Певец и актёр.

Вместо взгляда в глаза только звуки голоса,

Часовые пояса, взлётные полосы.

Друг к другу тянутся сердца, как два разных полюса.

Даже сиамским близнецам легче быть порознь.

Noize MC — Певец и актриса

***

Очередной пятичасовой концерт подошёл к концу.

      Усталость давила на плечи так же как и гул, стоящий в ушах после рёва публики.       Даже мнимое одиночество в его платной и отдельной гримёрке не давало той тишины, которую хотелось бы услышать после тысячи криков разных голосов. Картонные стены тупо не позволяли этого, просто создавая визуальную коробку, отделяющую его от внешнего мира, но не выполняя желаемой функции. И именно поэтому приходилось лишь мечтать о ней, ведь звезда этого вечера так или иначе нуждалась в простом отдыхе и той же тишине.       На самом деле покоя здесь тоже было не много. Организаторы, которые даже после окончания концерта заходили стабильно раз в пять минут, уточняя будет ли фан встреча, могут ли фанаты передавать подарки в руки, а не здоровенным секьюрити, которые навевали ужаса.       Ну конечно, если бы их тут не было, его бы уже на нитки разнесли и всё тут вместе взятое, принадлежащие ему.       Но терпеть эту беготню, сопровождающуюся хлопками осточертелой хлипенькой двери ему надоело.       В очередной раз зашедший мужчина, что уточнил, когда именитый Riff God собирается покинуть площадку, был чётко и по делу послан на всем известные места. В мягкой форме, конечно же.       — Рон, дайте мне передышку в пол часа. Я понимаю время, бюджет, все дела, но я тоже человек и хочу отдохнуть, — шипя сквозь зубы, выпалил он и не дожидаясь ответа, продолжил. — И скажи своим, чтобы не заходили ко мне, пока я не выйду. Мне нужно по телефону поговорить.       Рускоговорящий сотрудник лишь судорожно закивал, боясь гнева от звезды. Да и тем более, ему-то не знать, с кем будет говорить светловолосый певец.       А Илья, получивший долгожданное одиночество, удовлетворительно выдохнул.       Ждать чуда или прочего он не стал. Вместе с хлопком скрипучей двери характерно зашуршала дорогая кожаная обшивка диванчика, возвращая привычную форму коже. Он подлетел к туалетному столику незамедлительно, и среди гримёрных штучек, название половины которых он даже не знал и честно говоря знать не хотел, в глаза бросился телефон.       Айфон последней модели оказался в руках так резко, будто он отрывал его от лакированного дерева с особым усердием. Судорожно смахивая все полученные за это время детокса уведомления, он сразу зашёл в инстаграмм.       Там, в одном единственном закреплённом чате висело несколько непрочитанных уведомлений, которые он естественно прочитал. Милый, позвони как закончишь. Я сейчас на съемках. Нас тут таскают только так. Я дубль в десять секунд тридцать раз переснимал. Им, видете ли, не нравилось как у меня волос лежит.       Сообщения были отправлены примерно около часа назад, а учитывая их разные часовые пояса, то у писавшего ему всего около семи вечера. Ну и что, что у него два ночи, это его волновало уже меньше всего.       — Надеюсь не помешаю... — пробормотал он себе под нос и нажал на значок звонка, тут же получая гудки в ожидании ответа.       В этот момент ему больше ничего не нужно было. Не огромного гонорара, который он получит за этот концерт, не популярности, из-за которой даже за дверью было слышно, как фанаты голосят его имя, требуя чтобы он вышел, да ему даже этих всех удобств и благ человечества не нужно было, лишь бы сейчас был рядом тот, кто должен был ответить.       Прошло три секунды, за которые он успел подумать о том, как сильно влюблен, и ещё спустя три такие же он оказался на том диванчике, на котором сидел до.       Где-то на десятой секунде, которые он и не начинал считать, телефон глухо завибрировал, а начавшийся гудок был прерван.       — Алло?       Послышалось шуршание и нежный тембр из динамика, после чего на лице Ильи появилась улыбка, что была готова озарять всю планету.       Он посмотрел на псише, стоящее в углу и отражающее его улыбающуюся довольную морду. Ему захотелось сравнить себя с солнцем, которое все так любят и которым восхищаются как Богом. Но нет. Илья сразу же отдёрнул себя от таких мыслей.       Солнце в этой жизни было одно. Единственное и не повторимое. Его солнце.       И это самое солнце сейчас дышало ему в трубку в ожидании ответа.       — Петенька, привет, как ты? Всё ещё на съемках? Не отвлекаю? — ответил он, когда начал осознавать, что натурально игнорирует возлюбленного добрые пятнадцать секунд.       — Илюш, ну ты чего, — то ли смущенно, то ли с некой ленцой начал говорить парень в трубке. — Ты никогда меня не отвлечёшь.       Уже на этих словах ему захотелось воспарить к небесам. Или вознестись. Не имеет значения, просто хотелось вновь послушать это обращение этим голосом и тоном. Безумно приятно, да и в особой степени возбуждающе. Но не в интимном плане.       Его будто пробило зарядом энергии, или тока, он сам до конца не понял. Причём таким мощным, что до этого накатившая усталость казалась невообразимой глупостью, потому что он прямо сейчас готов был пробежать марафон и не вздохнуть даже лишний раз. Так сильно было приятно и хорошо.       Так сильно он любил.       — Ради тебя я готов любой кадр переснимать, — послышалось продолжение фразы, и настолько точного и правдивого утверждения по ощущениям он никогда в жизни не говорил.       Ведь именно сейчас они снимали очередной кадр, и именно только по его указанию всё прервали и вручили Петру его телефон, лежащий прямо на режиссёрскои столе. Это требование было даже прописано в его контракте, чтобы при любом звонке он мог ответить, поэтому возражений как таковых не последовало, и дабы не потерять время, гримёры поправляли макияж актёров, а постановщики звук со светом. Каждый из присутствующих старался не обращать внимание на то, с какой любовью и обожанием сейчас разговаривала звезда Нью-Йорка, причём на русском языке.       А Илья на эти слова лишь расплылся лужей, скатываясь по кожаной обивке чуть ниже. И никакой дискомфорт из-за трущейся мокрой от пота кожи о кожу на которой он сидел его не смущал и не беспокоил в целом, ведь было кое-что явно важнее. Точнее кое-кто, кто сейчас кинул беглую фразу на английском одной из девушек, которая усыпала его лицо пудрой.       — Ну а у тебя там как дела? — сразу же переключился Пётр на русский, желая так или иначе оживить абонента. Ему даже к гадалке ходить не надо, он и без этого прекрасно знал, что Илья сейчас слушает его голос как божественные наставления и внимает каждый звук. Плохое однако сравнение, но тем неменее выглядило именно так. Будто дзен ловил и уходил в себя, сосредоточиваясь лишь на одном человеке.       Если говорить откровенно, то он считал, что его партнёр чуть-чуть, совсем капельку, похож на одержимого.       Илья слушал его голосовые как подкасты, в не зависимости от их контекста и продолжительности. Писал каждый раз когда только мог, и иногда это даже выходила за рамки приличия в некотором обществе, но в большенстве случаев ему было глубоко плевать.       Петя важнее. Петя нужнее.       — Да как всегда. Фанаты кричат, организаторы дрочат только так, а я лишь мечтаю о тебе. Даже текст песни одной забыл, представляешь? На сколько ты кружешь мне голову, — с тоном, похожим на флиртующий, заговорил Малинин, пока крутил в пальце прядь своих коротких волос, стараясь остаться в рассудке, а не уплыть в стратосферу от кайфа, получаемого лишь благодаря разговору.       — Опять ты романтика включил, Лис, — фыркнул парень в трубке, когда на фоне зазвучал строгий голос мужчины, что требовал прекращения разговора. И плевать, что они даже минуты толком не говорили, работа есть работа, даже с контрактами. — Ладно, родной, я примерно через час или два освобожусь. Если что, позвоню. А ты пока иди дальше публику удовлетворяй, и спать ложись как можно быстрее, у тебя уже поздно.       — Ну Пееть... — чуть по ребячески протянул парень, желая продлить разговор хоть немного дольше.       — Ну-ка не ёрничай. Я тоже хочу поговорить, любимый, но работа есть работа. Потерпи ещё недельку другую, и встретимся.       Из уст Ильи на это лишь донёсся недовольный протяжный полу вздох полу стон в перемешку с расстроенным недовольным мычанием.       — Давай, Илюш, я очень скучаю и люблю. Целую, пока.       Малинин честно не хотел прощаться. Ему было плевать на всех людей, что его сейчас ждали в зале, и больше плевать на тех, кто окружал Петю. Но увы, в их паре ответственным был именно старший, а ругаться, хоть они этого уже давно не делали, с ним и его принципами он не собирался.       Поэтому переборов все недовольства кипящие внутри, он с тяжёлым вздохом ответил, мечтая вместо слов получить настоящий поцелуй.       — Люблю тебя, Петь...       Но ответа не последовало, только звонкий чмок на том конце трубки и последующий сброшенный вызов.

