Игроки против правил

Первый удар был самым трудным. «Воспоминание» рассёк воздух с тихим, почти нежным свистом — тем самым звуком, который предвещает смерть, но в этот раз он был наполнен не жаждой убийства, а отчаянием. Лезвие, отточенное до молекулярной остроты, рассекало даже капли дождя, застывшие в воздухе после недавнего ливня. Каждая капля, встречавшая сталь, разлеталась на микроскопические брызги, создавая вокруг клинка едва заметный радужный ореол — единственное, что было прекрасного в этом моменте. Солнечный свет, робко пробивавшийся сквозь густые кроны деревьев, пускал по лезвию мягкие золотистые блики — совсем как те, что играли сейчас в её распущенных каштановых волосах, спадающих крупными естественными волнами на плечи и спину. Она вложила в этот удар всё. Абсолютно всё. Всю свою ярость — ту самую, что закипала в груди каждый раз, когда она вспоминала лицо брата. Всю свою боль — ту, что грызла изнутри долгими бессонными ночами, когда она сидела в пустой квартире и смотрела в стену, перебирая в пальцах засохший цветок с могилы До-хёна. Всё отчаяние — то, что накатывало удушающими волнами каждый раз, когда она думала о Мин-джуне, висящем на грани между жизнью и смертью. Каждую слезинку, которую она не позволила себе пролить за эти долгие недели. Каждый страх, который она запрятала глубоко внутрь, под маску лёгкой, улыбчивой девушки, что так хорошо умела притворяться. Её густые каштановые волосы, намокшие под дождём, потемнели и отливали теперь цветом горького шоколада. Тяжёлые пряди прилипали к светлой коже щёк и шеи, к изящным ключицам, выглядывавшим из-под чёрного обтягивающего топа. Сама она двигалась с той особой, хищной грацией, которую выработала за годы тайных тренировок — сначала с братом, потом с Мин-джуном. Чёрные джинсы, облегающие бёдра и сужающиеся книзу, не сковывали движений, а свободная олимпийка табачного оттенка развевалась за спиной, как потрёпанное знамя. Левый клинок пошёл по диагонали — быстрый, точный, смертоносный. Цель — правое плечо. Не убить. Ни в коем случае не убить. Обездвижить. Остановить этот кошмар, пока он не зашёл слишком далеко, пока таймер в её интерфейсе не отсчитал последние секунды, пока Проклятье не потребовало окончательную цену. Джин-Ву ушёл. Даже не блокируя. Просто скользнул влево — плавно, текуче, как вода обтекает камень в ручье. Его тело двигалось с той особой, почти сверхъестественной грацией, которую она уже видела в подземелье, когда они сражались плечом к плечу против трёхголового босса. Тогда эта грация восхищала её, заставляла сердце биться быстрее от восторга и какого-то странного, ещё неосознанного чувства. Теперь — ужасала. Потому что была направлена против неё. Каждое его движение было экономным, выверенным до миллиметра, лишённым каких-либо колебаний или сомнений. Высокий, жилистый, он стоял напротив неё в своей неизменной тёмной куртке, насквозь промокшей и потяжелевшей от воды. Ткань облепила широкие плечи и спину, подчёркивая каждую линию мышц. Тёмные волосы, обычно аккуратно спадающие на лоб, теперь прилипли к вискам и скулам мокрыми прядями, придавая его лицу ещё более резкое, почти хищное выражение. Его глаза — тёмные, с глубинным фиолетовым отливом, который проявлялся только в моменты сильного напряжения или когда магия Системы пульсировала в нём особенно ярко, — отслеживали каждое её движение с пугающей, почти неестественной сосредоточенностью. В них не было ни страха, ни гнева, ни даже намёка на агрессию. Только странное, невыносимое спокойствие. И что-то ещё — что-то, что она не могла или боялась назвать. Что-то, от чего у неё внутри всё сжималось в тугой болезненный узел. Почему он не атакует? Почему просто уходит? Её мысли метались в голове, как перепуганные птицы в клетке. Она знала его силу — видела, на что он способен. Она видела, как его тени разрывали монстров на части. Видела, как он сражался с боссом, не уступая ей ни в скорости, ни в мощи. Его армия мёртвых, подчинённая его воле, могла бы разорвать её за считанные секунды — окружить, сковать, уничтожить. Но они стояли в стороне — безмолвные, неподвижные, словно тёмные изваяния, застывшие