50 оттенков Ландо Норриса

      — Ты меня вообще слушаешь?       Голос Даниэля пробился сквозь пелену, плотную и вязкую, забивавшую голову уже битый час. Оскар моргнул и обнаружил, что сидит за столом переговорной, сжимая пальцами край планшета, который Даниэль, видимо, пододвинул к нему пару минут назад.       На экране светилась схема торможения в четвертом повороте, графики, цифры, цветные линии, пересекающиеся в какой-то точке, которую он должен был проанализировать. Забавно, что это был тот же самый поворот, в котором постоянно ошибался сам Оскар, еще в своей реальности.       Он кивнул, пытаясь развеять туман в голове. Получилось немного запоздало, механически, он все еще не мог до конца осознать, где находится. Вернее, конечно он знал, где находится — в переговорной моторхоума Макларен, на автодроме, в день гонки.       Но «где» теперь означало нечто иное, чем пару дней назад. Этот простой вопрос сейчас включал в себя Даниэля Риккардо в оранжевой рубашке, и еще пару изменений в привычном строе мира Оскара. Ничего из этого не было в порядке вещей.       — Я слушаю, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим, доносящимся откуда-то издалека. — Повтори, пожалуйста.       Даниэль вздохнул и откинулся на спинку стула. В этом движении было что-то знакомое, что-то из прошлого, такого далекого, что самому было сложно представить. Оскар видел, как Даниэль точно так же откидывался на брифингах, когда выступал за Макларен в той, другой реальности. Та же расслабленная поза, та же привычка постукивать пальцем по столу в такт каким-то внутренним мыслям. Детали совпадали, и от этого было только страшнее, потому что они не должны были совпадать в мире, где все остальное перевернуто с ног на голову.       — Что ты думаешь по поводу баланса тормозных усилий на входе в четвертый? — Даниэль постучал пальцем по планшету, обводя злосчастный поворот. — Мы вчера на симе пробовали смещение на сорок пять процентов вперед, но мне показалось, что задняя ось все равно слишком легкая на торможении. Может, попробуем тридцать пять процентов на прогревочном круге и потом скорректируем?       Оскар посмотрел на графики, стараясь переключить фокус внимания. Цветные линии плыли перед глазами, но какая-то часть его сознания, аналитическая, тренированная годами работы с данными, включилась на автомате. Что-то типа защитной реакции для умных, может быть.       — Тридцать пять — это слишком мало для четвертого, — сказал он, и собственный голос прозвучал ровно, почти буднично. — Ты потеряешь стабильность на апексе. Проблема не в смещении баланса, а в том, что ты слишком поздно начинаешь переносить вес на переднюю ось. Если чуть раньше отпустишь газ перед зоной торможения, даже на полметра, то задняя ось успеет загрузиться, и ты сможешь оставить те же сорок пять процентов. Это даст тебе больше контроля на выходе.       Даниэль нахмурился, покручивая слова в голове. Пальцы затихли над столом, прекращая отстукивание одному ему известного ритма, а брови озадаченно шевельнулись. Через минуты две, его голос прозвучал с легким сарказмом.       — Ты сейчас говоришь как пилот. Это все, конечно, прекрасно, но мне нужен инженерный анализ, Оскар. Данные, цифры, корреляции, показатели улучшений.       Едва ощутимая дрожь прошла по телу Оскара. Это было почти незаметно, просто пальцы сжались чуть крепче на краю планшета, а спина выпрямилась на какой-то лишний градус. Но внутри него что-то оборвалось и ухнуло в пустоту. Как он может дать инженерный анализ, не являясь инженером вовсе?       Он поднял серьезные глаза на Даниэля, всмотрелся в его лицо, в эти знакомые черты, в морщинки вокруг глаз, в легкую щетину на подбородке, пытаясь найти хоть что-то. Какой-нибудь призрачный намек на юмор, на привычную шутку. Может быть тень улыбки в уголках губ, подмигивание, которое расставило бы все на места.       Но ничего не было. Лицо Риккардо было абсолютно серьезным. Он смотрел на Оскара с легким сомнением, скептицизмом, как смотрят на то, чего не должно быть. Оскара не должно быть тут, не в этом мире.       Надежда на логичность всегда умирает последней. Он чувствовал, как она гаснет внутри, как тлеют последние ее угольки, как паника все же берет свое, заглушая привычную рациональность.       — Оскар? — Даниэль наклонился вперед, и теперь в его голосе звучало уже не удивление, а беспокойство. — Все точно хорошо?       Вопрос хороший, правда отличный, уже порядком надоевший, кстати. Оскар открыл рот, чтобы выдать очередную отмазку. Посмотрел на свои руки, все ещё сжимавшие планшет по краям, на побелевшие костяшки пальцев, на графики тормозного баланса, которые не воспринимал его перегруженный мозг.       — Нет.

***

      Он смотрел на стартовую решетку с командного мостика, и это было, пожалуй, одно из самых странных ощущений за весь день. Он сидел на жестком стуле перед мониторами, в наушниках шумел радиоканал команды, пальцы лежали на клавиатуре, а не на руле.       Перед глазами была не полоса трассы, убегающая в первый поворот, а плоские экраны с телеметрией и несколько рядов цифр, которые обновлялись в реальном времени. Он не чувствовал жары кокпита, не вдыхал запах разогретой резины и карбоновой пыли, не ощущал вибрации мотора всем телом.       Вместо этого было холодно, кондиционер в помещении работал на полную мощность, и Оскар поежился в своей рубашке, чувствуя, как воздух касается открытых рук, непокрытых гоночным костюмом. Непривычно. Он бы и не хотел привыкать к этому.       Он смотрел на стартовую прямую через стекло, чувствуя себя глупой рыбкой в аквариуме. Машины выстроились на решетке, и глаза цеплялись за два болида с оранжевой ливреей. Макларен, в котором впервые за годы сидел не он.       Оскар смотрел на третью позицию, на место Даниэля, и пытался осознать, что эта гонка пройдет без него. Впервые за два сезона он не был по ту сторону стекла, не был за рулем.       Пост гоночного инженера Риккардо занял сегодня не Оскар. Это решение далось ему нелегко, он не привык отказываться от обязательств, не привык подводить людей, которые на него рассчитывают. Но это было банально опасно, потому что он не знает тонкостей, не знает какого это — быть голосом в наушниках.       И вот теперь он сидел вообще как посторонний, не гонщик, не инженер, просто наблюдатель. Он остался без роли вовсе, и от этого было еще противнее. Чувство беспомощности горько ложилось на язык.       Огни на стартовой решетке зажглись, Оскар задержал дыхание, рефлекс, от которого избавиться за один раз попросту невозможно. В кокпите в этот момент сердце всегда начинало биться быстрее, чуть ли не проламывая ребра, а пальцы на руле сжимались крепче, и где-то глубоко внутри зарождалось то особенное, ни с чем не сравнимое чувство. Смесь страха и восторга, адреналина и спокойной, ледяной сосредоточенности.       Сейчас ничего этого не было, только лишь чужеродное ощущение внутри. Оскар сжал ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу до красных полумесяцев. Он заставил себя сосредоточится на гонке, хотя мозг активно работал в другом направлении.       Рев моторов слился в единый, утробный вой, который ударил по стеклам и завибрировал в груди. Машины рванули с места, растягиваясь по стартовой прямой, и Оскар проводил их тоскливым взглядом.       Даниэль хорошо стартовал, отыграл одну позицию и заходил в первый поворот вторым, прямо за Карлосом, стартовавшим первым. Джордж пытался нырнуть по внутренней траектории.       — Хороший старт. Постарайся блокировать Расселла, — координировал Уилл по радио. Голос у него был спокойный, размеренный, профессиональный, как у настоящего инженера. Он по сути им и являлся, но это все равно прорезало Оскару по ушам.       Он слушал этот голос и думал о том, смог бы сам так? Смог бы быть настоящим инженером? Смог бы подходить к делу с холодной головой, и стратегией, точность которого решает все? Наверное, нет.       — Прибавь темп на прямой, Риккардо дышит в спину, — Ландо, на которого Оскар впопыхах не обратил внимания, так же был на связи с Карлосом.       Он сидел в небольшом отдалении от Оскара и Уилла, сосредоточенно изучал данные на мониторе, сравнивая их с показателями других гонщиков. Это было так не похоже на него. На Ландо из привычной реальности Оскара, что тот торопливо отвел взгляд, пока его сознание окончательно не перегрелось.       Гонка тем временем набирала обороты, круг за кругом, цифры на мониторах менялись. Скорость, температура шин, прогнозы пит-стопов, интервалы соперников. Оскар следил за всем этим, автоматически включаясь в процесс, выхватывая ключевые и понятные ему показатели, отмечая про себя моменты, где Даниэль терял время, а где — отыгрывал.       Это было единственное, что оставалось неизменным, его умение читать гонку, его понимание того, что происходит на трассе. Набор навыков, который не зависел от того, в какой реальности он находится, в какой роли находится на трассе.       Во время пятого круга произошел первый инцидент, Оскар увидел его на экране прежде, чем на трассе. Монитор со стороны Ландо отразил резкий всплеск поперечной перегрузки, срыв задней оси, потерю скорости и занос.       Все произошло в седьмом повороте, том самом, о котором Карлос спрашивал Ландо утром. Заднюю часть болида повело на выходе, машина вильнула, пилот попытался поймать её контррулением, но было поздно, заднее колесо чиркнуло по гравию на обочине, машину развернуло и выбросило в барьер.       — Я в порядке, машина — нет. Простите, — спустя десяток секунд раздался по радио голос Карлоса, сдавленный, но спокойный.       Желтые флаги взметнулись на трассе, выехала машина безопасности, на мониторах замигали новые данные. Даниэль ныряет в боксы, команда готовит шины, стратеги пересчитывают варианты.       Оскар смотрел на эту суету и чувствовал странную отстраненность, как будто все это происходило с кем-то другим, в каком-то другом мире. Что, строго говоря, было не так уж далеко от истины.       Он погрузился в мысли настолько плотно, что не сразу заметил движение рядом. Стул скрипнул, и кто-то опустился на свободное место справа, Оскар повернул голову.       Ландо пришел тихо, что было на него совсем не похоже, Оскар привык, что он заполняет собой пространство, появляется шумно, с энергией, которая плещет через край. Но сейчас Ландо просто сел рядом, положил руки на колени и уставился на экраны, привычно морща нос.       Лицо у него было усталое, под глазами залегли тени, которых Оскар не замечал утром. А может их и не было тогда.       — Тяжелый день? — спросил Оскар тихо. С легким налетом сарказма, к которому привык Ландо из его ветки реальности. Этот, вероятно, тоже.       — Да уж, — Ландо вздохнул и провел ладонью по лицу, стирая усталость. — Я же знал, что у него проблемы с задней осью в седьмом, мы утром это обсуждали. Но я подумал, что он справится. Всегда думаешь, что справится.       Последняя фраза звучала тише всего, а после нее оба замолчали. Слов не было. Вылеты бывают, и это всегда обидно.       На экранах машина безопасности вела пелотон, механики в боксах убирали обломки, а Оскар вдруг остро ощутил близость Ландо, от которой всегда перехватывало дыхание, которая на мгновение возвращала в привычную реальность.       Между ними было, может быть, сантиметров тридцать, расстояние вытянутой руки, не больше. Оскар чувствовал запах его геля для душа, что-то знакомое, цитрусовое и свежее, слышал его дыхание, чуть более частое, чем обычно, выдававшее напряжение.       — Оск, — сказал он вдруг, и его голос стал менее профессиональным. Более теплым, родным что-ли. — А почему ты снялся сегодня?       Логичного ответа не было, поэтому он молчал, смотря на экраны, на то, как пелотон проходит очередной круг за машиной безопасности. Что он мог сказать? Я из другой реальности, где мы оба пилоты Макларен, и я просто не знаю — как быть гоночным инженером?       Это звучало бы как бред сумасшедшего, пациента психбольницы и завсегдатая дурдома. Даже для человека, который знает Оскара, а этот Ландо, Ландо-гоночный-инженер, его не знал. Не в том смысле, в каком знал тот Ландо, из его мира. Звучит очень глупо, скорее даже сюрреалистично.       — Я просто… — Оскар запнулся на полуслове. — У меня странный день, очень.       — Надеюсь, завтра будет лучше.       Господи, Оскар подписывается под каждым словом. Надежда на то, что завтра он вновь проснется в привычном мире, росла в груди, теплилась там, тихо жила.       — И я, Лан.       Они замолчали, переключая свое внимание на события на экране. Спустя минут десять, Оскар не сразу понял, что произошло, Ландо положил свою ладонь поверх его руки. Просто так, с характерной ему непринужденностью, почти машинально, как делают люди, привыкшие к тактильному контакту. Как делал тот, другой Ландо, на брифингах, в боксах, после финиша.       У Оскара перехватило дыхание и пульс подскочил до показателя Риккардо на экране. Ладонь была теплой, чуть менее шершавой, чем Оскар помнил. Исчезли мозоли от руля, которые делали кожу одновременно грубой и такой родной. Все же, было по-другому.       Пальцы Ландо легли на его запястье, не сжимая, а просто присутствуя, обозначая, и от этого бытового, почти невесомого прикосновения в груди у Оскара что-то оборвалось и заныло, как старая рана, которая никогда не заживала до конца. Которая открылась вновь.       — Ты можешь мне рассказать, что бы это ни было. Ты же знаешь, я всегда выслушаю.       Оскар смотрел на их руки замутненным взглядом, и чувствовал, как внутри что-то тихонько рушится. Потому что это прикосновение было таким знакомым, таким болезненно знакомым, что у него защипало в глазах. Ландо в его мире делал так же, клал руку на плечо после квалификации, касался локтя в паддоке, обнимал после подиума. Те же жесты, та же небрежная, щедрая тактильность, та же температура кожи.       Только тот Ландо, его Ландо, не знал всех этих инженерных понятий, не говорил о балансе тормозных усилий и температуре шинных компаундов. Не сидел на жестком стуле с усталыми глазами после схода своего гонщика.       Тот Ландо был громче, беспорядочнее, живее и ярче что-ли? Он смеялся на октаву выше, шутил на грани осуждения, смотрел более насмешливо-нежно. И он никогда не говорил что-то по типу «ты можешь мне рассказать, я всегда выслушаю» таким тихим, понимающим голосом. Потому что ему это не приходило в голову, потому что он сам всегда говорил, заполняя собой любую паузу.       Оскар вдруг понял, что ужасно, до физической боли и странных импульсов в груди, скучает по нему. По тому Ландо, по его дурацким шуткам, по его громкому смеху, по его бесконечным историям, которые он рассказывал, перескакивая с пятого на десятое. По тому, как он вчера вечером, по ощущениям целую вечность назад, в другой вселенной, сидел у него в комнате отдыха и смеялся над чем-то глупым, не подозревая того, как много это значит для Оскара.       — Я в порядке, просто день такой, — он удивился, как ровно прозвучал голос.       Он встретился глазами с внимательным взглядом Ландо, тот ничего не сказал. Только пальцы его чуть сжались на чужом запястье, едва заметно, и тут же разжались. Ладонь исчезла, оставив после себя тепло, которое ещё несколько секунд пульсировало на коже.       Оставшиеся круги прошли в напряженной борьбе. Даниэль после рестарта держался третьим, Макс и Джордж оторвались вперед, но Риккардо висел у них на хвосте, не давая расслабиться.       На тридцать втором круге он попытался атаковать Расселла в первом повороте, но не хватило скорости на выходе, и атака прекратилась. Уилл что-то говорил по радио, спокойное, координирующее, а Оскар ловил себя на том, что мысленно дает Риккардо те же советы, которые дал бы самому себе.       Это было странно, быть не в кокпите, а здесь. Быть голосом за кадром, а не главным действующим лицом. Оскар думал об этом весь остаток гонки, гоняя пространственные мысли в голове.       О том, как по-разному воспринимается одно и то же событие с разных точек зрения. Гонщик в болиде видит только трассу перед собой, только соперника в зеркалах, только апекс поворота, к которому нужно прицелиться. Все остальное становится шумом, который уходит на задворки сознания.       И еще он понимал, что скучает по нахождению в болиде, скучает по тому, как машина отзывается на каждое движение, как перегрузки вжимают тело в кресло, как адреналин вбрызгивается в кровь на старте. Эта тоска была острой и неожиданной, ощущалась как потеря части себя. Огромной, неотъемлемой, без которой жизнь теряет привычные краски.       Клетчатый флаг развивался над трассой Сильверстоуна. Макс первый, Джордж второй, Даниэль третий. Первая победа Макларен за последние годы, вкус которой Оскар так не почувствовал, направляясь к подиуму, вслед за остальными инженерами.       Он шел медленно, пропуская вперед механиков, которые спешили, смеялись, хлопали друг друга по плечам. Оскар смотрел на все это со стороны, как случайный участник, забредшей совершенно непреднамеренно.       Риккардо улыбался с высоты третьего места, и Оскар, глядя на него снизу, чувствовал что-то похожее на зависть. Не злую, скорее светлую, почти ностальгическую. Он просто знал, насколько лучше ощущается быть там — наверху, на вершине. Он ужасно скучал.       После подиума он не знал, куда себя деть. Что делают инженеры после? Устраивают брифинг? Разъезжаются по отелям? Ноги сами принесли его к моторхоуму Макларен, и по старой, въевшейся в подкорку привычке, он свернул к коридору, ведущему в комнаты для пилотов.       Он успел сделать четыре шага, прежде чем осознал это. Комнаты для пилотов, его комната в том мире. В этом мире — совершенно чужая. Или не чужая? Чья комната теперь принадлежит ему, Оскару-инженеру? Есть ли у него вообще комната? Есть ли у него вообще место в этой реальности?       Он резко развернулся и пошел обратно, чувствуя, как кровь приливает к щекам, пока он воровато оглядывался по сторонам. Никто не видел, никто не заметил его нелепой ошибки.       Переговорная в углу моторхоума стала единственным вариантом, в котором он мог бы побыть один. Она была пуста, все уже разошлись, праздновать или работать. Оскар выбрал тот же стол, где утром сидел напротив Даниэля, и уставился на темный экран планшета. В голове было пусто и гулко, мысли разбегались прочь.       Дверь открылась с резким хлопком, заставившим Оскара подскочить от неожиданности. На пороге стоял Даниэль, все еще в гоночном комбинезоне, расстегнутом до пояса, с влажными после шампанского волосами и усталой, но довольной улыбкой.       — Так и знал, что найду тебя здесь, — сказал он, заходя внутрь. — Ты вообще сегодня выходил отсюда?       — Выходил. На подиум.       — А, точно. Видел тебя в толпе.       Слова резанули по самолюбию, и Оскар сжал зубы сильнее. Даниэль опустился на стул напротив, и несколько секунд просто молчал, разглядывая Оскара.       — Жаль, что ты не смог сегодня. Если бы ты был на связи, мы могли бы побороться за первое место.       Глаза Оскара удивленно распахнулись от слов, которые он не ожидал услышать. Похвала была странной, будто бы не для него. Для другой его версии, Оскара-инженера.       — Уилл отлично отработал, — продолжал Риккардо, — но он не ты. То, что ты сказал утром про четвертый поворот — я попробовал на двадцать восьмом круге, и это сработало. Я отыграл три десятых. Если бы ты вел меня всю гонку…       Он не закончил фразу, не находя слов. Просто развел руками, в неопределенном, но явно положительном жесте. Оскар задумчиво кивнул, просто потому, что нужно было что-то сделать, как-то отреагировать.       — Спасибо, я ценю это, — выдавил из себя он.       — Ладно, завтра разберем гонку детально. Отдыхай. И, Оскар? — Он обернулся уже у двери. — Что бы с тобой ни творилось, надеюсь, это пройдет. Ты хороший инженер, лучший из тех, с кем я работал.       Дверь за ним закрылась, так и не дождавшись ответа. Оскар сидел и смотрел на пустой стул напротив, прикрывая глаза. Лучший инженер, фраза, которая должна была бы польстить ему, но вместо этого оставила после себя только горькую вязкость.       Потому что он не был инженером, он был гонщиком. Он был пилотом Формулы-1, в другом мире, в другой жизни, в другой версии реальности. И он понятия не имел, как теперь жить в этой.       Как оставить ту жизнь в прошлом? Как принять этот новый мир, где все перевернуто с ног на голову, но при этом работает, живет само по себе? Как освоится в новой реальности, в которой он сам — человек без роли?

***

      Вечерний паддок опустел от большинства сотрудников. Гирлянды огней над пит-лейн все еще горели, но толпа давно схлынула, команды сворачивали оборудование, где-то вдалеке гудел мотор одного из болидов, над которым работала команда механиков.       Оскар вышел из переговорной, чувствуя в теле странную, гулкую пустоту, что приходит после долгого дня, в котором случилось слишком много всего и одновременно ничего. Он не сделал ничего полезного сегодня, но усталость давила на плечи непосильным грузом.       Холл моторхоума встретил его тишиной и несколькими стратегами, сидящими за столом в общей зоне. Большинство сотрудников уже разъехались, кто в отель, кто в аэропорт, кто праздновать подиум Риккардо в каком-нибудь баре в центре.       Он уже накидывал рюкзак на плечо, когда боковая дверь распахнулась и в холл буквально влетел Ландо. Все такой же взъерошенный, с взлохмаченными кудрями, с планшетом под мышкой и расстегнутой кофтой, которая съехала с одного плеча. Заметив Оскара, он резко затормозил, подошвы кроссовок издали характерный скрип по ламинату, заставляющий поморщиться.       — О! Ты еще здесь! Я думал, ты уже уехал, — Ландо говорил с непонятно откуда взявшимся энтузиазмом.       — Собираюсь, — ответил Оскар, пытаясь игнорировать чужую улыбку. Мозг, как и всегда, коротил, когда Ландо улыбался подобным образом.       — Я тоже. Может вместе? Возьмем одно такси, чего гонять две машины.       Оскар хотел отказаться, искренне хотел. Просто он слишком устал для общения, слишком вымотался за этот бесконечный день, слишком боялся ляпнуть что-то не то и выдать себя. Но Ландо смотрел на него с таким искренним, открытым выражением лица, что слова отказа застряли в горле.       — Хорошо.       Через пять минут они уже сидели на заднем сиденье такси, выруливающего с парковки паддока. За окнами проплывали огни автодрома, сначала яркие прожекторы над трибунами, потом оранжевые фонари вдоль подъездной дороги, а потом ровные ряды деревьев, подсвеченных снизу.       Ландо что-то бесконечно говорил, про гонку, про подиум Даниэля, про то, как обидно вылетел Карлос, но Оскар слушал его вполуха, хотя пытался вывести себя из этого коматозного состояния. Веки налились свинцом, голова сама собой откинулась на подголовник, а мерный гул мотора, тепло салона, присутствие Ландо рядом, все это складывалось в какую-то странную, убаюкивающую формулу. Он и не заметил, как заснул.       — Оска-а-ар, просыпайся.       Голос пробился сквозь толщу дремы, знакомый, растягивающий главные, с теплыми, смешливыми нотками. Оскар с трудом разлепил веки, и первое, что он увидел, это лицо Ландо, склонившееся над ним с телефоном. На этом лице сияла улыбка, широкая, до ушей, которая обычно ничего хорошего не предвещала.       — Смотри, что есть, — заговорщически прошептал Ландо, наклоняясь ближе.       Он повернул к Оскару экран своего телефона. На фотографии был Оскар, спящий на заднем сиденье такси, с приоткрытым ртом и съехавшей набок головой. На следующей — он же, но с другой стороны, и на этот раз Ландо вытянул руку так, чтобы попасть в кадр вместе с ним, его собственная ухмыляющаяся физиономия и Оскар на заднем плане, абсолютно не подозревающий о том, что его фотографируют.       — Ты… — начал Оскар, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Это не честно.       — Да ладно тебе, ты почти модель. Вышло очень сносно, — Ландо глупо улыбался, листая кучу одинаковых снимков.       — Удали, — сказал Оскар, но собственный голос прозвучал неубедительно.       — Я сохраню их для архива, может даже для личного.       Оскар невольно усмехнулся, и этот смех, короткий, почти рефлекторный, вырвался сам собой. В нем не было ни неловкости, ни того липкого напряжения, которое преследовало его весь день. Просто реакция на знакомую, до боли знакомую манеру Ландо, по которой он неосознанно скучал.       — Ты невыносим.       — Я знаю, — с четко читающейся гордостью, ответил Ландо.       На секунду Оскар забыл обо всем. Забыл, что это не его Ландо, или его, но другой? Забыл о всех странностях, о напрягающих мыслях. Все это отошло на задний план, растворилось в теплом вечернем воздухе. Остался только Ландо, с дурацкой улыбкой, с телефоном в руке, с глупыми фотографиями.       В лифте они молчали, не колко или ощутимо, просто устало. Ландо нажал кнопку своего этажа, четырнадцатого, и прислонился спиной к зеркальной стене. Оскар стоял у противоположной, глядя на бегущие цифры над дверью, и чувствовал, как сонливость возвращается, теперь уже мягкая, манящая.       — Спокойной ночи, Оскар, — сказал Ландо, когда двери распахнулись на его этаже.       Он смотрел на него без привычной улыбки, просто смотрел, и в его глазах отражалось странное понимающее тепло. Будто бы он знал то, что было неизвестно остальным.       — Спокойной, — собственный голос показался слишком низким.       Ландо вышел, махнув рукой через плечо и в последний раз оглянувшись, и створки сомкнулись, отрезая его от Оскара. Лифт пополз дальше, пятнадцатый, шестнадцатый.       Он смотрел на собственное отражение в зеркале и думал, что все завтра. Завтра он разберется с этим. С новой ролью, с новым миром, со всем этим абсурдом, в который он угодил, сам того не желая. Утро вечера мудренее — старая истина, которая ещё ни разу его не подводила.

***

      Проснулся он от телефонного звонка, порушевшего утреннюю тишину. Мелодия была стандартной, разрезающей слух. Оскар вслепую пошарил рукой по свободной стороне кровати, нащупал вибрирующий корпус и поднес к уху.       — Да? — голос был хриплым со сна, и он прокашлялся.       — Оскар! — В трубке звучал голос Тома, его гоночного инженера. — Ты где? Мы договаривались на десять, а уже четверть одиннадцатого.       Он отдернул телефон от уха и посмотрел на экран. Десять семнадцать, Том не врал. Однако его взгляд зацепила дата — пятое июля, точно такая же, как и вчера. Вчера было пятого июля, сегодня, по всем законам логики и физики, должно было быть шестое.       Проморгавшись, он посмотрел еще раз. Цифра не изменилась. Все так же пятое июля, все те же десять семнадцать. Может быть, вчерашний день ему приснился? Это все же был сон?       В трубке зазвучали голоса, Том говорил еще с кем-то, вытягивая Оскара из мыслей. Он перевел взгляд на потолок, вновь замерев. Было слишком светло, да и сам потолок отличался от отельного.       Он резко сел на кровати и огляделся, все еще прижимая телефон к уху, слушая, как Том раздает распоряжения каким-то людям. Спальня была ему знакома, даже очень. Она была в его квартире в Мельбурне, которую купил четыре года назад на первые призовые. Знакомые стены, знакомый потолок, знакомый шум кондиционера. За окном не серое английское небо, а яркое австралийское солнце, заливающее комнату золотом.       — Оскар? Ты меня слышишь?       — Да, — выдохнул он. — Да, я слышу. Какая съемка?       В трубке повисла пауза, короткая, но красноречивая, такая же, которую Том делал во время гонки, уточняя информацию или просто подбирая ответ.       — Съемка для Puma, — сказал Том медленно. — Мы обсуждали это в пятницу, у тебя в календаре должно быть. Ты что, забыл?       Оскар выдохнул, услышав привычные слова. Puma, спонсорский контракт Макларен. Спортивная одежда, кроссовки, рекламные кампании. Обычная, рутинная часть жизни гонщика. Значит, он все же гонщик, хотя бы тут. Но почему о съемке напоминает гоночный инженер, а не пиар-менеджер?       — Нет, не забыл. Просто проспал. Извини, буду как можно скорее, — технически, Оскар не врал. Он не мог забыть, если вовсе не знал, верно?       — Давай быстрее. Я продублирую адрес в сообщении, — Том звучал немного мягче, чем до этого.       Вызов завершился, так и не дождавшись ответа. Оскар опустил руку и еще несколько секунд сидел неподвижно, глядя на телефон, а потом медленно, очень медленно выдохнул, пытаясь сопоставить в голове исходные данные.       Он в своей квартире, в Мельбурне, не в отеле после гран-при Сильверстоуна. Телефон показывает неправильную дату, вчерашнюю. Значит, сегодня снова воскресение, снова день гонки, на которую он похоже даже не заявлен, раз сейчас в Австралии, а не в Англии. Том звонил по поводу съемки для Puma, вероятно одной из тех, в которых они с Ландо участвуют по условиями спонсорского контракта. Все было почти нормально. Или Оскар так себя успокаивал?       Безопасные стены собственной квартиры успокаивали, ведь здесь все было знакомо, все стояло на своих местах, мебель, которую он выбирал сам, книги на полках, плед на диване. Реальность снова стала твердой, осязаемой, без этих зыбких, ускользающих граней, как было вчера.       Оскар почти поверил, что он вернулся. Почти убедил себя, что это — его реальность, привычная и правильная, где Ландо снова гонщик, где Даниэль на пенсии, где Карлос выступает за Вильямс, а он сам — пилот Макларен.       Но что-то не давало покоя, выбивалось из цепочки объяснений. Почему его предупреждает о съемке Том, а не пиар-менеджер? Это единственное, что было странно, если не считать пробуждение в Австралии.       Он поднялся с кровати и пошел в ванную, шлепая босыми ногами по теплому деревянному полу. Он миновал гостиную, и вдруг замер на полпути, что-то было не так.       Оскар медленно обернулся и обвел комнату взглядом. Гостиная выглядела почти как обычно, диван, журнальный столик, телевизор на стене. Но сама стена, на которой висели фотографии, что он собирал годами.       Он сам в картинге, с кубком, счастливый, беззубый, в комбинезоне, который был ему велик. Он с отцом на подиуме Формулы-3, первая большая победа. Он в цветах Макларен на трассе в Венгрии, первая победа в Формуле-1. Их не было. Стена была пуста, голый гипсокартон, ни одного снимка, ни одной рамки.       Оскар почувствовал, как внутри что-то холодеет, неумолимо покрывается ледяной коркой страха. Он метнулся к полке над телевизором, там всегда стояли трофеи, не все, только самые важные, которые он забрал из родительского дома, когда переезжал.       Кубок за победу в Формуле-2, приз лучшему новичку года, первый подиум в Формуле-1. Самое ценное, что у него было, то, на что он положил свою жизнь. Полка была пуста.       — Какого хера, — прошептал Оскар, оглядываясь, будто бы рамки с фотографиями и кубки могли бы быть в другом месте.       Он рванул к шкафу в спальне и распахнул дверцы. Одежда висела ровными рядами, обилие футболок и кофт. Он принялся перебирать вешалки одну за другой, лихорадочно, почти панически, и с каждой новой вещью внутри нарастал холод.       Серая, черная, темно-синяя, белая, снова серая, даже красная. Ни одной оранжевой. Ни единой вещи с логотипом Макларен. Ни кепки, ни ветровки, ни поло с вышитым номером 81.       Оскар отступил на шаг, глядя в раскрытый шкаф. Руки опустились вдоль тела, повисая плетьми. В квартире было тихо, только кондиционер гудел где-то под потолком, да в ванной капала вода из крана. И его сердце опять отбивало бешеный ритм.       Фотографий нет. Трофеев нет. Формы Макларен нет. Ни одного намека на то, что он вообще был гонщиком.       Он стоял посреди спальни босиком, в мятой футболке с исчезнувшим логотипом, в которой лег спать вчера, и пытался просто понять, что дальше. Воздух застревал в горле, мысли метались из угла в угол.       Был ли он гонщиком в этой реальности? И если нет — то кто он теперь? На какую, к черту, съемку ему тогда надо?       На все эти, вновь экзистенциальные вопросы, не было времени. Он вновь вспомнил про Тома, который ждет его. И вероятно воспитание его матери не дало ему отменить и подвести всех.       Сообщение с адресом уже висело непрочитанным, пока Оскар метался по непривычно серой квартире, без ярких оранжевых всполохов, собираясь на неизвестную съемку. Когда именно его жизнь приняла такой оборот?       Такси мчало по улицам родного Мельбурна, приближаясь к адресу студии, которую скинул ему Том. Оскар уже был там несколько раз, во время гран-при в Австралии, неиронично, но тоже на съемке для Puma.       Видимо, в его жизни недостаточно перемен, раз он второй раз просыпается в мире, где у него новая социальная роль. В том, что он уже не гонщик — сомнений не было. Иначе, где хотя бы что-то, указывающее на это?       Он влетел в двери, сталкиваясь на входе с Томом, который видимо ждал его уже не первый десяток минут.       — Не помню того, чтобы у тебя в привычку входили опоздания, — он звучит немного недовольно.       Оскар на мгновение сбавляет шаг, вспоминая то, что вчера ему было сказано почти тоже самое. Что ж, видимо, теперь опоздания — новый стандарт его жизни. Вместе с тем, что актуальная реальность меняется каждое утро.       — Прости, будильник не услышал, — вылетает почти на автомате.       Сегодня, на удивление, он чувствует куда меньше тревоги и напряжения. Может, все потому что он не на трассе, вынужденный делать неизвестную для него работу. А может, и потому что он дома. Это наверно хоть как-то положительно действует на его психическую систему, изрядно потрепанную за последние два дня.       Том обсуждал с незнакомой женщиной какие-то детали, а Оскара уже усадили в кресло гримера. Над его внешним видом работали в четыре руки, укладывая волосы и замазывая некоторые несовершенства кожи. Это было не впервой.       Съемки для спонсоров Макларен проходили примерно так же, с вынужденным гримом и укладкой, со странными, порой абсурдными концептами. Оскар мысленно выдыхает, тут хотя бы ничего сложного.       Облегчение длится недолго, ровно до того момента, как Том подходит к нему, предлагая стаканчик с кофе. Оскар благодарно кивает, отпивая небольшой глоток.       — Сегодня парная съемка, — начинает говорить Том, а взгляд Оскара уже прикован к открывшейся двери студии. — Знакомься, это Ландо.       Ладно, он поспешил с выводами о том, что сегодня будет легче, чем вчера.