С привкусом крови

Шарль уже не помнил точно, когда он начал замечать все эти странности. Случилось это как-то само собой, он даже не заметил, несмотря на всю свою природную проницательность. Просто в какой-то момент он осознал, что обычное созерцание соперника, — смех которого невольно отпечатывался в памяти, — приобрело странные нотки расследования. В голове постоянно вились мысли, отдающими отрезвляющим холодком в затылке от каждого взгляда Макса, стоило в нём мелькнуть двойному дну. Шарль чувствовал, как что-то внутри него сгорало от любопытства, а странное чутьё подсказывало, что с Максом точно что-то не так. Просто он никак не мог уловить, что именно. Однако в какой-то момент это стало более явным, и он наконец понял, что именно его смущало. Леклер вдруг осознал, что ему очень хочется докопаться до правды — и понять, какого чёрта Макс ведёт себя слишком странно, смотрит с каким-то острыми смешинками в глазах, словно Шарль упускает что-то невероятно важное, а его руки остаются неизменно холодными даже после до одури жарких заездов. И он обязательно узнает, даже несмотря на глубоко колящую тревогу от того, что Шарль даже не знал, чего ожидать, если его догадка вдруг подтвердится. Однако стоит начать с того, что точка невозврата этого всего лежит в Монако. Всё началось именно там.

***

В тот вечер они сидели в маленьком итальянском ресторане, и Шарль чувствовал себя почти счастливым. Потому что это был его домашний этап. Воздух пах морем и пиццей, официанты узнавали его в лицо и улыбались чуть теплее, чем другим гостям. Он выпил полбокала вина, и по телу разлилось приятное расслабление, которое бывает только перед выходным днём или хорошим этапом. Он чувствовал себя лёгким и почти беззаботным. По венам растекалось тепло. Макс сидел напротив, и Шарль иногда смотрел на него с лёгкой улыбкой, в которой было больше озорства, чем обычно. Ферстаппен выглядел как и всегда — в простой тёмной футболке, с естественной осанкой и с той самой полуулыбкой, которая делала его одновременно странным и притягательным. Перед Максом стояла тарелка с салатом, который он почти не трогал. Шарль отпил ещё вина, чувствуя, как его язык становится чуть более свободным, а шутки вылетают легче. Рядом раздался смех Пьера, и он, делая ещё один глоток шампанского, отвернулся от Шарля к другому соседу. Шарль мягко улыбнулся, развернулся и, почти сонно оперевшись щекой о ладонь, взглянул на Макса. Взгляд невольно коснулся почти нетронутой еды, и его брови приподнялись. — Ты на диете? — спросил он с улыбкой, кивая на тарелку Макса. Тот поднял глаза и усмехнулся краем губ, непринуждённо подцепляя кусочек салата вилкой. На мгновение Шарлю показалось, что в глубине этих глазах мелькнуло что-то острое, почти насмешливое. Однако оно исчезло так быстро, что Леклер решил, что ему просто показалось — вино и усталость делали своё дело. — Это пиар-кампания, — с нарочито серьёзным выражением лица произнёс Макс и медленно поднёс вилку к губам. Шарль удивлённо приподнял бровь, наблюдая за тем, как тот глотает почти нехотя. А после расплывается в ироничной улыбке, словно монегаску кажется. — Какой же? «Переходи на солнечную энергию»? — губ Шарля коснулась почти ласковая усмешка, и он сделал ещё один глоток вина, не глядя на собеседника. Леклер всей душой любил наслаждаться каждым кусочком пищи и каждым глотком. Это было его маленькой слабостью, его собственным ритуалом, который наполнял его теплом. Вино скользнуло внутрь и отозвалось приятной горечью, оставив на языке вишнёвый привкус. Он снова посмотрел на тарелку Макса — размер порции так и не уменьшился. — Почти. «Как