Первое дело

      Выстрелы. Крики. Дым в воздухе и треск огня где-то внизу. Артур сидел прямо под узким чердачным окном, перезаряжая обрез. Его мелко трясло, но не от страха — от странного чувства, для которого он даже не знал названия. Чувство это охватило сейчас все его существо, поглотило все прочие чувства и мысли, сковало льдом голову и сжало, будто в тисках, грудь… Сердце его бешено колотилось, а глаза слезились от дыма, но тем не менее он раз за разом поднимался, разряжал свой обрез в штурмующих дом законников и пригибался снова, чтобы наскоро перезарядиться и сделать пару рваных торопливых глотков воздуха. Целясь, он почти не дышал, чтобы не дрогнула рука. Впрочем, он не видел, попадает он или промахивается. Может, он не смог даже задеть ни одного из противников — он не знал этого и не мог об этом думать. Не знал он и сколько их осталось — знал только, что их там слишком много для одного четырнадцатилетнего мальчишки с жалким старым обрезом… Может быть, его борьба и вовсе не имела никакого смысла, но остановиться он уже не мог. Даже если ему было не суждено выбраться отсюда живым, он не мог сдаться так просто, не мог предать тех, кто стал ему семьей. О том, что оба его названных отца могли погибнуть, он не думал — не стал бы, даже если бы мог думать хоть о чем-нибудь. Он и сам не понимал этого, но сейчас только их образы перед глазами и поддерживали в нем мужество. За себя он никогда не сражался бы так отчаянно и упорно, как за них. Об этом он тоже сейчас не думал. Он не думал ни о чем, да уже и не замечал ничего вокруг. Все звуки для него сливались в оглушительный вой, дым заволок все так, что он больше ничего не видел, но он все продолжал, будто заведенный, стрелять из окна.       Остановиться парня заставил только зашевелившийся под ногами пол. В этот миг он словно очнулся от тяжелого сна: он все еще не вполне понимал, что происходит вокруг и что делает он сам, но прежнее оцепенение прошло. В голове его еще не было ни единой мысли, но к нему будто бы вернулась способность мыслить и чувствовать. Он вдруг понял, что все вокруг заполнил густой едкий дым, что ни криков, ни выстрелов уже давно не слышно из-за рева пламени, что половина комнаты уже объята огнем, и он подбирается все ближе… И еще он понял, что та стена, на которую он только что опирался, все сильнее кренится наружу, а пол под ногами, уже тлеющий, уходит вслед за ней. Дом разваливался на части.       Не зная, что делать, Артур метнулся было к той лестнице, по которой поднялся сюда, но тут же остановился: пламя отрезало ему путь… Лишь чудом он успел отскочить, когда с потолка в считанных дюймах от него упала горящая деревянная балка, — и она, разумеется, не могла быть последней. Даже сквозь рев пламени он слышал — или скорее чувствовал, — как стонут и трещат деревянные перекрытия дома. Надо было выбираться, и немедленно, но как? Только окно и пара футов вокруг него каким-то чудом оставались пока нетронутыми. Артур кинулся обратно к окну, без особой надежды глянул вниз… Довольно высоко. Если приземлиться неудачно, наверняка можно было переломать ноги. Он оглянулся назад — огонь все еще стоял стеной. Уж лучше было переломать ноги, чем быть поглоченным этим пламенем! И все же от мысли о прыжке вниз было не по себе… Ему невольно вспомнилось детство, времена, когда отец был еще жив: сколько раз он точно так же замирал на крыльце дома, не зная, чего боится больше — пьяной злости отца или холодных озлобленных улиц! Но сейчас было в сто раз страшнее… и огня он боялся куда больше, чем высоты. Он колебался всего мгновение: большего позволить себе он не мог. Его уже душил кашель, тело наливалось свинцом, перед глазами плыло… Из последних сил он взобрался на подоконник и прыгнул, надеясь упасть подальше от этого треклятого дома.       Дальше были только дым, пыль, грохот, мимолетная боль... Конечно, у него не получилось приземлиться на ноги — вместо этого он упал на спину, чувствительно приложившись о землю всем телом. Удар, казалось, выбил из него все остатки воздуха. На мгновение его даже будто бы оглушило не то от боли, не то от удушья, — но долго лежать, судорожно глотая воздух и кашляя, ему не пришлось. — Артур! Артур, ты слышишь меня? Отзовись, сынок! Артур, где ты? Дай знать! Я тебя вытащу, Артур, только отзовись! — Знакомый голос и выдернул его из забытья. Ему отчаянно хотелось ответить, но он не мог ни подняться, ни крикнуть: собственное тело казалось ему самой тяжелой вещью на свете, и даже чтобы пошевелить пальцем ему пришлось бы приложить нечеловеческие усилия. Ему оставалось лишь надеяться, что его найдут и так, и выжидать.       Сколько он ждал? Секунды тянулись для него, будто целые дни. По временам его надежда почти угасала: ему казалось, что Датч никогда не сможет найти его, если он не подаст голос, — а из груди его сейчас вырывался только еле слышный хрип, — или что его не захотят искать особенно упорно, ведь таких, как он, одиноких беспризорников, полно, и найти нового подручного среди них будет проще простого… В другие же мгновения он думал о том, что для своей банды он не просто подручный, а названный сын, а значит, без него они отсюда не уйдут. Какие мысли побеждали, сказать не мог даже он сам: с одной стороны, он привык жить сам по себе, не доверяя никому и ничему, с другой же — в глубине души ему отчаянно хотелось верить в то, что кто-то может искренне о нем заботиться… Впрочем, и подумать об этом как следует он не мог. Голова у него невыносимо кружилась, и все сознание словно тонуло в густом дыму. Он толком не чувствовал даже боли, хотя был уверен, что она должна быть. Он мог только безотчетно надеяться и так же безотчетно сомневаться, обводя безучастным взглядом сцену своего недавнего сражения. Да и было ли тут на что смотреть? Обломки кирпича и дерева, клубящаяся в воздухе пыль и столбы дыма, да еще какие-то дома чуть поодаль — все как один приземистые и массивные, с одинаковыми треугольными шиферными крышами и тонкими каминными трубами. Из одного из таких домов Артур и выпрыгнул… А самый ближний к нему, похожий на деревянный ящик из-под мыла, к которому зачем-то приладили низкую двускатную крышу, вроде бы начал заниматься. Вокруг него шныряла и суетилась кучка людей, пытаясь, видимо потушить. Лежащего в куче обгоревших обломков мальчишку никто не замечал, а ему не было дела ни до одного из этих людей; для него имел значение только знакомый низкий голос, продолжавший звать его. Этот голос стремительно приближался — вот было единственное, что разжигало в нем надежду. — Вот ты где, Артур! — это восклицание, прозвучавшее аккурат в тот момент, когда парень прикрыл глаза, заставило его тут же открыть их и встрепенуться. Как боялся он, что ему это только почудилось, приснилось! Голос был, хоть и знакомый, до странного глухой и хриплый, будто сорванный… Но все же, открыв глаза, он убедился в том, что все было взаправду.       Датч и впрямь нашел его и теперь склонялся над ним! Выглядел он еще хуже, чем звучал: волосы его растрепались, и отдельные завившиеся в мелкие кудряшки пряди падали теперь на вымазанное местами сажей лицо, на щеке явно проступал темный отпечаток чьей-то широкой ладони, сюртук был распахнут и порван, а белая рубашка под ним сплошь заляпана чем-то темным — не то копотью, не то подсохшей кровью… Артур никогда не видел безумцев — ни настоящих, ни театральных, — но отчего-то ему казалось, что его названный отец выглядит сейчас почти безумцем. Довершали этот образ тяжелое хриплое дыхание, одинокая перчатка на левой руке и какая-то порядком обгоревшая красная тряпка, которую он судорожно сжимал в левой. Да, его легко было бы принять за сумасшедшего, если бы не глаза! Взгляд его, хотя и очень встревоженный, казался вполне осмысленным. — Датч? — выдавил Артур, будто не вполне веря в то, что его действительно нашли, и нашли свои, а не какие-нибудь наемники или законники. — Сынок, ты как? Подняться сможешь? — торопливо спросил Датч хриплым шепотом. Что можно было ответить на это? Вообще-то парень очень сомневался в том, что сможет сейчас встать и идти, но слишком боялся, что его бросят здесь, если он в этом признается. И потому он коротко кивнул… Впрочем, нужды в этом не было никакой: Датч начал медленно поднимать его с земли еще до того, как он успел ответить.       Вскоре ему пришлось убедиться в том, что он и впрямь может удержаться на ногах. Он поднялся, хотя и опираясь едва ли не всем весом на протянутые руки! А названный отец не спешил выпускать его — он стоял рядом с ним, вплотную, так, что тот чувствовал, как рвано вздымается его грудь и колотится сердце, и придерживал его за плечи крепко и бережно… Артур даже не сразу понял, что его обнимают: слишком уж это был непривычный жест и слишком мало он ожидал подобного от своих названных отцов. — Прости меня, сынок… Не должно было вот так случиться, — прошептал Датч странно дрогнувшим голосом, прижимая названного сына к себе еще крепче. На мгновение мальчишке показалось, что он готов разрыдаться, — но что с этим можно было сделать? Ему и самому хотелось чисто по-детски заплакать, уткнувшись в его плечо. Но было не место… не время… — Выбираться надо, — невнятно пробормотал Артур. Что еще можно было сказать, он не знал. — Надо, — эхом отозвался Датч. И они пошли вперед — медленно, неуклюже, но пошли.       Может быть, навстречу им попадались прохожие. Что могли они подумать об этой странной парочке? Артур понятия не имел. Для него весь мир будто померк, остались лишь он сам, его названный отец и плотная грязно-серая дымка вокруг них. А что мог думать Датч? Юноша поднял на него глаза, но на лице его читалась только все та же потерянность, смешанная со страданием. Казалось, ему было лишь немногим лучше, чем его названному сыну.       Или он просто задумался? Ответить не смог бы даже он сам: он изо всех сил старался думать о том, что им делать дальше, но выходило только о том, какой катастрофой обернулось это дело — дело, которое казалось верным и надежным… Мог ли он это предотвратить? Он не знал. Пару раз он почти подходил к разгадке, но она тут же терялась, перебивалась другими мыслями — может, потому что он и сам не знал, к какому ответу предпочел бы прийти? Если он ничего не мог сделать, значит, и виноват он не был, но ведь это значило бы и то, что он был беспомощен! Он ненавидел беспомощность, но если беспомощным он не был, то был и виноват во всем, что случилось, ведь это был его план. Сколько людей погибло из-за него… Он никогда не хотел этого. Он был убийцей, на этот счет он не питал лишних иллюзий, но кровожаден он никогда не был: если ему приходилось убивать, то это всегда было либо зло ради благой цели, либо простая попытка выжить там, где выжить мог лишь один из соперников… Бессмысленное насилие всегда было ему отвратительно. Или он все же был способен на него? Воспоминание о собственной ярости жгло не хуже огня. В памяти почему-то особенно ярко всплывали очертания человека в дыму. Он выстрелил в него почти в упор, да еще и не один раз, хоть нужды в этом и не было. В то мгновение ему казалось, что он стреляет в законника, и если он не сделает этого, то погибнет либо он сам, либо его лучший друг. Теперь же он не мог даже припомнить точно, был ли это взрослый мужчина… А что если это был мальчишка, ровесник Артура? Ведь его нельзя было назвать даже юношей: ему едва минуло четырнадцать… А если бы кто-то точно так же выстрелил в него, было бы его названным отцам легче от знания, что убийца не понимал, в кого целится, из-за дыма? Но нет, тот человек вроде бы был заметно выше Артура, а значит, вероятно, был взрослым. Но ведь он мог бы быть стариком или калекой, или просто мирным горожанином, который и не думал стрелять, любимым мужем и отцом! Отец Датча погиб на войне… Тот южанин, что убил его, явно не думал о том, что стреляет в человека, которого дома ждут жена и двое маленьких сыновей. И он, половину детства оплакивавший отца и тихо ненавидевший того безымянного убийцу, теперь сам, возможно, стал таким же… А если это был и не мужчина вовсе, а женщина? Мать? От этой мысли хотелось выть в голос. Мирные и беззащитные всегда были для него святым. Он считал себя лучше многих уже потому, что никогда не трогал тех, кто не нападал на него, — а что теперь? Неужели он был в глубине души ничем не лучше каких-нибудь О'Дрисколлов, которые убивали всех, кого хотели — иногда попросту из спортивного интереса?       И в эти отчаянные размышления почему-то то и дело прорывались строчки из старого стиха на голландском — или, может быть, песни? Датч не знал точно. Он знал только то, что услышал эти строчки от отца, а тот совсем не умел петь — только произносить слова песен медленно и тягуче или наоборот ритмично… Эта песня, — если это была песня, — была его любимой. Датч помнил, что отец говорил, что узнал ее от собственного отца… В общем-то только благодаря этой песне он и знал имена своих деда и прадеда: отец всегда, протянув ее, вспоминал первого с теплотой и трепетом, а второго с неприязнью. Даниэль ван дер Линде — прадед Датча, властный, высокомерный и жадный до денег и удовольствий; Абрахам — сын, от которого Даниэль отрекся, когда тот пошел против его воли и женился по любви, пылкий, честный и преданный юноша… Да, отец умел превратить почти все, что рассказывал сыну, в красивую волшебную сказку! Именно так он в итоге и запомнил историю своей семьи: прадед Даниэль — злой жадный великан или колдун, дед Абрахам — прекрасный принц, бросивший ему вызов ради своей любви… Виктора, своего отца, Датч представлял себе таким же прекрасным принцем, только обманутым и околдованным, да так и не получившим в итоге своего счастливого конца. А что он сам, их наследник? Принцем ему быть никогда не хотелось: он вырос в бедности и понятия не имел, каково быть богатым, да и роскошному дворцу всегда предпочел бы палатку или заброшенную хижину где-нибудь в глуши и верных друзей рядом… И все же он всегда представлял себя главным героем, отважным, честным и сильным. Мог ли такой выстрелить, даже не зная, кто перед ним? Он сомневался в этом, но не мог не признавать, что жизнь куда сложнее детских сказок. Он припоминал и старинные баллады и сказания, которые всегда казались ему правдоподобнее сказок… Их герои уже порой могли сделать что-нибудь подобное. Да даже безымянный странник из этой самой отцовской песни… Разум теперь упорно цеплялся за припев: в нем говорилось, что этот странник, такой кроткий, честный и бесстрашный, не выбрал скитаться, а был обречен на это, потому что сделал что-то очень плохое.       Удивительное дело! Сколько раз в детстве Датч засыпал под этот плавный, будто шорох морской волны, и лишь на концах строчек прерываемый мягко щелкающими согласными ритм… Он мог бы вспомнить слова, даже проснувшись посреди ночи, но, казалось, только сейчас вдумался как следует в их смысл и понял, что песня эта была отнюдь не такой безмятежной, как казалось, когда он слышал ее от отца. Герой в ней в итоге искупил свою вину — смертью, страшной преждевременной смертью. Поняв это, Датч мысленно повторил последнюю строчку еще раз, а после его отчаянно потянуло начать все сначала и переписать историю безымянного странника, чтобы… — Датч… это на каком языке? — настороженно спросил Артур. Только сейчас Датч и понял, что под свои размышления и воспоминания сам не заметил, как начал повторять слова песни вслух. А мальчишка выглядел сейчас так, будто едва держался в сознании, — наверняка, не разобрав ни слова в бормотании названного отца, подумал, что перестал понимать английский. — Это на голландском. Я задумался и случайно вспомнил одну старую песню, — рассеянно пояснил он, оглядываясь по сторонам. К его удивлению, они были почти у того места, где условились встретиться. Выходило, что они прошагали будто в полусне по меньшей мере две улицы, и их даже никто не окликнул… Да и сейчас улица вокруг казалась пустынной и такой тихой, что становилось не по себе. Неужели весь город сбежался на пожар? А если так, то надолго ли он приковал внимание горожан? Гадать было некогда. Нужно было убираться отсюда, и поскорее: попадись они в руки к местным, спасти их могло бы только чудо, — а чудес с ними за этот день случилось уже столько, что на новое рассчитывать было бы глупо. Казалось, эта мысль пришла в голову только Датчу: Артур, очевидно, истратил весь свой остаток сил и мыслей на вопрос.       Названный отец потянул парня за собой, пытаясь ускорить шаг. Тот послушно перебирал ногами, но движения его напоминали скорее походку механической игрушки, чем человеческую. Окажись сейчас на его пути какое-нибудь препятствие, он врезался бы, даже не заметив его; исчезни его опора — он мешком свалился бы на землю, и не попытавшись удержаться на ногах… Он был вроде бы все еще в сознании, но разум его был абсолютно пуст. Его вели; он понимал остатками сознания, что надо идти, хоть ноги и казались ватными и непослушными. Еще он смутно слышал по временам голос названного отца и даже узнавал его, но не понимал ни слова, и его это больше не волновало.       Немного встрепенуться Артура заставили остановка, лошадиное фырканье и еще один знакомый голос. Хозия, его второй названный отец… Странно, но он вспомнил о нем только сейчас. На те несколько минут, что они шли по улице, он забыл вообще обо всем, но сейчас словно постепенно просыпался от тяжелого сна... Что ж, проснуться и увидеть рядом обоих названных отцов живыми и невредимыми, хотя и потрепанными, было неплохо. Мальчишка даже выдавил улыбку, но она вышла такой слабой и безвольной, что Хозия тут же всполошился. — Что это с тобой, сынок? — негромко спросил он, подходя ближе и вглядываясь в лицо парня. — Порядок… устал, — бесцветным голосом отозвался тот. Язык с трудом повиновался ему, да и взгляд норовил уплыть куда-то в сторону. — Он, похоже, приложился, когда развалился дом. Да еще и дымом там дышал минут десять, — со вздохом пояснил Датч. — Моя вина. Не надо было посылать его туда… — Порядок, — упрямо повторил Артур. Едва придя в себя, он вспомнил о своем страхе стать обузой… Он был готов на все, чтобы о нем не волновались. Правда, того, как неубедительно выглядели его попытки показать, что с ним все хорошо, он не понимал. — Ну, как знаешь, — примирительно произнес Хозия. Вообще-то он прекрасно видел, что парнишка не в себе и наверняка ранен, но не хотел тратить время на споры — и не зря: где-то позади послышался гвалт толпы… — Валим! — не своим голосом выкрикнул Датч, коротко обернувшись через плечо. В следующий же миг он закинул Артура на круп своего коня и вскочил в седло сам… В любой другой момент мальчишка протестовал бы против такой опеки: проведя с бандой пару месяцев, он научился держаться в седле и очень этим гордился. Когда ему доверили ехать на это дело самому, а не вместе с одним из названных отцов, он чувствовал себя как никогда взрослым… И вот он снова вынужден был сидеть позади. Но на пререкания времени не было. За ними гнались, надо было убегать!       