***

      Мысли и зрение обволакивала дымка алкоголя, выпитого за этот вечер. Не так много, чтобы он в стельку лежал под барной стойкой или дрался с кем-то за неправильно услышанное слово. Просто лёгкое опьянение, кружащее голову и сбрасывающее привычную маску серьёзной рок-звезды.       Пока вокруг него сидели знакомые музыканты, галдящие о своём, он постепенно уплывал в воспоминания своей ещё подростковой любви, которая приследовала его по сей день.       Театральный Санкт-Петербурга, где они познакомились, скрывал их влюблённые взгляды и поцелуи во всех возможных углах и закутках, не имеющих камер.       Тогда они ещё не знали что их ждёт, как всё будет дальше и смогут ли они быть вместе.       Как оказалось — нет.       Увы, менталитет страны в которой они проживали свою лучшую жизнь, так считали оба лишь из-за встречи друг с другом, не давал им возможности публично заявлять о себе. Но скрываться они не собирались на зло всем и вся.       Поэтому когда карьеры обоих имели какой-никакой фундамент, они собрали все вещи и уехали в далёкую свободную Америку. И ни разу не пожалели.       Как только альбомы Ильи стали набирать огромные прослушивания, а внешность Петра привлекла знаменитого режиссёра, об их отношениях свистели из каждого чайника. Кто-то восхищался, кто-то откровенно осуждал, но как же им было плевать.       Малинин умудрялся писать любовные треки Пете, хотя стиль его песен в большем случае имел только металл и рок. А Гуменник в это время пел о своей огромной любви к парню во всех репортажах и прочих видеозаписях, на которых у него брали интервью.       Их любовь прошла и огонь, и воду, и медные трубы. Молодёжь откровенно восхищалась и слагала оды о их любви, которая с каждым днём только крепчает и крепчает буквально у них на глазах. Каждый мечтал почувствовать именно то, что показывают эти парни.       У них было что-то большее чем любовь. Может, именно это называют соулмейтами?       От мыслей о Пете на душе стало тепло. Где-то там, на одном из континентов сейчас так же как и Илья Петя в своём сердце грел и лелеял огромные пылающие чувства.       Но в след за теплом пришло раздражение. Не на возлюбленного, нет, не в коем случае. На расстояние, на их забитые тупые никому не нужные графики, что разделяли их абсолютно и бесповоротно.       Пока он сегодня в очередной раз, на очередном концерте из тура, тряс своей мокрой шевелюрой перед толпой фанатов, срывая голос в микрофон, Пётр лежал под софитами в дешёвом, специально выкупленном для съемок павильоне, пока трое статистов имитировали с ним жёсткую сцену по принуждению.       Режиссёр, имени которого Илья с самого начала не запомнил, лениво командовал: «Стон громче, глаза закати, работай тазом». Его Пётр же послушно глотал воздух, выгибал спину, изображал страсть, а между дублями просил ассистента подать телефон.       При каждой чёртовой возможности между его перелётами и концертами Пётр звонил Илье. Лишь бы просто поговорить, получить ту долю внимания от любимого человека, и так же желая подарить того же.       — Котёнок, ты как? — шептал он, пока гримёр поправлял ему тональник на ключицах. Это было не обязательно, но после криков о пощаде и наиграных рыданий горло чертовски саднило, и напрягать его очень не хотелось даже для простого лишнего слова. Но ради него он был готов на всё что угодно и ещё больше.       — Никак, Петь, — хрипел Илья в трубку откуда-то из Японии. — Пашу как проклятый. Скучаю до дрожи. Уже представляю как через неделю буду млеть в твоих объятьях. У нас же всё в силе?       — Да, я уже забронировал тот домик в Чикаго. Но меня ждёт ещё три смены. Борис озверел, говорит, мне не хватает "животной подачи". — Пётр горько усмехнулся, вспоминая как же хорошо рядом с Ильёй. От его слов даже где-то в груди кольнуло, заставляя мечтать ещё больше о долгожданной встрече. — Зато я теперь знаю, как выглядят потолки в пяти разных локациях, пока меня имеют по сценарию. Под небом оказывается самое противное, меня муравьи всего искусали.       Илья же лишь глухо посмеялся в тишине своего номера, уже готовый к к грядущей встрече в клубе. Он ничего не ответил, да этого и не требовалось, ведь даже такой маленький диалог оживил в нём что-то трепещущее.

И как бы злые языки их пару не поносили, у них была невиданной силы любовь. Это было красиво.

      Пока многие и представить себе не могли, чтобы их половинка могла сниматься в подобных сценах, где участвовал Пётр, Илья по мнению людей пропускал этот факт мимо ушей.       СМИ голосили, что не может быть у них настоящей любви, что это постанова и конкретная фальш. Только вот они никогда не видели их телефонных разговоров между дублей.       Ведь пока Петру поправляли очередной грим побоев, а Илья старался не уснуть в номере очередного захудалого отеля, они говорили удивительно нежные вещи. Всему их окружению казалось, что нет более любящих людей. Потому что каждый их друг знал, сколько Илья посвещал Петру невыпущенных песен и стихов, отправляя каждый ему в соцсетях с подписью «Единственному Любимому».       И сколько раз Петру приходилось долго не отвечать на эти сообщения, лишь мысленно извиняясь перед возлюбленным, потому что по сценарию ему сейчас нужно молить о пощаде и просить чтобы его не трогали, а не строчить ответное «Люблю».       И тем не менее, это прекрасный союз двух влюбленных сердец.       От воспоминаний о прошедшем дне его отвлекла какая-то девчонка, что "нечаяно" присела к рок-звезде и теперь наигранно смущенно просила у него автограф.       А дальше что было он помнил смутно.       Лишь на утро, проснувшись от головной боли он вообще не ориентировался в пространстве. С закрытыми глазами это конечно было понятно, но когда он их открыл яснее не стало.       Белый потолок. Натяжной. Значит в отеле. Уже хорошо.       Двигаться не хотелось от слова совсем. Максимум, так это чуть-чуть повернуть голову в сторону окна, за которым светило яркое солнце, дававшее понять, что уже далеко за полдень.       Первое, что он вспомнил, это то, как Марк, басист его группы, притащил какой-то ядрёный алкоголь. Как его торкнуло почти сразу. Помнил как эта девчонка, что почему-то сидела всё время рядом, что-то попросила и он чиркнул на её листочке сам не понял что именно.       Дальше воспоминания уплывают до момента, как уже Макс, гитарист группы, откровенно тащил его на себе, а он ныл о том, как скучает по Пете и одновременно хвастался, что совсем скоро уже прилетит в родную Америку, где увидется с ним.       И дальше моменты вчерашнего дня обрываются на том, как он ловил верталётики на своей кровати в отеле, в то время как Макс разговаривал с какой-то девушкой. Он тогда даже пьяный в доску подумал, мол, кто-то из персонала, и беззаботно заснул.       — Какой пизде... — простонал он от головной боли, из-за которой клялся себе, что больше капли в рот не возьмёт и вообще готов оторвать себе голову, на столько было херово. Но фраза была прервана, как только он почувствовал шевеление рядом и худенькую женскую руку, которая наглым образом легла ему на торс.       Забивая огромный болт на уже казалось бы не такую сильную боль, он резко сел, тем самым скидывая с себя чужое тело и заставляя проснуться рядом лежащую.       Да, это была она. Та, что была в клубе.       Он заморгал, сначала из-за того, что линзы высохли, а потом из-за того что старался внушить себе, мол, кажется просто это всё.       Нет. Не кажется.       — Hey, Ilya, what are you doing? — спросила она нежным и вкрадчивым голоском, от чего названного начало тошнить. И он отчётливо понимал, что это однозначно не из-за выпитого.       Ему стало противно от себя. От картины, появившейся перед глазами, да в целом от этого противного, откровенно соблазняющего женского голоса.       — Ты что нахуй тут забыла?! — в голос заорал он, подлетая с постели и одновременно путаясь ногами в простыне, которую за ночь он успел скомкал.       — What? — уже не понимающе начала говорить она, строя из себя невинность. — Don't you remember what happened between us?, — обиженно продолжила она, прикрывая остатками одеяла свою оголённую грудь.       — Нихуя между нами не было, — ответил он, судорожно понимая, что стоит сейчас в одних трусах и беглым взглядом не может понять где его вещи. Хотя его разум был сконцентрирован на другом, а именно на собственной установке, что измена — это слабость и мерзость, прощения за которое никто не достоен. — Съебалась нахуй отсюда, я без понятия кто ты! — не менее громко продолжил вопить светловолосый, готовый уже разрыдаться от случившегося абсурда. Он ведь не мог изменить Пете. Не мог же?       — I don't understand what you're saying... — пролепетала та, в надежде, что её сейчас не выгонят и её план сработает.       — You got the fuck out of here. If you tell anyone, I'll kill you, — чуть ли не прорычал он, кидая в незнакомку лифчик, валяющиеся под ногами. Сам же он сразу скрылся за дверь ванной, не дожидаясь реакции.       Выдохнуть же он смог лишь тогда, когда послышался щелчок закрывающейся двери. А до этого момента он стоял, прислонившись лбом в кафель стены и соображая, как он так проебался.       Сделав первый вдох, для него он показался сразу же и линчеванием. Осознание, что это не сон, было беспощадным как и ледяной душ, что он выкрутил на максимум, оказавшись внутри кабинки.       Думаю каждый понимает, какие мысли и боль испытывает человек, любящий по настоящему искренне и теперь начинающий сомневаться в своих чувствах. Он возненавидел себя.       Каким уродом нужно быть, чтобы изменить так глупо, да ещё и не помнить, что у него что-то с кем-то было. Долбаёб, как можно было напиться в хлам.       Последующие двадцать минут прошли с мыслями только в таком ключе, ну а ещё с вехоткой, которой он тёр всё своё тело, в невероятном желании смыть любой возможный след той девки с себя.       Как он одевался и старался найти признаки бурной ночи рассказывать наверное не стоит. Только отмечу, что плакать он себе не давал. Поставил мысленную грань, что если не прольёт слёз, значит не признаёт факта своей измены.       Но когда на часах уже было два часа дня, он понял, что всё таки стоит поговорить с возлюбленным. Может, станет легче.       Хотя куда уж там. Если и станет, то только когда Петя поймёт что выше этого всего и бросит его. Но делать нечего, поэтому в следующий момент Илья уже нашёл себя лежащим на той самой кровати, где он обнаружил себя с девушкой, и которую он успел ещё в самом начале заправить.       В этот раз Петя брал трубку дольше. Но упёртость Малинина была его самой яркой чертой, и поэтому он всё-таки дождался ответа, но только раз на шестой.       — Илюш, что такое? Что-то срочное? Извини что не отвечал так долго, просто костюмы мерил, сейчас наконец на макияж перешли, — сразу заговорил бодрый и одновременно чуть усталый голос родного человека.       И тут ему по-настоящему захотелось разрыдаться. В момент, как он услышал голос Пети, он чётко понял, что невероятно сильно любит этого человека, и в это же время не понимал, как докатился до того, чтобы изменить ему. Просто в голове не укладывается.       Но свои нудные и противные мысли он решил засунуть глубоко и возможно надолго. Нечего тут любимому сопли разводить, по крайней мере сейчас. И именно поэтому он начал сбивчиво говорить о чём-то отвлечённом.       Как вчера выпил, как смеялся с шуток Марка, как Макар, барабанщик его группы, пытался подцепить официанта, и много чего ещё. Лишь бы не думать, лишь бы забыть.       Но в какой-то момент, слушающий его Петя влюблённым голосом перебил речь Ильи, переключая внимание на себя.       — Илюш.       Заговорил он, от чего названный сразу напрягся и оборвал себя на полуслове, боясь лишнего чего вымолвить.       — Я очень скучаю. И очень-очень тебя люблю.       Треск.       Илье кажется, что он отчётливо слышит как разбивается его самоконтроль и сдержаность, выпуская на волю задушеный всхлип, похожий на последний вздох утопающего.       — Петь... Я тоже...Я тоже, Петенька...       Проскулил он, чувствуя, как по щекам катятся непрошенные чересчур солёные слёзы стыда и раскаяния. Он понимал, кажется даже с самого начала, что признается любимому, признается прямо сейчас, ведь терять уже нечего. Нечего же?       — Петя, прости меня умоляю, я правда не знаю как так получилось. Я был пьян, да мне кажется вообще ничего не было. Блять, любимый, я изменил тебе... — протараторил он на одном дыхании, жмуря глаза до ярких пятен под закрытыми веками. Он чувствовал, как ладонью свободной руки сжимал простыни вместе с одеялом. Нервно облизывал губы и тут же прикусывал их до боли, отдающей куда-то в виски. — Это был первый и последний раз, Петь, я клянусь!! Ты же знаешь, я верный...!       А на том конце провода повисла тишина. Не долгая, потому что буквально почти сразу стоящие над ним гримёрщицы начали взволнованно щебетать на английском. И вместе с их голосами он услышал первый всхлип, за ним последующие. Они тоже не звучали долго, потому что почти сразу с этим зазвучало натуральное рыдание в трубке.