оставаться живым, не прикасаясь к еде», — усмехнулся Макс и потянулся к стакану воды. Шарль проследил за этим действием и не удержал невозмутимый смешок. — это секретный проект. Не скажу о нём больше. Шарль усмехнулся — искренне, мягко. Смех выходил лёгким, почти беззаботным, и он чувствовал, как вино делает его чуть более открытым, чем обычно. Его глаза наполнились блеском, и он почти забыл о странности, которую только что заметил. Почти. Тогда Шарль постарался не морочить себе голову и решил, что он как рассудительный человек просто не должен забивать мысли такими странными мыслями. Да, Макс был странным. Но у кого не было странностей? Все за этим столом — люди, которые добровольно выбрали жестянку, несущуюся со скоростью за три сотни, и которые получали от этого какое-то невозможное удовольствие от риска. Разве это не странно? В сравнении с этим привычка Макса почти не есть казалась почти нормальной. Шарль больше не думал об этой маленькой странности этим вечером. Он перекидывался фразами с Пьером, смеялся над шутками Карлоса, восторгался атмосферой, уже предвкушая скорую гонку. Он был счастлив, расслаблен и не хотел портить себе вечер бесполезными размышлениями. Ещё не зная, что только что была положена точка отсчёта их опасного танца вокруг одной единственной тайны. За весь вечер Шарль так и не заметил, как глаза Макса с почти игривой задумчивость скользили по нему, когда он отворачивался. Это были короткие, почти незаметные секунды. Сначала — взгляд ложился на его руки, на то, как они двигались, когда Шарль рассуждал о трассе. Потом — на шею, на острую линию челюсти, на то, как тёплый свет падал на кожу и делал её ещё золотистее, почти сияющей. В его взгляде была недосказанность, в нём плавали смешинки и сладкое осознание контроля над моментом. Он смотрел на Шарля так, как смотрят на того, кто оказался на маленький шаг ближе к разгадке, чем все остальные, но пока ещё не знает об этом. В груди Макса взвивался азарт — тихий, тёплый, почти пьянящий. Он контролировал момент, анализировал каждое движение Шарля и наслаждался этим с почти дьявольской полуулыбкой, которая так и оставалась незамеченной. Шарль не замечал этих взглядов. Он был слишком расслаблен, слишком счастлив, чтобы обращать внимание на то, как Макс иногда задерживается на нём чуть дольше, чем нужно. Он думал о своём и не видел, как Макс оценивает его, как его глаза чуть сужаются, когда Шарль улыбается, как он почти незаметно наклоняет голову, когда Шарль отпивает вино и открывает вид на шею. Макс наслаждался этим. Он видел каждую паузу, каждый жест, каждое движение Шарля. Он чувствовал, как его пульс бьётся ровно, как он спокоен и счастлив. Он знал, что Шарль не ищет ответы сейчас, что он просто живёт. И это знание делало его наблюдение ещё более сладким. Потому что он мог смотреть на Шарля без маски, без необходимости притворяться, не боясь, что его заметят. Он мог просто быть тем, кто он есть — просто тем, кто скрывает чуть больше, чем говорит вслух. Этот взгляд нельзя было назвать пристальным или тяжёлым. Он был лёгким, почти невесомым — скользящим, как тень. Он не давил, не требовал внимания. Однако в эти короткие секунды глаза Макса становились чуть более прищуренными, а в глубине зрачков появлялась та самая искра, которую никто бы не заметил, если бы не знал, куда смотреть. В этом взгляде была лёгкая снисходительность — не высокомерная, а скорее тёплая, почти заботливая. Ему нравилось быть единственным, кто знает правду. И то, что кто-то едва соприкоснулся с его тайной, наполняло его странным, почти человеческим теплом и острым азартом.