в ожидании приказа, который так и не поступал. Он не призывал их. Не использовал свою главную силу. Словно... словно давал ей шанс. Словно позволял ей сделать то, что она должна была сделать. И это бесило её больше всего на свете. Лезвие прошло в сантиметре от его куртки. Она чувствовала, как воздух, потревоженный сталью, коснулся его плеча. Ветер от клинка взъерошил его мокрые волосы, и она увидела, как отдельные капли воды слетели с них. Видела, как капля пота — или, может быть, дождя — скатилась по его виску, по резко очерченной скуле и упала вниз. Видела, как дрогнули его длинные ресницы — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но она заметила, потому что смотрела только на него. Он не атаковал в ответ. Даже не поднял теневой кинжал, который держал в правой руке расслабленно, почти небрежно, словно это была не оружейная стойка, а просто привычка, выработанная годами сражений. — Дерись! — закричала она. Её голос сорвался на хрип. Горло сжало спазмом — то ли от напряжения, то ли от подступающих слёз, которые она отказывалась признавать. Её изумрудные глаза — те самые, что обычно смотрели на мир с мягкой, меланхоличной задумчивостью, создавая ощущение уюта и тихой грусти, — сейчас пылали. Широко распахнутые, обрамлённые слипшимися от влаги длинными ресницами, они метали молнии. В них стояли слёзы — крупные, горячие, — но она не позволяла им пролиться. Не сейчас. Не перед ним. Эхо её крика разнеслось между деревьями, отразилось от мокрых стволов, вспугнуло стаю ворон. Птицы взмыли в серое, затянутое тучами небо, хрипло каркая, словно предупреждая лес о том, что здесь происходит что-то страшное. Что-то, чего не должно было случиться. — Я дерусь, — ответил он. Его голос был спокойным. Ровным. В нём не было ни злости, ни страха, ни напряжения, которое она ожидала услышать. Только та самая уверенная теплота, которая когда-то вытащила её из бездны, а теперь казалась насмешкой. — Нет! — её голос сорвался на визг. — Ты уклоняешься! Ты не атакуешь! Ты... ты издеваешься надо мной! — Я не издеваюсь, — его губы чуть дрогнули, но улыбки не получилось. — Я просто не хочу причинять тебе боль. — Тогда дерись! — она почти умоляла, и от этого осознания ей становилось ещё горше. — Дерись в полную силу! Дай мне повод! Дай мне причину! Дай мне хоть что-то, что оправдает то, что я должна сделать! Дай мне ненависть. Дай мне гнев. Дай мне что угодно, кроме этого чёртова понимания в твоих глазах. Я не могу убить тебя, когда ты смотришь на меня так, будто я — самое дорогое, что у тебя есть. Не могу. Господи, как же я не могу. «Обещание» уже летело по дуге — широкий, размашистый удар, целящий в рёбра. Она вложила в него всю инерцию разворота, всё напряжение бёдер и спины, каждую унцию силы, что у неё была. Мышцы закричали от боли — острой, пронзительной, — но это была приятная боль, знакомая, почти родная. Боль, которая говорила: ты жива. Ты сражаешься. Ты ещё не сдалась. Если бы он не уклонился, лезвие разрубило бы его пополам — от ключицы до бедра, чисто, как хирургический скальпель. Одна мысль об этом заставила её желудок сжаться в тошнотворный ком, а горло перехватило спазмом. Он уклонился. Отклонился назад — ровно настолько, чтобы клинок просвистел перед его лицом. Она видела, как его глаза — тёмные, с фиолетовыми искрами, которые сейчас горели особенно ярко, — отслеживают траекторию лезвия с точностью компьютера. Видела, как дрогнули его ресницы, когда ветер от стали коснулся нежной кожи век. Видела, как расширились его зрачки — на какую-то долю миллиметра, — но она заметила. Заметила, потому что смотрела только на него. Потому что весь мир — лес, дождь, туша мёртвого босса за спиной, даже проклятый таймер в интерфейсе — всё исчезло, сузилось до этого момента, до этого боя, до этого человека. Он смотрит на меня так же, как тогда. В переулке. Когда я рассказала ему всё — о брате, о Мин-джуне, о Проклятье. Почему он так смотрит? Почему не ненавидит меня? Я пытаюсь убить его, а он смотрит на меня с... с любовью? Нет, этого не может быть. Не может. И всё. Больше ничего. Он не контратаковал. Даже не попытался. — Почему?! — её крик был полон такой боли, такой всепоглощающей муки, что птицы, уже успевшие было рассесться по веткам, снова взмыли в небо испуганной стаей. — Почему ты не дерёшься?! Ты думаешь, это игра?! Думаешь, я шучу?! Думаешь, мне нравится это делать?! Думаешь, я хочу стоять здесь и пытаться убить единственного человека, который знает меня настоящую?! — Я знаю, что ты не шучишь, — ответил он, и его голос был таким спокойным, таким ровным, что ей захотелось закричать снова. — Я знаю, что ты вынуждена. И именно поэтому я не могу атаковать тебя в полную силу. — Тогда я заставлю тебя! Она бросилась на него, и воздух словно взорвался от скорости её движения. Клинки замелькали, как крылья разъярённой птицы — быстрые, беспощадные, смертоносные. Удар — блок. Удар — уклонение. Удар — снова блок. Она наступала — яростно, безжалостно, не давая ему ни секунды передышки, ни мгновения, чтобы перевести дыхание. Её тело двигалось на автомате, мышцы помнили каждое движение, каждый приём, каждый выпад, отточенный годами изнурительных тренировок. Сначала — с До-хёном на заднем дворе, пока отец не видел. «Давай, мелочь, ты можешь быстрее. Ты сильнее, чем думаешь. Не опускай руки». Потом — с Мин-джуном, который заменил ей брата после его смерти. «Не опускай локоть. Держи линию. Хорошо. Ещё раз. Ты делаешь успехи». А теперь — в одиночку, против Проклятья, против всего мира, против единственного, кто мог бы быть её союзником, её опорой, её... Джин-Ву защищался. Его движения были экономными, выверенными, каждое блокирование — точным, каждое уклонение — своевременным. Но она чувствовала — он сдерживается. Бьёт не в полную силу, даже когда контратакует. Его теневой кинжал касался её клинков ровно настолько, чтобы отвести удар, но никогда — чтобы ранить её в ответ. Почему? Что ему мешало? Что удерживало его от того, чтобы закончить этот бой одним точным выпадом? Я вижу твои глаза. Ты не хочешь этого. Но я тоже не хочу. Я ненавижу каждую секунду этого боя. И всё же мы здесь — два Игрока, которых Системы столкнули лбами. И я не знаю, как из этого выбраться. «Воспоминание» — колющий выпад, прямой, как стрела, целящий в солнечное сплетение. Она вложила в него всю массу тела, всю инерцию движения. Джин-Ву отбил кинжалом — клинки встретились с оглушительным звоном, который эхом разнёсся по лесу. Искры брызнули в стороны, словно крошечные молнии, на мгновение осветив их лица — её, искажённое болью и решимостью, и его, спокойное и сосредоточенное. Но она уже довернула запястье, используя его блок как точку опоры, и лезвие, скользнув по его кинжалу с отвратительным скрежетом, пошло вверх, к горлу. В её изумрудных глазах мелькнул страх — она едва не задела его, действительно едва не перерезала ему глотку. Он ушёл в сторону — резко, гибко, с той самой кошачьей грацией, — и «Воспоминание» рассёк воздух там, где только что была его шея. В миллиметре от кадыка. В миллиметре от смерти. Я чуть не убила его. Чуть не перерезала ему горло. Если бы он был на долю секунды медленнее... «Обещание» — удар снизу, широкий, режущий, целящий в бедро. Она била с разворота, вкладывая в движение всю центробежную силу. Её каштановые волосы взметнулись веером, рассыпая капли воды. Он подпрыгнул — легко, словно гравитация не имела над ним власти, — пропуская лезвие под ногами. Приземлился на носки с той же кошачьей мягкостью и тут же исчез в синей вспышке. «Шаг сквозь тень». Она знала этот навык слишком хорошо — он был у них обоих. Воздух на том месте, где он только что стоял, сгустился, пошёл рябью, как поверхность воды от брошенного камня, и опал. Она развернулась быстрее мысли — тело среагировало раньше разума, инстинкты, отточенные сотнями боёв, сработали безотказно. Выставила клинки перед собой в защитную стойку. Он появился в трёх метрах позади неё, у ствола старой сосны. Стоял. Ждал. Не атаковал. — Ты мог ударить, — прошептала она, тяжело дыша. Грудь вздымалась и опускалась с присвистом. Лёгкие горели, мышцы ныли, пот заливал глаза, смешиваясь с остатками дождя на лице. Одна капля скатилась по её изящному, чуть вздёрнутому носу и упала на приоткрытые губы — солёная, тёплая. — