50 оттенков Ландо Норриса

      Тишина в его комнате отдыха была плотной, почти осязаемой. Оскар сидел на узком диванчике, обхватив колено руками, и смотрел в одну точку на серой стене моторхоума Макларен. Где-то снаружи, за несколькими слоями карбоновых панелей и шумоизоляции, гудел привычными звуками паддок. Механики толпились в гаражах, обсуждая ущерб, журналисты строчили заметки о проваленной квалификации, болельщики разочарованно вздыхали. Здесь же, внутри, было до звона в ушах тихо. Это давило на плечи тяжким грузом.       Оскар закрыл глаза, и перед внутренним взором снова вспыхнул тот самый момент, который последние часы не давал покоя.       Третий сегмент, последняя скоростная попытка. Он вылетел из тринадцатого поворота, почувствовав, как колесо вибрирует по поребрику, и уже открывал газ на выходе, когда в наушниках раздался голос гоночного инженера.       Том сказал что-то о трафике и, Оскар потом прокручивал это в голове, разбирая по словам, как данные собственной телеметрии, велел прибавить на старт-финишной прямой, чтобы создать разрыв с Ландо. Проблема была в том, что Уилл, инженер Ландо, дал своему гонщику зеркальную команду: «Оскар сбрасывает, атакуй сейчас, пока траектория чиста».       Два болида оранжевого цвета сошлись в апексе первого поворота так, будто их магнитом притянуло. Правое переднее колесо Оскара чиркнуло по левому Ландо, выбивая их обоих за пределы трассы. Короткий скрежет карбона, вспышка искр, мгновенный сброс газа с обеих сторон. Оба вылетели в зону безопасности, взметнув гравий, а квалификация для них закончилась, не успев толком начаться.       Оскар помнил, как Ландо рявкнул по радио что-то резкое, с характерными для него высокими нотками разочарования. Прямой эфир это, конечно, не показал, команда успела переключить трансляцию, но Оскар слышал, потому что их каналы на мгновение пересеклись, ещё один технический сбой, усугубивший хаос внутри.       Теперь оставалось только раздумывать о том, что случилось. Это было их первое прямое столкновение, и Оскар слишком уж сильно надеялся, что последнее.       Мысли ушли от потерянных позиций, в конце концов, гонка длинная, возможно получится прорваться хотя бы в очковую зону. Такое случается, так бывает. Глупо, обидно, но не смертельно.       Он думал о другом, о том, что последние три часа избегает встречи с Ландо. Не потому, что боится конфликта, нет. Оскар вообще редко боялся вещей, которые можно было рационально осмыслить и решить словами. Он боялся того момента, когда увидит чужое лицо, и не сможет на нем прочитать то, что хочет увидеть. Или прочтет то, что видеть было страшно.       Вот в чем была загвоздка. Оскар вздохнул и потер переносицу, хотелось и вовсе переместиться сразу в отель, избегая неумолимой встречи с Ландо. Ведь когда дело касалось его, весь рациональный аппарат Оскара летел к чертям.       Их отношения были странными. Или нормальными? Оскар вообще не понимал. Нет, с профессиональной точки зрения все было в порядке, эталонные взаимоотношения. Они работали вместе, обменивались данными, поздравляли друг друга с подиумами. Делали все то, что обязаны приличные напарники в понимании их пиар-менеджера.       Ландо хлопал его по плечу в боксах, обнимал после финиша, хватал за руку во время брифингов, когда был слишком эмоционален, пока Оскар пытался сохранить невозмутимый вид. И каждый раз от этих прикосновений, мимолетных, легких, ничего не значащих для Ландо, у Оскара внутри что-то сжималось, а потом медленно, мучительно расслаблялось, оставляя после себя тепло и странную, щемящую пустоту. Наверное, так не должно быть.       Он не знал, как это назвать. Или, скорее, знал, но отказывался признавать. В последние года в его жизни слишком много подобных моментов. Что ж, последствия появления Ландо в привычной рутине.       