, — понижаю я голос. — А то что? — мурлычет он, упиваясь моей подавленной агрессией. Я словно стою перед ним абсолютно голым и сам показываю, куда ударить, чтобы было больно. Он смотрит прямо в душу, выковыривая именно те раны, которые ещё не зажили. — Погавкаешь на меня? Ну давай же, щенок. Последнее слово он произносит с таким омерзением, что я почти верю в собственную ничтожность и прогибаюсь под его «величие». Сам не замечаю, как рука срывается вперёд. Сухой хлопок. Голова Никиты дёргается в сторону. Ева хочет что-то сказать, но лишь вжимается в стену, прикрывая рот рукой, и мотает головой. Обещал же не ввязываться в драку первым. Обещал же, блять. Теперь это чучело не отстанет от меня. Это понятно по его почти дикому взгляду, которым он накрывает меня, когда выпрямляется. Пальцы впиваются в шею. Воздух исчезает. Мир резко дёргается вперёд. Колено врезается в живот. Тело тут же прожигает жгучая боль, и в себя я прихожу уже на коленях посреди пустого коридора. Просто, блять, пиздец. Что я там хотел? Спокойной жизни? Мечтай, придурок. Надо было хотя бы научиться держать себя в руках.