И они бежали. Никогда еще Артуру не приходилось ездить так быстро! Прежде ему захватывало дух от скорости, когда он пускал свою кобылку Звездочку легкой рысью, но теперь ему казалось, что они обгоняют ветер. Ему пришлось изо всех сил вцепиться в своего спутника, чтобы не свалиться. Последние дома города, поля, фермы, редкие деревья и дорожные указатели мелькали перед его глазами так, что от этого начинала кружиться голова. В конце концов мальчишка зажмурился и уткнулся лицом в пропахший гарью и жженной шерстью сюртук своего названного отца, чтобы не видеть этого. Тогда только свистящий в ушах ветер, да еще бешеный топот копыт напоминали ему о том, как же быстро они летят…       Обернулся он лишь раз — услышав особенно громкий выкрик прямо у себя за спиной. Тогда он, ни на миг не задумываясь, выхватил из кобуры револьвер Датча и выстрелил... Незнакомец в белой шляпе коротко вскинул руки и мешком повалился назад; его лошадь рванулась в сторону, утягивая за собой мертвого хозяина. Артур же на этом не остановился: он выстрелил в толпу еще два или три раза, и сделал бы это снова, если бы не осечка. Еще два человека свалились убитыми, лошади кого-то из их товарищей испугались и понесли, кто-то не удержался в седле и упал без движения, разъяренные крики сменились испуганными… Датч и Хозия, заметив смятение среди преследователей, коротко переглянулись и пришпорили коней. На мгновение встретившись взглядом с Хозией, Артур заметил, что лицо его не выражает никаких чувств — ни удивления, ни страха перед погоней, ни гнева, ничего… Впрочем, он и сам сейчас не чувствовал почти ничего. Он впервые в жизни стрелял в людей. Еще неделю назад ему казалось, что он ни за что не сможет заставить себя навести оружие на человека. На деле это оказалось немногим труднее, чем целиться в старые бутылки в сотне шагов от лагеря… Мысль о том, что это были живые люди, пришла ему в голову только сейчас, когда все уже случилось. Да и теперь он не чувствовал ничего, кроме мимолетного смятения.       Кони же все неслись и неслись — еще быстрее, чем прежде, хотя еще пару мгновений назад казалось, что быстрее просто некуда… Артур снова отчаянно кашлял — на этот раз от поднявшейся пыли, — и хватался за Датча так крепко, что руки сводило до боли. Он боялся пошевелиться: ему казалось, что он и так вот-вот упадет, а его отцы не смогут даже вернуться за ним. В голову некстати пришло воспоминание о том, как его отец как-то раз решил посостязаться с одним из своих приятелей после пары бутылок виски — вернулся он один: приятель упал и умер на месте… Датч вроде бы как-то раз упоминал, что его дед погиб точно так же — упав пьяным с лошади. А выживет ли он, если не удержится? Едва ли: если взрослые мужчины погибали, то на что надеяться ему, мальчишке? Мысленно он уже хоронил себя. Все его тело казалось почти каменным от напряжения, в груди словно лежал вместо сердца кусок свинца, голову омерзительно холодило, — и отнюдь не ветром, который сорвал с него шляпу и теперь отчаянно трепал волосы… От тех картин, что рисовало воображение, хотелось самому соскочить с коня и бежать, бежать так быстро, как только выйдет, или достать оружие — хоть какое-нибудь — и стрелять во все, что сойдет за мишень, или хоть закричать во все горло на худой конец — что угодно, лишь бы заглушить их! Но на деле он боялся даже вдохнуть полной грудью. Не то от страха, не то от легкого удушья он снова впал в странное оцепенение: он вроде бы слышал все, что происходило вокруг, и чувствовал ветер в волосах и собственную дрожь, но сознание его словно рассеивалось, как дым потухшего костра…       Он не помнил, как они остановились и как его сняли с коня, не помнил, как снова повели куда-то под руки, не помнил ни слова из того, что говорили его названные отцы — он только безвольно перебирал ногами, идя между ними. Возможно, впервые в жизни он доверял кому-то до такой степени. Будь ему сейчас чуть лучше, он по меньшей мере смотрел бы, куда идет. Однако сил ему не хватало даже на то, чтобы открыть глаза и поднять голову.

***

      Они мчались через поля так быстро, как только могли. Даже Датчу, самому страстному наезднику из всех троих, захватывало дух: ему казалось, что он впервые едет так быстро. Впрочем, за себя он почти не боялся — в конце концов, он был вполне уверен в твердости своих рук и благоразумии своего коня! Но вот Артур… Впервые он чувствовал, как кто-то так дрожит и жмется к нему — не как к равному, а как к тому, от кого ждут защиты. И он должен, обязан был защитить этого мальчишку! Он пообещал это ему, Хозии, себе, в конце концов… Но что он сейчас мог сделать? Ему мерещилось, что погоня все еще идет за ними по пятам, — а значит, надо было гнать так быстро, как только выйдет. Но в то же время нельзя было уронить Артура, который — Датч это чувствовал — мог в любой момент потерять сознание и разжать руки… Тут уже нужна была осторожность. Но как это совместить, как и уйти от погони, и уберечь полуобморочного друга? Если бы можно было обернуться, было бы в сто раз проще, — но оборачиваться он не решался. Оставалось только сжимать изо всех сил поводья и мысленно просить судьбу спасти их всех троих… На судьбу, впрочем, надежды было мало. — Оторвались! — крикнул во все горло Хозия. Он и сам решился обернуться не сразу, а только после того, как они свернули с широкой дороги и спустились в неглубокую низину… Город давно уже остался позади, а вместе с ним и их преследователи. Теперь вокруг них была только высокая пожелтевшая трава, в которой можно было потеряться, но только не всаднику, да еще бескрайнее безоблачное небо… В любых других обстоятельствах все это показалось бы безмятежным; и даже сейчас этот пейзаж, казалось, подействовал на двоих путников успокаивающе. — Как думаешь, далеко мы убрались? — обеспокоенно спросил Датч, остановив коня и тоже обернувшись по сторонам. — Лучше бы подальше. Они ведь наверняка будут округу прочесывать… — Ну, во всяком случае, достаточно далеко, чтобы нас не взяли прямо сейчас, — нервно усмехнулся Хозия. — Артур, сынок, ты там как?       Но Артур не ответил и даже не шевельнулся. Он продолжал изо всех сил стискивать своего спутника в несуразном подобии объятий… Может быть, ему казалось, что они все еще бешено несутся, а может, ему и казаться сейчас ничего не могло; ясно было только то, что он не слышал, что ему говорят. Датч тоже попытался позвать его, потормошить — без толку. Разомкнуть его руки тоже не вышло. — Дело дрянь, — мрачно выдавил он. — Если его контузило… Нет, нельзя оставаться здесь! — Но и тащить его вот такого дальше не хотелось бы, — все так же мрачно прибавил Хозия. — И что будем делать?       Они и теперь не решались остановиться совсем, но ехали теперь медленным шагом, пытаясь отдышаться сами и дать передышку коням… Остаться сейчас с одним конем на двоих, а то и вообще без лошадей было бы для них смерти подобно. Оба они в глубине души хотели свалиться здесь же на землю и лежать, пока не перестанет так бешено колотиться сердце, — но страх перед погоней все еще гнал их вперед, хотя вокруг, вероятно, на несколько миль не было ни единой живой души, кроме них… — Как думаешь, скоро они найдут наш лагерь? — без особой надежды спросил Датч. Вещей ему было не очень-то жаль: он так привык терять их и приобретать новые, что совсем отучился привязываться к ним. Обходиться некоторое время без фургона, палатки, сменной одежды, кое-какого оружия и прочего скарба было бы неудобно, но не более того — и к тому же это было не впервой. Немного жаль ему было разве что старого ружья и некоторых книг — того немногого, что досталось ему в наследство от отца и напоминало о нем. Будь он один, он, возможно, и вовсе решил бы рискнуть собой и вернуться в лагерь, чтобы забрать хотя бы это, но сейчас, когда с ним были Хозия и контуженный Артур, об этом и думать не стоило. Впрочем, и что делать дальше, имея лишь то, что было в карманах и седельных сумках, он представлял себе весьма смутно: будь все они здоровы, заночевать можно было бы и на земле у костра, но Артуру теперь это явно не пошло бы на пользу… Датч судорожно пытался придумать хоть что-нибудь, но в голову лезли только дурацкие невыполнимые идеи. — Черт знает, — но если вернемся туда, нас как пить дать схватят, — уверенно заявил Хозия. — И где нам тогда заночевать... Нам нужно хоть какое-нибудь укрытие, хотя бы шалаш, — но здесь и веток на шалаш не найти… — Да если бы они и были, без толку это: все уже облетает, ни тепла держать не будет, ни от дождя и ветра не защитит… А вот хижину заброшенную найти было бы неплохо — хоть развалину, все не на земле спать.       Датч ничего не ответил — слишком уж он устал, и слишком был погружен в свои раздумья. Обычно он был общителен и многословен; ему нравилось болтать с названным братом и вместе превращать мечты в замыслы — даже те, что казались откровенной чушью, — но теперь ему было не до этого. Если бы они сидели у костра в лагере, если бы все были здоровы, если бы, в конце концов, его не угнетала бы мысль о том, что он выстрелил в упор, сам не зная, в кого стреляет, и даже это не помогло уберечь Артура, он наверняка поддержал бы идею и помечтал вслух о том, чтобы найти не какую-нибудь развалину, а настоящий дом, большой, целый и пустой… Сейчас же он не был расположен к разговорам. Едва ли не впервые в жизни ему хотелось остаться одному и обдумать все молча — ничего не высказывая, не выслушивая никого другого. Любые слова только смущали его.       И все же слова о хижине придали какое-то новое направление его мыслям. Он прекрасно знал, что ничего подобного нет по меньшей мере на двадцать миль вокруг, — а значит, и искать толку не было, — но он вспомнил о чем-то другом... Это-то воспоминание и превращалось постепенно в план — рискованный, но сулящий нечто куда лучше, чем ветхая охотничья хижина. — За мной. Есть план, — непривычно сухо бросил Датч после нескольких секунд молчания. Ему все еще не хотелось говорить, и потому он старался своим тоном заранее пресечь все расспросы... Хозия тронулся за ним, ничего не говоря и не спрашивая: он понял бы и более тонкий намек от своего названного брата и был готов доверить ему свою жизнь. Кроме того, оба они догадывались, что молчание не продлится долго — нужно было только подождать немного, пока не пройдет момент мрачной задумчивости.       Так и случилось: когда Артур, немного придя в себя, зашевелился и невнятно простонал какой-то вопрос, Датч не мог не ответить. — Вы помните ту вдову, миссис Рэйли? Она обещала помочь нам, если только мы попросим о помощи, — медленно проговорил Датч. Сейчас он был меньше всего расположен к мягкости, но изо всех сил старался звучать мягко, чтобы не напугать названного сына. — Думаешь, к ней податься? — с сомнением переспросил Хозия. — Больше некуда. Надо ведь где-то переждать суматоху, да и Артуру надо бы отоспаться, а не таскаться по округе... — В глубине души Датч хотел прибавить к этому еще то, что будь он один, и не подумал бы идти к вдове: себя жалеть он не привык, а теперь не хотел вдвойне, ведь ему казалось, что он не заслужил ни помощи, ни защиты и ни капли тепла. Его снова укололо чувство вины за все, что случилось сегодня, и теперь это было тем более невыносимо, что они были почти в безопасности. Ему больше не нужно было ни слишком быстро бежать, ни строить на ходу планы — и мысли о том, что он натворил, снова захлестнули его с головой. Он не мог отвлечься от них и не смел сказать о них. Хозия, вероятно, утешил бы его или по крайней мере ответил шуткой, по которой можно было бы ясно понять, что он не винит в этом своего друга… Однако Датч не хотел сейчас слышать ни утешений, ни шуток. Он сам винил себя, — и больше его не волновало ничего. Он ехал вперед, глядя в темнеющий горизонт с мрачной решимостью. Решимость эта осталась единственным живым и светлым чувством в его груди: все прочее было будто сковано льдом; впрочем, этот же лед тронул и ее, и с каждым шагом, казалось, прорывался все глубже, — и ему не было видно конца.       Наконец впереди показалась уединенная ферма вдовы Рэйли — сначала далеким огоньком, а вскоре после и темными очертаниями на фоне сумеречного неба. Тут-то Датчу и пришлось снова усилием воли заставить себя выглядеть более благодушным, чем он был сейчас на самом деле… В своей мрачности он был почти страшен: черты его, и без того жесткие и крупные, казались в такие моменты каменными, плотно сжатые губы словно сдерживали в себе самые ужасные мысли, их же скрывали сведенные к переносице черные брови, и лишь глаза выдавали хотя бы отчасти их мрачность — они горели холодным темным огнем… Он знал, какое впечатление это может произвести: в такие моменты он выглядел настоящим разбойником, хладнокровным убийцей. Пусть он сейчас и был им — ради блага своих друзей он должен был придать себе вид если не более приветливый, то по крайней мере менее опасный. Это ему удалось: всходя на крыльцо дома, он казался подавленным и виноватым, но не мрачным и не озлобленным. Выдать его сейчас могли бы разве что глаза, — и потому он не решался поднять их. Говорить за обоих должен был Хозия — он же и стучался в дверь первым… — Прошу прощения, миссис Рэйли… Вы помните меня и моего друга, не так ли? — начал он с непривычной робостью, когда вдова открыла перед ними дверь. Вообще робким он был в той же мере, в какой его названный брат смиренным: если он и был таким от природы, то несколько лет на сцене театра стерли эту черту без следа… Но сейчас говорить иначе казалось неуместным. Разве имели они право просить убежища в доме этой хрупкой женщины с усталыми глазами? Будь она богата, все, возможно, было бы иначе. В конце концов, когда-то, несколько лет назад, Хозия воспользовался одной богатой сумасбродной женщиной: она попыталась очаровать красивого мужчину, которому годилась в матери, и склонить его к сожительству, он же — прожил три месяца в ее доме, а после ушел, захватив с собой некоторые ценности из ее безвкусного, но роскошного особняка. Тогда совесть его молчала. Он не стыдился своего поступка, не чувствовал ни капли сострадания к той вдове — его только гнали с места удушливое отвращение и тяга снова выпить… Теперь же он вдруг вспомнил об этом, глядя на хрупкую усталую фигуру в черном перед собой. Он чувствовал, будто обращаясь к ней за помощью в такой момент, он поступает с ней едва ли не хуже, чем с той сумасбродкой несколько лет назад. Что если они все же привели хвост? Ведь ей могло бы достаться за укрывательство… Но раздумывать было поздно. Да и другого выхода не было. — Мистер Мэттьюз? — спросила хозяйка удивленно; разумеется, она не ждала таких гостей в этот довольно поздний час. — И ваш друг… простите, забыла фамилию… — Не удивительно, что вы забыли, миссис Рэйли. Но вы помните нас, не так ли? — негромко произнес Датч, медленно, будто бы нерешительно шагая в луч тусклого теплого света, что лился из открытой двери. — Конечно же, я помню вас! Признаться, вы тогда почти жизнь мне спасли… Я бы никогда этого не забыла, даже выживи я из ума, — горячо отозвалась вдова. — А вы сейчас можете буквально спасти нам жизни, если впустите нас и дадите передохнуть у вас. — Датч попытался улыбнуться мягко и даже обаятельно, но вышло только какое-то жалкое подобие улыбки. — Если вы боитесь впустить нас в дом, пустите хоть в сарай, амбар, конюшню… куда угодно, лишь бы была крыша над головой, — просительно прибавил Хозия. — Не волнуйтесь, мы ненадолго — нам бы только суматоху переждать… — О… конечно. Ни о каких сараях, конюшнях и амбарах и речи быть не может: я с радостью пущу вас в дом. — Вдова улыбнулась, хотя и устало, и шире распахнула низкую дверь… Только теперь, когда неверный свет очага и пары огарков в потрепанном медном подсвечнике осветил все крыльцо, она увидела, что гостей не двое, а трое. Артур стоял, пошатываясь, в паре шагов от верхней ступеньки крыльца — ровно там, где его оставил названный отец… — А это, должно быть, третий ваш… друг? — спросила миссис Рэйли, близоруко щурясь и пытаясь вглядеться в его лицо. — Да… надеюсь, вы не боитесь его? Поверьте, он безобиден — мы оба можем за него поручиться, — мягко произнес Хозия. — Особенно сейчас, — мрачно вздохнул Датч. Хозяйка только растерянно кивнула: Артур смотрел невидящим взглядом в пол и молчал; лицо его было полускрыто длинными растрепанными волосами, и ей казалось, что это взрослый мужчина, хотя и не очень-то высокий и крепкий… Что ж, она доверяла Датчу и Хозии достаточно, чтобы верить, что и их друг окажется порядочным человеком. Она чуть посторонилась, пропуская их мимо себя в дом. — Артур, пойдем, — негромко позвал Хозия; но мальчишка даже не шелохнулся. — Артур!       Артур будто бы очнулся от забытья, он вздрогнул всем телом и попытался сделать шаг, — но вместо этого мешком свалился в руки Датча, который едва успел его поймать. Его внесли в дом и тут же уложили на низкую длинную скамью перед камином. — Да он же совсем мальчишка! — потрясенно воскликнула миссис Рэйли, отведя волосы с его лица. — Ему скоро будет пятнадцать, — если только он сам правильно помнит день своего рождения, — кивнул Хозия. — Это наш названный сын… Его, похоже, контузило. В общем-то именно поэтому мы и просим вас приютить нас хоть ненадолго. Ему бы отлежаться хоть немного, понимаете?       Миссис Рэйли только снова рассеянно кивнула в ответ и направилась в свою спальню за одеялами… Артур же был отрешен от всех тревог и радостей мира. Он не замечал, как его укрыли тонким шерстяным одеялом, не чувствовал, как тонкие ласковые руки довольно умело промывали его раны, не слышал, как вдова тихонько вздыхала над ним и шепотом молилась о том, чтобы он поправился поскорее, и еще о том, чтобы ее маленький Томми никогда не оказался в том же положении, что и он… Не слышал он и того, как она настойчиво предлагала его названным отцам занять ее спальню, а они не менее настойчиво отказывались, уверяя, что для них и плетеный коврик на полу будет едва ли не роскошью. Он лежал совершенно неподвижный, будто мертвый — лишь трепет ресниц и редкие рваные выдохи доказывали, что ему еще можно помочь. Может быть, в своем глубоком обмороке он даже видел сны, — но этого нельзя было сказать по его лицу: ни разу за все то время, что он лежал так, его выражение не изменилось…       Всю ночь названные отцы по очереди сидели с ним, хотя оба они могли с полной откровенностью признаться друг другу, что понятия не имеют, что может случиться и чем они смогут помочь ему. Хозия с нервным смешком вспомнил, как один из его младших братьев, тяжело заболев, пролежал именно в таком положении несколько дней, а после умер, так и не придя в себя; Датч в ответ с наигранной безосновательной уверенностью заявил, что Артур будет жить… После же в течение нескольких часов они лишь изредка обменивались короткими одинаковыми фразами, сменяя друг друга у постели больного. — Жив? — Жив. — Лучше? Хуже? — Все так же. — И один из них со вздохом уходил вздремнуть на коврик перед очагом, а другой занимал его прежнее место.       