***

Уже только в отеле Шарль вновь поймал себя на той странной мысли, что проскочила во время ужина. Она вернулась лишь на секунду — напомнила о себе, оставив звенящую пустоту после себя, и вылетела из его мыслей так же легко, как и в ресторане. Он старался не думать об этом, заставлял отбросить глупые сомнения — ну и что, у каждого свои пищевые привычки. Даже если Макс почти не ест, и Шарль обратил на это внимание только сейчас. В любом случае, уснул он достаточно легко, без снов и без чувств совершенно, даже будучи носом в подушке ощущая, как усталость разливается по венам вместе с вином. На следующее утро Шарль проснулся с лёгкой головной болью, тут же вспоминая вкус вчерашнего алкоголя, и с тяжестью в ногах, от которой слегка ломило мышцы. Он потянулся и чуть скривился, ощущая, как расправляются плечи. Сегодня была встреча с прессой. Стандартное мероприятие. Он выпил воды, почувствовав себя гораздо лучше, и направился в душ смыть остатки сонливости. Шарль не думал, что эта странная мысль вновь вернётся. Однако она вернулась. И как бы он не старался отключиться и настроиться на продуктивный уик-енд, стоило только взглянуть на старого друга, как эти чертовски подозрительные мысли возвращались. И ему оставалось лишь одёргивать себя всякий раз, когда они становились слишком навязчивыми. Нужно просто продолжить наблюдать. Что бы это ни было, Шарль чувствовал, что с Максом что-то не то. Однако на одном ощущении и предположениях построить догадку невозможно. Впрочем, это всё потом. А сейчас нужно сосредоточиться перед пресс-конференцией и к наступающей на пятки гонке. Шарль решил, что он не будет думать о Ферстаппене. Однако всё как-то само собой рассыпалось в пыль, стоило ему появиться в зале, где уже собирались пилоты и журналисты, и разглядеть причину своих моральных терзаний. Сначала Шарль ещё держался — посмотрел вскользь, поздоровался и занял своё место рядом. Они сидели за длинным диванчиком — как и всегда, перед плакатом Гран-при Монако. Свет был ярким, направленным, почти студийным. Было видно каждую мелочь — малейшее изменение мимики легко улавливалось камерами. Он, Макс, ещё один пилот. Вопросы от журналистов лились плавными волнами, не оставляли без внимания никого. Сейчас на очередной вопрос отвечал Макс — Шарль краем глаза замечал, как парень делился своими размышлениями по поводу аэродинамики, шин, чего-то ещё. Слишком поздно Леклер осознал, что не вслушивается и просто сжимает в пальцах ручку микрофона. В груди что-то настороженно сжалось. Он замер. Сейчас, под этим беспощадным светом телевизионщиков, Шарль скользнул по Ферстаппену взглядом и с каким-то ухнувшим в груди чувством обнаружил ещё одну деталь. Которая никак не могла пройти мимо его глаз, но которая как-то умудрялась делать это всё время, минуя все противоречивые мысли. Макс был бледным. Почему-то это наблюдение слишком неожиданно ударило Шарля по сознанию и осело где-то там же звенящим шумом. Он моргнул и взглянул ещё раз, жутко желая утолить своё любопытство. Леклер незаметно сглотнул, надеясь, что его взгляд не выглядел со стороны слишком пристальным. Впрочем, для него это всё казалось слишком неважным. Потому что сейчас Шарлю стало предельно очевидно, что у Макса не просто светлая кожа благодаря европейскому происхождению. Она была слишком светлой, настолько, что Шарль удивлённо приподнял брови и тут же отвернулся, не желая показаться странным. Очередная пища для размышления осела на плечах камнем, и Леклер невольно повёл ими, словно пытаясь сбросить груз и почувствовать хоть каплю облегчения. Макс был бледным до неестественности. Однако, это не выглядело чем-то болезненным, напротив, — казалось, его лицо было высечено из мрамора. Шарль задумался, пытаясь найти ответ в своей голове. В его мимике не было следов изнеможения, поэтому вариант с чрезмерной усталостью оказался отброшенным