А на том конце провода рыдания, всхлипы, макияж испорченный, и прочие проблемы этого типа.

      Слушать Илью Пётр больше не желал. Или пока что, Малинину было не понять, ведь его сбросили не дав чёткого ответа в целом.       И вы бы знали как нашего героя теперь мучала совесть. Он почти бился в истерике, расхаживая по своему номеру и рыдая в голос от безысходности и своей глупости. Хватался за голову, желая вырвать не только волосы, но и кажется последние крупицы жизни, за которую он сейчас держаться вообще не хотел. Да, как будто бы и смысла теперь не было.       Петя не звонил до самого вечера, а он боялся брать в руки телефон. Причин, к слову, было много. И возможные новости об этом, и возможный пост Петра, сообщающий это, возможно даже блокировка от любимого. Вариантов было много, именно поэтому телефон был выключен совсем и спрятан в дальний ящик прикроватной тумбочки.       Ближе к вечеру, когда истерика превратилась в апатию, он достал свой ноутбук и долго смотрел триллеры с участием супруга.       При любом кадре постельных сцен в горле вставал комок, боли или унижения, кажется, он теперь никогда себя не поймёт. Просто было в большей мере обидно, ведь фактически Петя часто ему изменял, пусть это не были прям такие моменты как из чёрно-оранжевого сайта и на самом деле между актёрами ничего не было.       С осознанием этого ему сильнее становилось противно от себя за такие размышления. Он ведь заранее знал обо всём этом вместе взятом. Прекрасно знал, с кем судьбу связывает, и никогда не стыдился и не сомневался в работе Пети. Потому что доверял ему. И Петя тогда ему доверял. Но теперь ключевое слово тогда...       И мнение, что Петя мог бы простить это всё играючи, легко и весело лучше оставьте жёлтой прессе. Никто из этих безжизненных людишек не знает, на сколько чувства их были сильны, и что ситуации у них отнюдь разные.       Сколько бы последующей время он не пытался найти себе оправданий, так и не смог.       Ведь с Петей такое могло, а вот с ним не могло случиться. Ведь Гуменник не певец, а Малинин никакой не актёр.