Датч каждый раз, как наступал его черед, держал мальчишку за руку и еле слышным шепотом просил у него прощения и умолял жить, давая тысячи совершенно невыполнимых обещаний — лишь бы он открыл глаза. В эти мгновения с него слетели вся его суровость, вся показная мудрость и все напускное величие; он казался почти ребенком… Хозия, глядя на него, думал о том, что, должно быть, примерно так он и выглядел в свои шесть или семь лет, когда каждую ночь в постели молился за своего ушедшего на войну отца. Он и сам невольно вспоминал об этом — и изо всех сил гнал от себя мысль о том, как это закончилось. Артур просто не мог умереть — хотя бы потому, что дети умирать не должны! Правда, и совсем еще молодые мужчины не должны умирать, — а сколько их погибло во время войны!.. Но эту мысль Датч упорно гнал от себя, только шепча свою странную молитву не богу, в которого он давно уже не верил, — самой жизни… Впрочем, мрачные мысли настигали его, стоило ему только отойти от названного сына, и он каждый раз с трудом проваливался в полную вязких холодных кошмаров дрему, чтобы через два часа снова быть разбуженным и опять занять свой пост у жалкой постели бесчувственного парнишки.       Наконец от очередного короткого тяжелого сна его пробудило не суетливое прикосновение друга и даже не очередной кошмар, а какое-то внутреннее побуждение… Неведомая сила толкала его встать, говорить, двигаться, — но тело было сковано странной болью. С трудом он открыл глаза и осмотрелся.       Был, очевидно, самый темный час ночи: ни луна, ни звезды не заглядывали в два узких окна без штор. Тусклый свет тлеющих в камине углей выхватывал из тьмы едва ли два шага — и даже из этого пространства тьма отвоевывала у слабеющего света все больше и больше… Датч едва мог разглядеть две бледные фигуры в шаге от себя: глубокий мрак, растекавшийся из дальнего конца комнаты, почти поглотил их. Но все же он видел, что Артур все так же лежит неподвижно на спине, а Хозия… Оглядывая смутные очертания его тонкой фигуры, Датч подумал сначала, что он сидит на полу и пристально вглядывается в лицо юноши, пытаясь уловить в нем хоть малейший признак жизни. Лишь через несколько мгновений он понял, что его друг стоит на коленях, низко склонив голову, а едва слышный шелест, на который он и вовсе не обратил внимания поначалу, был ничем иным как его безголосым шепотом. Он читал что-то, ритмично и ровно… — Хозия! — хриплым шепотом позвал Датч, и, когда тот обернулся, прибавил чуть громче: — Ты что, молишься? — Молюсь… — все так же неслышно выдохнул Хозия. — Не уверен, что верю в это, но иначе не могу.       На секунду Датч застыл в изумлении. Никогда, ни разу в жизни он не видел своего друга молящимся — ближе всего тот был к этому, когда ради очередной аферы притворялся священником… Да в нем было трудно и заподозреть верующего: он всегда был насмешлив почти до циничности, никогда не отказывал себе в удовольствиях, если только они были разумны, умел ругаться как последний матрос и врать в глаза, не краснея и не стыдясь потом своей лжи. До встречи с ним Датч считал безбожником себя, но в сравнении со своим другом он был почти святошей — и это тоже нравилось ему: так он знал, что та безоговорочная доброта, за которую он особенно ценил своего друга, была искренней. Теперь же добрейший из всех богохульников, кого он только встречал, стоял на коленях, шепотом молясь о спасении их названного сына… Когда же Хозия поманил его рукой, то он без колебаний встал на колени рядом с ним — впервые за семь лет, прошедших с тех пор, как он покинул дом своей набожной матери.       Как это теперь казалось непривычно! Датч не мог не подумать о том, как мало его высоченная фигура с гордой осанкой должна смотреться в таком положении… В последний раз он молился вот так, будучи еще мальчишкой четырнадцати лет, рослым, но почти по-детски хрупким, стеснявшимся несоответствия между своим ростом и худобой, и потому невольно сутулившимся; за семь лет он стал еще выше, и вдобавок к этому приобрел редкую стать. Хозия сам в порыве сентиментальности нередко говорил, что на сцене из него вышел бы превосходный король или по меньшей мере полководец. Он был создан повелевать, пусть даже только по роли в пьесе, а не смиряться! И вот теперь он снова стоял, преклонив колена, собираясь молиться, будто прихожанин какой-нибудь церкви… Это казалось странным, неестественным, почти смешным.       Разумеется, он помнил множество молитв. Как ни старался он забыть их, слишком уж цепка была его память и слишком глубоко мать вбила в него их слова в детстве, хотя он никогда и не соглашался с их сутью. В каждом слове этих молитв сквозило смирение на грани с униженностью, а то и за этой гранью; от того же, как госпожа Грета ван дер Линде произносила их, нестерпимо тянуло чувством превосходства над всеми, кто не мог быть столь же смиренен, как она сама считала себя… Этот контраст раздражал Датча с тех самых пор, как он впервые смог увидеть и осознать его; разве мог он молиться так? Разыгрывать смирение он умел еще хуже, чем его мать, и вдобавок ему на деле, а не на словах было противно любое притворство. По природе он был борцом — и даже с самим богом, если только тот и впрямь существовал, он был готов побороться за жизни тех, кого любил; а впрочем, и в бога он по большому счету не верил. Изображать подчинение силе, которой, вероятно, и вовсе не было, казалось ему унижением, насмешкой и над человеческим достоинством, и над собственной природой… Называть любимых людей рабами божьими, умолять кого-то снизойти до помощи? О, это казалось ему почти насмешкой!       Но все же он принял предложение помолиться — не из вежливости и не из желания лишний раз показать другу мнимое единство. Он и сам теперь чувствовал потребность молиться… Но как? Он твердо верил и знал, что Артур должен выжить и оправиться, знал, что все они имеют право жить дальше… Он не был намерен просить или даже спрашивать об этом. Он чувствовал это право и был намерен взять это — или умереть в попытке взять, так и не склонив головы! — Боже, он должен жить! — вырвалось у него почти вслух. — Должен, ведь он совсем молод и в сущности ни в чем не виноват! У него, пожалуй, больше права жить, чем у любого из нас… Ко всем его грехам его подтолкнули мы — так возьми меня, убийцу, если уж намерен кого-то взять, но дай жить ему! Он всего лишь ребенок, боже, у него не было ни выбора, ни, возможно, сознания, что он делает!.. И к тому же ты с самого начала был к нему несправедлив, позволив родиться в такой семье и рано забрав единственного родственника, кто был к нему добр и мог воспитать хорошо… Черт возьми, ты едва ли был справедлив хоть к кому-то, ты вечно возвышаешь самых недостойных и обрекаешь подлинно добрых и честных, но если в тебе есть хоть капля любви или справедливости — дай ему жить! Он достоин этого, он стоит десятков и сотен ничтожных душ… Он по-своему честен, неглуп, талантлив, в конце концов — и не его вина, что ему пришлось приучиться идти ради выживания на бесчестные поступки! Тебе, если только в тебе есть хоть капля той силы, что тебе приписывают, должно быть известно, как его по временам мучает совесть!.. Он рожден чистым, и если только твое предписание прощать не лживо, ты должен простить ему те его грехи, что он совершил, ведь они либо невольны, либо бессознательны, — и дать ему жить!       