сразу. Губы Макса расплывались в мягкой полуулыбке. А его глаза — яркие, насмешливые, слишком живые, — при этом смотрели почти озорно. Ни капли усталости. Не в этом дело. Шарль почувствовал, как внутри что-то ёкнуло от осознания, врезавшегося в голову слишком резко. Он вдруг понял, что никогда не видел Макса загорелым. Никогда. Даже после самых жарких летних гонок, когда от дикого солнца кожа становилась золотистой у каждого. Даже за несколько часов на улице всегда появлялся хотя бы лёгкий бронзовый оттенок на коже. Однако глядя на Ферстаппена, Шарлю казалось, словно солнце над ним власть не имеет вообще. В голове тут же всплыли воспоминания о прошлогодних испанских этапах, о жарком Сингапуре и о том, как сам Шарль обгорал моментально. Даже здесь — в Монако они были всего несколько дней, однако он уже успел стать заметно румянее. Чего не скажешь о Максе — тот улыбался, а его кожа была как будто прозрачной. Шарль проглотил внезапное желание взглянуть на его запястья и узнать — как сильно заметны у него голубоватые узоры вен. Шарль перевёл дыхание и проморгался, осознав, что он впился взглядом в пол на добрые несколько минут, пока говорил Макс. — Месье Леклер? Шарль тут же выпал из цепких размышлений и поднял взгляд на журналиста, который, очевидно, задал вопрос. Он вдруг осознал, что потерял нить разговора уже давно и вряд ли смог расслышать, что у него спрашивали. Вежливая улыбка сама скользнула на губы, и Леклер поднёс микрофон к себе. — Прошу прощения, — без намёка на обескураженность произнёс он, улыбаясь в камеры. Звучало правдоподобно, но ему показалось, что рядом кто-то почти усмехнулся. — не расслышал. Повторите, пожалуйста. Плечи непроизвольно напряглись, однако Шарль без труда вернулся в рабочее русло. Он что-то говорил про стратегию и ожидания от гонки, однако в голове кружилось лишь одно. Макс был таким всегда. И эта очередная странность — не случайность, а система. Почему-то Шарль был уверен в этом на все сто процентов. Это определённо было что-то большее, чем просто привычки. И он чувствовал, что неизвестный жар, распаляющий грудную клетку с каждым днём всё сильнее, почти безумно требовал узнать правду. Его ответ прозвучал ровно. Шарль надеялся, что сосед не обратил внимание на его заминку и короткие взгляды, направленные на него. Леклер плавно оглянулся, словно случайно, надеясь, что Ферстаппен не уловил его замешательства. Однако Макс, как назло, смотрел прямо на него. И в его глазах вновь темнела та едва уловимая искра, а в уголках губ залегла полуулыбка. Было в этом взгляде что-то почти древнее — не угрожающее, но настойчивое и непреклонное, как будто Макс уже знал, чем всё закончится. Но Леклер замечал не это. Шарля обожгла абсурдная мысль. Ему казалось, что Макс смотрит так, словно знает, о чём он думал мгновение назад. И эта мысль согревала и леденила одновременно. — Хороший ответ, — непринуждённо усмехнулся Макс, когда Шарль опустил микрофон и откинулся на спинку дивана. — очень… продуманный. Это звучало как сарказм чистой воды, однако подобное было естественно для их общения уже давно. Несмотря на одолевающие со вчерашнего вечера странные подозрения, Шарль не мог реагировать на Макса и его слова как-то иначе. Как и всегда, когда Ферстаппен выдавал нечто подобное, Леклер непроизвольно усмехнулся. И сжал губы. Он прикрыл глаза, однако в темноте за веками снова всплыло то же самое — бледная кожа, почти нетронутая еда и чрезмерная невозмутимость. Шарль чувствовал, как внутри него разрастается странное, липкое чувство — смесь любопытства и колючей тревоги. Почему-то казалось, что здесь всё не так просто, хотя оснований так полагать почти не было. Впрочем, он уже решил, что должен узнать правду. Какой бы она ни была. Однако сейчас Шарль даже подумать не мог, что ждёт его впереди и что за ним уже наблюдают с не менее искренним интересом.