Потому что Ландо был… Ландо, как бы глупо это не звучало. Всегда в центре внимания, с миллионом друзей, с вечеринками в Монако после каждой гонки, с новыми девушками каждые пару дней. Он был кошмаром для пиар-менеджера, который, к удивлению, держался стойко.       И Оскар, с его аналитическим, системным умом, не мог понять, что ему делать с тем, что он чувствует, глядя на постоянные выходки Ландо, на его улыбку и прочие побочные действия долго пребывания в одной команде с ним? С тем, как его сердце пропускает удар всякий раз, когда Ландо оказывается слишком близко?       Он взъерошил волосы и откинулся на спинку дивана. Квалификация. Надо думать о квалификации, а не о том, как Ландо улыбнулся ему утром, так легко и беззаботно, словно они не конкуренты на трассе, не соперники в борьбе за чемпионство, а просто два парня, без дополнительных обстоятельств.       Но Ландо теперь, наверное, злится. На гонку, на машину, на Уилла и Тома, на Макларен и мир в целом. На Оскара, возможно.       Он представил, как тот сидит сейчас где-то там, в своей комнате отдыха или в инженерной, и проклинает все на свете. Действующий чемпион мира, который вылетел из квалификации на первом повороте из-за нелепой ошибки, это просто смешно и может унизительно.       И пусть виноваты инженеры, пусть это был просчет в коммуникации, а не чья-то личная оплошность, но разве это меняет дело? Ландо эмоциональный, он носит чувства снаружи, как гоночный комбинезон, нараспашку. И если он зол, то зол на весь мир, и весь мир это видит и знает.       Стук в дверь прозвучал так резко, что Оскар вздрогнул. Три коротких, энергичных удара, слишком громких для его тихого закутка в моторхоуме, он сразу понял, кто это. Слишком хорошо знал эту бесцеремонную манеру. Очень в стиле Ландо, спасибо, что хоть постучал, а не просто влетел внутрь.       Оскар медленно поднялся, машинально осматривая футболку на предмет складок. Сердце застучало где-то в горле, глупо, по-детски. Он подошел к двери, помедлил секунду, глубоко вдохнул и открыл.       Ландо стоял на пороге. Его взмокшие после душа волосы липли ко лбу, на щеках все еще держался лихорадочный румянец, не то от гнева, не то от быстрой ходьбы. Брови нахмурены, губы сжаты в узкую линию, в глазах усталость вперемешку с разочарованием, может даже досадой. Оскар редко видел такое выражение, но отчего-то стало легче. Не та злость, которую он боялся увидеть.       — Привет, — выдохнул Ландо, голос у него был низкий, чуть хриплый после напряженного дня.       Оскар молча шагнул в сторону, пропуская его внутрь. Слова застряли где-то в горле, на полпути, он не знал, что сказать. «Извини»? «Я не виноват»? «Я тоже расстроен»? Все это звучало фальшиво, будто бы он оправдывается за то, чего не делал. По сути, так и было.       Ландо прошел в комнату и сразу начал ходить, его энергия, казалось, не позволяла ему сидеть на месте. Он сделал круг, едва не задев бедром стол с открытым ноутбуком, потом резко развернулся к Оскару, который мирно ждал у двери, пока всплеск активности иссякнет.       — Это просто идиотизм, — сказал наконец Ландо, всплескивая руками. — Я не могу поверить, что Том и Уилл умудрились дать нам противоположные указания в третьем сегменте. Они что, вообще не общаются между собой?       Оскар моргнул, выплывая из своих мыслей, а потом его уголки медленно поднялись вверх, совершенно против его воли. Облегчение нахлынуло теплой волной, смывая напряжение, которое копилось последние часы. Ландо не злился на него. Ландо злился на ситуацию, на бардак в коммуникации, на все что угодно, но не на Оскара. Что так то было логично, если бы мозг Оскара не сбоил, когда дело касалось Ландо.       — Почему тебе весело, Оск? Мы в жопе, буквально, — он, как и всегда, не выбирая выражения, остановился посреди комнаты, смотря на Оскара, вновь усевшегося на диван.       — Я рад, что ты не винишь меня, — вышло чуть прямее, чем хотелось бы.       Ландо посмотрел на него, сделав полшага вперед. И что-то в его взгляде смягчилось, ушла острота, осталась только усталость и странная, едва уловимая теплота.       — У тебя развился синдром главного героя? Мы оба следовали тому, что нам сказали делать. Ты вообще ни при чем.       Он снова заходил, на этот раз медленнее, успокаиваясь, и продолжил, пока Оскар пытался сохранять серьезный вид.       — Им надо разобраться в протоколах обмена информацией. Я уже сказал Андреа, что так продолжаться не может. Мы не можем терять квалификации из-за того, что левая рука не знает, что делает правая.       Оскар часто закивал, как какой-нибудь болванчик в сувенирной лавке. В голове стало странно тихо, и упущенная квалификация уже не казалась трагедией мирового масштаба.       — Знаешь, — сказал он, — Я думал об этом, искал виноватых, разбирал, что пошло не так. И знаешь, к какому выводу пришел?       — Просвети меня, — Ландо наконец перестал ходить и плюхнулся рядом на диван, вытянув ноги.       — Такие ошибки неизбежны, хоть и неприятны. Потому что работа гоночного инженера — это адски сложно. Ты должен в реальном времени обрабатывать терабайты данных, следить за погодой, за трафиком, за стратегией соперников, за еще кучей херни, и при этом давать гонщику четкие указания. У нас с тобой не получилось бы так, слишком много стресса.       Оскар никогда не скажет о том, что большую часть времени он думал не о провальной квалификации, а о реакции Ландо. Пусть это будет его маленькой тайной. Одной из.       — О боже, да! — Ландо хлопнул его по колену. — Я бы с ума сошел на второй минуте. У меня вообще получается только выжимать педаль газа. И то не всегда.       Последнее слово утонуло в смехе, и Оскар, не выдержав, и рассмеялся тоже, поднимаясь с дивана, чтобы закрыть ноутбук с телеметрией. И в этот момент, стоя посреди комнаты и глядя на Ландо, который полулежал на диване в своей мятой футболке с эмблемой команды, он подумал, что сегодняшний день еще можно спасти.       Потому что, когда Ландо улыбается, когда он смотрит вот так, без соперничества, все остальное отступает на второй план. И даже странное, колючее чувство внутри, которое Оскар все еще не знал, как назвать, становилось почти терпимым.       — Хочешь чай? — спросил он вдруг, сам не зная почему. Просто захотелось продлить этот момент ещё немного. Это ведь нормально?       — У тебя есть чай?       — У меня всегда есть чай, я почти британец.       — Почти — не считается. Перед тобой оригинал, — Ландо опять входил в свой саркастично-язвенный режим, значит все вставало на круги своя.       — Будешь или нет?       — Буду. Но только если он нормальный, а не твой австралийский билли ти с костром и дымом.       — Очень смешно, — Оскар потянулся к электрическому чайнику на тумбочке. — Это эрл грей. Вполне цивилизованно.       — Цивилизованно? — Ландо фыркнул, качая головой так, что его кудри упруго подпрыгивали. — Оск, ты иногда говоришь, как мой дедушка.       — Твой дедушка, наверное, был отличным человеком, — предположил Оскар, с самым невозмутимым видом.       — Он был. Он гонял на Мини Купере в шестидесятых.       — Значит, хорошие гены.       Ландо снова рассмеялся, и Оскар был уверен, что это просто один из их привычных диалогов, привычных дней, которые сменяются один за другим. Однако уже следующим днем, он судорожно вспоминал каждое сказанное слово, ища мифическую подсказку или предпосылку того, что произошло. Это было абсолютным безумием.