Так Датч продолжал молиться — на коленях, но с высоко поднятой головой, почти по-детски пылко и с почти богохульной дерзостью; молитва эта была не просьбой и не вопросом — требованием и спором с тем, кому она была адресована. Ее можно было бы счесть фарсом, насмешкой над всей христианской религией, не будь она такой искренней… Теперь уже Хозия казался в сравнении с ним образцом веры и покорности, — ведь он молился неслышным шепотом, старательно припоминая слова молитвы, которую он слышал в последний раз более двадцати лет назад от своей умершей матери. Мать его была француженкой, хоть почти и не говорила по-французски, и католичкой; она молилась на латыни, которой не успела научить ни одного из своих девяти детей. Он не понимал ни слова в своей молитве, но упорно делал вид, что молится именно так, как это делала его мать, — до тех пор, пока с губ помимо его воли не сорвалось по-английски: — Дай же ему жить, Господи, если только ты милосерден! Спаси этого невинного ребенка, раз уж не пожелал спасти остальных!       Ни за одного из своих восьми братьев и сестер он не молился так, как сейчас за Артура! Семеро из них умерли у него на руках еще детьми… Как же он боялся снова испытать это теперь, двадцать лет спустя! Потерять названного сына так же, как потерял обоих родителей, почти всех братьев и сестер, жену… Он был уверен в том, что не выдержит его, что эта потеря останется в нем не просто еще одной каплей горечи в улыбке и голосе и седой прядью в и без того почти бесцветных от природы волосах, а чем-то много хуже. Бессознательно он нащупал, не открывая глаз, руку названного брата и стиснул ее со всей силой, на какую были способны его тонкие ловкие пальцы; Датч понял его без слов и сжал его руку в своей широкой горячей ладони — судорожно, сильно, почти до боли… Хозия теперь чувствовал кожей, как быстро колотится его сердце и как дрожит и сжимается, будто перед броском, все его крепкое тело. Он мимолетно поднял взгляд, чтобы увидеть, что лицо его друга раскраснелось, а глаза, устремленные куда-то вдаль, в окружающий сумрак, сверкают решимостью. Казалось, Датч был готов сойтись в настоящей схватке насмерть за жизнь Артура — хоть с богом, хоть с чертом, хоть с судьбой… Хозия же был сейчас бледен почти до прозрачности, и руки его были холодны; он не спорил и не требовал, он умолял беспомощно, тщательно пряча упрек в этой мольбе. Так они и молились вдвоем, держась за руки, и ни один не упрекал другого за то, что тот молится иначе, чем он.       Долго ли? Ни один из них не мог этого сказать. Оба они стояли на коленях до тех пор, пока не повалились без сил на голые доски пола… Артур все так же лежал неподвижно в глубоком забытьи.       

***

      Когда он открыл глаза, ночную тьму медленно разгоняли первые тускло-серые лучи рассвета. Собственное тело казалось ему тяжелым и непослушным, в ушах шумело, а мир перед глазами вращался и шел волнами; мысли же, казалось, разбежались, оставив вместо себя в голове только тяжелую мокрую вату… Если бы не образы, беспорядочно толпившиеся в памяти, он даже не понял бы, что было сном, а что явью. Перед пробуждением ему снились горы и такой же не слишком приветливый рассвет, и тело его было так же тяжело и непослушно, как теперь, — вот только в памяти его во сне стоял туман: он не помнил, как оказался в тех горах и почему лежал поверженный, глядя в рассвет. Теперь же он припоминал выстрелы и крики, и треск огня, и удушающий дым вокруг, и ветер в волосах, и странный мотив, пропетый или произнесенный знакомым голосом на странном тягучем наречии, подобного которому он никогда не слышал… Но что же все-таки случилось? Этого он не мог вспомнить, как ни старался; от усилий у него только разболелась голова, и он вынужден был снова закрыть глаза, чтобы унять эту боль. Вскоре он снова забылся коротким, но крепким сном…       Второй раз Артур очнулся, казалось, уже по-настоящему: хоть он и чувствовал непривычную слабость, туман в его голове начал рассеиваться. Правда, перед мысленным его взором все еще ярче всего стояли те самые роковые горы в золотых лучах рассвета, но теперь он уже мог вспомнить — хотя и в самых общих чертах — события минувшего вечера… Это воспоминание и стряхнуло с него все остатки оцепенения: последним, что он помнил, была погоня и его собственные выстрелы в толпу преследователей. Сколько времени прошло с тех пор? Что случилось после того, как он лишился чувств?       Он приподнялся и беспокойно огляделся по сторонам. Низкая деревянная скамья, грубое шерстяное одеяло, незнакомая бедно обставленная комната… Все это мало напоминало тюремную камеру, но совсем не было похоже и на все те лагеря, что они разбивали где-нибудь поодаль от города. Что если его названные отцы погибли или потеряли его, а его самого приютил какой-нибудь сердобольный горожанин? О, это было бы ужасно! Ни за какие блага он не согласился бы расстаться с теми двумя людьми, что подобрали его год назад и с тех пор платили только бесконечной добротой за все хлопоты, что он приносил им… Он готов был вскочить сейчас же, несмотря на головокружение, и искать их, пока не найдет или не свалится без сил.       Впрочем, вскочить мальчишке не пришлось: еще раз обведя комнату взглядом, он заметил обоих своих названных отцов спящими в обнимку на полу. Увидев их рядом живыми и невредимыми, он облегченно выдохнул, отпуская вместе с тревогой и короткую вспышку оживления, и прилив сил. Почти безвольно опустился он на скамью и, повернув голову к окну в которое теперь настойчиво били яркие лучи рассветного солнца, беззвучно прошептал: — Мы справились…       Еще несколько минут он лежал так, бессильный и снова неподвижный, словно наполняясь золотом рассвета, а после перебрался на пол к отцам… Только так, прижимаясь к ним и греясь больше от их тепла, чем от тонкого одеяла и прогоревшего очага, он и смог заснуть спокойно; и сны его на этот раз были полны не горного холода, а света и солнца.