***

      Утро начинается стандартно, с перегоночным напряжением и предвкушением победы, или хотя бы борьбы за очки, учитывая вчерашнюю неудачную квалификацию. Он просыпается все в том же отеле, и это первое, что кажется правильным. И похоже, последнее.       Солнце льется сквозь неплотно задернутые шторы, что в сущности редкость для Сильверстоуна, разрезая номер золотистыми полосами. Знакомый потолок, знакомый гул кондиционера, знакомая тяжесть во всем теле, обычная утренняя скованность после квалификационного дня.       Оскар тянется к телефону на прикроватной тумбочке, на экране шесть сорок семь. Будильник должен зазвенеть через тринадцать минут, но внутренние часы, отточенные годами дисциплины, сработали раньше. Отличное начало сумасшедшего дня.       Он отключает еще не сработавший будильник и садится на кровати. В голове легкий туман, остаток сна, в котором не было ничего конкретного, только смутные образы и ощущение, что он что-то забыл. Что-то важное, ключевое событие, или еще что-то. Времени думать об этом нет.       Рутина перед гонкой проходит как по нотам, выверенная до минут. Оскар медленно завтракает каким-то омлетом, заказанным в номер, глядя в окно на просыпающийся город. Мысли текут размеренно, сегодня гонка, нужно быть сосредоточенным, нужно выжать максимум из текущего положения, нужно отработать старт, нужно найти Ландо. Оскар осекается, а вилка застывает в руке. Цепочка мыслей опять зашла в привычное русло.       Через час он, полностью готовый и собранный, уже стоит в лобби отеля, в командной рубашке Макларен, с рюкзаком на плече. Трансфер должен подъехать с минуты на минуту. Оскар проверяет телефон, сообщение от сестры, он мысленно помечает ответить позже, и вдруг слышит, как его окликают по имени.       — Оскар!       Он оборачивается, натягивая на лицо вежливо-нейтральное выражение. К нему быстрым шагом идёт Уилл, гоночный инженер Ландо. Тот самый Уилл, который вчера дал Ландо команду атаковать и который вместе с Томом устроил этот хаос в третьем сегменте.       Выглядит он, впрочем, так, будто ничего особенного не произошло, деловой, сосредоточенный, с неизменным планшетом под мышкой и папкой бумаг в руках. Оскару кажется странным, что он еще не в паддоке.       — Слушай, — начинает он, останавливаясь в шаге от Оскара и понижая голос, — пока есть минутка, мне нужно взглянуть на телеметрию Даниэля с вчерашней сессии сима. Не могу понять, что у него с торможением в четвертом повороте. Ты не перекинешь мне данные, когда будешь на брифинге?       Оскар моргает, пытаясь понять, ослышался ли он или нет. В лобби отеля играет тихая музыка, кто-то катит чемодан к стойке регистрации, бариста за кофемашиной выстукивает холдером о край стола. Все вокруг движется в привычном ритме, но слова Уилла словно выбиваются из него, ощущаются как что-то инородное. Или это сам Оскар?       — Даниэля? Ты говоришь про Риккардо? — медленно переспрашивает Оскар, наклоняя голову.       Уилл спешно кивает, и на его лице мелькает что-то похожее на легкое недоумение. Он оглядывается через плечо, и быстро тараторит дальше.       — А про кого еще, Оскар? У него сессия была в симуляторе. Я пытался разобрать данные вчера вечером, но там какая-то ерунда с сенсорами. Если у тебя есть сырая телеметрия, это очень поможет.       Оскар смотрит на него немигающим взглядом, пока сознание пытается разобрать слова Уилла. Это шутка такая? Даниэль Риккардо, человек, который ушел из формулы почти два года назад. Человек, который сейчас, насколько Оскару известно, должен находиться где-то в Австралии, занимаясь фермерством, или серфингом, или чем еще там занимаются гонщики на пенсии.       — Но — начинает Оскар и замолкает. Что именно он хочет сказать? Даниэль больше не гонщик? Ты что-то путаешь? Это какая-то шутка?       Он не успевает, где-то в глубине лобби раздается оклик, кто-то зовёт Уилла по имени, и тот, бросив через плечо что-то невразумительное, исчезает так же быстро, как появился. Оскар остается стоять посреди вестибюля, глядя ему вслед, с чувством, что он единственный не понимает, что происходит.       Телеметрия Даниэля. Не Оскара, не Ландо. Риккардо, который не выступает уже почти два года. Это не имеет смысла, абсолютно никакого. Если только, если только Уилл не имел в виду какого-то другого Даниэля?       Оскар откидывает этот вариант сразу, — он ведь уточнил, о каком именно Даниэле идет речь. Второго Риккардо нет. Или это какая-то шутка? Но Уилл не был похож на человека, который шутит, он вообще редко шутил, особенно в день гонки, когда у каждого инженера подрагивали кончики пальцев от волнения.       Он трет лоб тыльной стороной ладони, проверяя, не подъехала ли машина. Может, он что-то не так понял? Может, недослышал?       Впрочем, подумать над этим как следует не выходит. Телефон жужжит в кармане уведомлением о том, что машина подана и ждет у главного входа. Оскар встряхивает головой, поправляет лямку рюкзака и выходит на улицу, так и не разобравшись в том, что услышал.       Утро теплое, но не жаркое, идеальная погода для гонки, и он старается вновь очистить разум от лишних мыслей, вернуть концентрацию. За окном проплывают пальмы, рекламные щиты с логотипами спонсоров, толпы болельщиков в разноцветных командных футболках.       Все как обычно. Все как всегда. Почти.       И тем не менее, что-то не дает покоя, какое-то странное, чужеродное внутреннее ощущение. Оскар снова и снова прокручивает в голове разговор с Уиллом, пять секунд, не больше, и не может найти рационального объяснения.       Такси тормозит у ворот паддока, Оскар выходит, поправляет солнечные очки и шагает к знакомому входу для персонала, тому самому, через который он проходил десятки раз. Охранник, здоровенный мужчина с непроницаемым лицом, стоит у турникета. Оскар машинально лезет в карман за пропуском, и не находит его.       Он проверяет другой карман, потом карманы рюкзака и нагрудный карман рубашки. Пропуска нет, ни в одном из привычных мест, ни в одном из отделений, нигде. И это по-настоящему странно, потому что в памяти всплывает момент, как вчера вечером он кладет пропуск в карман джинс. Как и всегда. Однако сегодня все явно было против него.       — Простите, — говорит он, обращаясь к одному из охранников, стараясь сохранять спокойствие, — кажется, я забыл пропуск. Но вы меня знаете, я из Макларен, Оскар Пиастри.       Мужчина смотрит на него, и Оскар видит в его глазах пустоту. Ни узнавания, ни искры понимания. Он не может не знать его. Это абсурд.       — Без пропуска не могу пропустить, правила.       — Да, но я… — Оскар пытается вновь, ведь всех гонщиков всегда пропускают, даже если они забывают пропуск. Он что, какой-то другой?       — Без пропуска нельзя.       Он вздыхает, сдерживая раздражение, и уже тянется к телефону, чтобы позвонить координатору команды, когда за спиной раздаются шаги и знакомый, уверенный голос звучит слишком близко.       — В чем проблема? — Зак Браун выходит вперед, кивая Оскару.       Он быстро переговаривается с охранником, что-то показывает на экране своего телефона — наверное, письмо-подтверждение или цифровую версию аккредитации, и через минуту турникет с тихим щелчком открывается.       — Проходи, Оскар, — они вместе шагают вглубь паддока, направляясь к моторхоуму Макларен.       — Спасибо. Не знаю, куда подевался мой пропуск, — тихо благодарит Оскар, поправляя лямку рюкзака.       — Опаздывать на брифинг — это на тебя не похоже. Забывать пропуск — тем более. Все в порядке? — Зак улыбается, но его в его голосе сквозит едва различимое недовольство.       — Небольшая заминка. Я вообще-то не думал, что опаздываю, по-моему, я пришел вовремя.       Зак бросает на него быстрый взгляд поверх очков, перехватывая планшет другой рукой, и ускоряет шаг.       — Вовремя? Даниэль уже ждет тебя в переговорной минут десять. Он приехал пораньше специально, чтобы обсудить стратегию.       И с этими словами, брошенными легко, мимоходом, будто в них не было ничего особенного, Зак кивает и уходит в сторону административного крыла. Шаги его затихают, спина теряется в потоке снующих людей, а Оскар остается стоять у входа в моторхоум, и мир вокруг него вдруг становится зыбким, нереальным.       Даниэль уже ждет в переговорной. Снова Даниэль, которого тут быть не должно, Оскар знает это с кристальной, непоколебимой уверенностью. Риккардо не имеет никакого отношения к Макларен в этом сезоне. Тогда почему все говорят о нем сегодня?       И тем не менее, Зак сказал это так буднично, так обыденно, словно Даниэль Риккардо до сих пор был частью команды, словно он никуда не уходил. Словно все то, что Оскар знает о составе пилотов, о прошлом сезоне, о карьере Даниэля, словно все это вдруг перестало быть правдой.       Он медленно выдыхает, вновь включая свою хваленную рациональность. У него есть два варианта, либо он сходит с ума, либо все остальные сходят с ума, что маловероятно, либо он еще спит. Это самое логичное объяснение. Слишком реалистичный сон, такое бывает, он как-то читал об этом. Осознанные сновидения, ложные пробуждения, когда тебе снится, что ты проснулся и делаешь обычные вещи. Это может все расставить по полкам.       Он едва заметно щипает себя за запястье, сильно, не щадя, до боли и красноты. Боль настоящая, не фантомная, он не просыпается. Потому что, вероятно, уже не спит.       Странное, тревожное чувство закручивается в груди и давит изнутри, но Оскар задвигает его поглубже и заставляет себя идти. В конце концов, если это все-таки реальность, какой бы абсурдной она ни казалась, у него есть работа. Он должен понять, что происходит. И переговорная, где якобы ждет Даниэль Риккардо — это единственная зацепка.       Он сворачивает в знакомый коридор, ведущий к той самой переговорной через главный холл моторхоума. Здесь все по-прежнему, оранжевые панели на стенах, запах кофе, отдаленный гул голосов и рабочая атмосфера. Оскар проходит мимо инженерной, мимо комнаты отдыха, и вдруг почти сталкивается нос к носу с Ландо, выходящим из-за угла.       Сердце совершает привычный, предательский скачок, который Оскар научился игнорировать, но так и не научился предотвращать, к своему огромному сожалению. Ландо, как всегда, сияет улыбкой, глаза горят, кудрявые волосы в художественном беспорядке. Он одет в командную рубашку, но что-то в нем не так, что-то ускользает от внимания, и Оскар не сразу понимает, что именно.       — Оскар! — восклицает Ландо, всплескивая руками и приветственно приобнимая. — Ну наконец-то, я уж думал, ты решил проспать все на свете. Собрание инженеров уже началось, между прочим. Ты опоздал.       Оскар замирает, а реальность опять кажется ему просто издевательской. О чем он вообще? Пилоты не ходят на инженерные брифинги, эта константа ему известна совершенно точно.       — Собрание инженеров?       — Ну да, — Ландо пожимает плечами, словно это самая естественная вещь в мире. — Ты вообще в порядке? Выглядишь бледным.       — Я… — Оскар запинается, пытаясь сформулировать неоформленный вопрос. — А ты был на собрании?       — Конечно, был. А почему не должен быть?       — Зачем? — тихо выдыхает Оскар. Его разум находится под атакой сегодняшних странностей и проклятым эффектом нахождения Ландо поблизости. Убийственное комбо, если честно.       Ландо склоняет голову набок и смотрит на Оскара так, что тому хочется отвернуться и сбежать куда-нибудь подальше. Может быть, домой в Австралию. В его взгляде читалось смесь веселья и легкого беспокойства.       — В смысле зачем? Потому что я гоночный инженер и все такое? — он делает неопределенный жест рукой. — Вообще-то это моя работа. Ты сегодня какой-то странный, Оск. Не болеешь?       В паддоке шумят люди, или это в голове у Оскара шумит та самая мартышка с тарелками, потому что понимания у него не прибавляется. Где-то далеко взревывает мотор, наверное, на пит-лейн проводят последние проверки. Оскар слышит все это краем сознания, но основной его поток занят тем, чтобы осмыслить слова, только что произнесенные Ландо.       Потому что я гоночный инженер. Не гонщик, не действующий чемпион мира, не привычный ему Ландо.       Оскар смеется, вероятно, защитная реакция или типа того. Этот смех вырывается сам, нервный, короткий, на тон выше обычного, сдержанного смеха.       — Подожди, — говорит он, качая головой, будто бы это поможет выбросить слова из сознания. — Ты — гоночный инженер? Серьезно? Ты все-таки решил попробовать, да? После вчерашнего?       Он почти уверен, что Ландо сейчас тоже рассмеется, хлопнет его по плечу и скажет что-то смешное, объясняющее, что это шутка, что он подговорил Уилла и Зака, и что Риккардо сейчас реально в Австралии, а не в переговорной, на расстоянии двадцати шагов. Это была бы идеальная развязка, розыгрыш, глупый и забавный, в духе Норриса.       Но Ландо не смеется, вовсе нет. Вместо этого он делает шаг ближе и внимательно вглядывается в лицо Оскара. Улыбка сползает с его губ, сменяясь выражением искреннего, неподдельного беспокойства.       — Оскар, — говорит он медленно, тем тоном, каким разговаривают с человеком в смирительной рубашке, — а что было вчера? Вчера была квалификация. У Карлоса поул, Даниэль третий. Все было нормально, никаких ошибок, никаких столкновений. Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь?       Он открывает рот, чтобы ответить, но не успевает вновь. В коридоре появляется Карлос Сайнс. В футболке Макларен, слишком оранжевой для него и, уже забытым для Макларен, номером пятьдесят пять на груди. Это добивает бедного Оскара окончательно, и он переводит взгляд своих расширенных глаз на Ландо.       — Завязывай с розыгрышами, я… это уже не смешно, — быстро тараторит Оскар, подходя к нему ближе, переходя на встревоженный шепот.       Карлос приближается, останавливается в трех метрах от Оскара, одетый в цвета его собственной команды, и смотрит на них обоих с легким нетерпением.       — Ландо! — окликает он, подходя ближе. — Слушай, я тут смотрел данные с вчерашней квалификации, и у меня вопрос по темпу в седьмом повороте. Ты говорил, что я слишком рано открываю газ, но я проверил телеметрию и, кажется, проблема не в этом. Может, глянем вместе перед гонкой?       Он переводит взгляд на Оскара, и на его лице мелькает тень узнавания.       — О, Оскар, доброе утро. Даниэль тебя ждет в переговорной, просил поторопиться. Сказал, что хочет успеть обсудить стратегию до начала прогрева.       Оскар молча кивает, механически, слова заканчиваются, а мышцы наливаются странным свинцом. Он чувствует себя актером, который вышел на сцену, не зная текста и даже сценария, а все вокруг играют свои роли уверенно и слаженно, а он стоит посреди декораций и пытается понять, что это за пьеса. Это было бы комично, если бы не так страшно.       Ландо — гоночный инженер Карлоса. Карлос в Макларен. Даниэль Риккардо — гонщик и его напарник. А он сам… Он сам — кто? Слишком экзистенциальный вопрос, на самом деле.       — Хорошо, — говорит он наконец, потому что нужно что-то сказать, иначе он выглядит уж слишком глупо.       Он делает шаг, но Ландо хватает его за локоть, на секунду притягивая его к себе, на расстояние, от которого у Оскара по коже бегут мурашки. Даже сейчас, даже в этом странном, перевернутом мире.       — Оск, — тихо говорит он, и в его голосе нет ни капли привычного веселья, — если что-то не так, ты можешь мне сказать. Ладно? Ты знаешь, что можешь мне сказать.       Оскар смотрит на него, в чужих глазах плещется искреннее беспокойство, такое настоящее, такое непривычно серьезное, что у Оскара на мгновение перехватывает дыхание. Сердце вновь ускоряется, на этот раз не от ужаса. Хочется сказать многое, разделить непонимание с кем-нибудь.       Но вместо этого он просто кивает, мимолетно сжимает чужую ладонь, и идет по коридору в сторону переговорной. Шаги его звучат глухо, или это просто кровь шумит в ушах? Мысли скачут, перескакивая с одного на другое, и Оскар пытается ухватиться хоть за что-то рациональное. Что-то реальное, привычное.       Вероятнее всего, он просто спит. Это самое логичное объяснение. Слишком реалистичный, слишком детальный сон, в котором его подсознание перетасовало всех людей и роли, как карточную колоду. Карлос в Макларен, Ландо — инженер, Даниэль вернулся в гонки. Это даже забавно, в каком-то извращенном смысле. Сон-головоломка, который он обязательно расскажет Ландо, когда проснется.       А он проснется, обязательно проснется. Может быть, когда войдет в переговорную? Может быть, когда увидит Даниэля? Может быть, когда завтра утром зазвонит будильник и все вернется на круги своя? Надежды на это все меньше и меньше.       Оскар доходит до двери переговорной. На табличке знакомый логотип Макларен, прямо как в привычной реальности, изнутри не доносится ни звука. Он берется за ручку, ощущая холод металла, стараясь отогнать мысль, что во сне такого не бывает, делает глубокий вдох, и открывает дверь.       За столом, спиной к двери, кто-то сидит, и кажется, Оскар знает кто именно. Даже со спины он узнает его мгновенно, эту манеру сидеть, чуть откинувшись на спинку стула, этот характерный наклон головы и кудрявую макушку. Слишком много раз он видел это в боксах, на брифингах, на совместных интервью, на экранах.       Человек оборачивается на звук открывающейся двери. Знакомая широкая улыбка, от которой в пресс-центрах взрывались фотовспышки, а болельщики на трибунах скандировали знаменитое имя. Улыбка человека, которого здесь быть не должно.       — Оскар! — говорит Даниэль Риккардо, откладывая планшет в сторону. — Ну наконец-то. Садись давай, у нас сегодня куча работы.       Он застывает на пороге, пульс вновь ускоряется, колотится где-то в горле, пальцы, сжимающие дверную ручку, холодеют. Это сон. Определенно сон. Другого объяснения нет, не может быть, просто не существует в той реальности, которую он знает. А может, уже не существует и привычной реальности?       Но стул под ним настоящий, твердый, так же холодный. Воздух в переговорной пахнет кофе и чем-то металлическим. Но голос Даниэля живой и теплый, с характерной австралийской хрипотцой, которая есть и у самого Оскара, звучит так, будто они расстались вчера вечером и снова встретились утром, как старые друзья, как напарники, как люди, которые работают вместе изо дня в день. И все равно, что Оскар видел его в паддоке почти два года назад, в форме другой команды вовсе.       — Даниэль, — произносит он, и собственный голос кажется ему чужим. — Ты здесь.       Риккардо приподнимает бровь, и Оскар дает себе мысленный подзатыльник, потому что звучит слишком уж глупо.       — Ну да. А где мне еще быть? — Он кивает на стул напротив. — Садись, нужно проговорить стратегию на старт. Ты какой-то бледный. Все нормально?       Нет, все явно не нормально. Оскар медленно опускается на стул рядом. В голове белый шум и помехи, мозг будто бы превратился в кашу, не выдержав напора новой реальности, или слишком уж правдивого сна.       Он смотрит на Даниэля, на его открытое лицо, на планшет с логотипом Макларен, на табличку на двери переговорной, на весь этот мир, который выглядит точь-в-точь как настоящий, но не является им, по крайней мере для Оскара. Он молчит.       Потому что ответить на этот вопрос он не может. Потому что «нормально» — это последнее слово, которым можно описать происходящее. Потому что он понятия не имеет, что происходит, но одно знает точно.       Это не его реальность. И похоже, он единственный, кто это понимает. И что делать с этим пониманием — нет ни единого предположения.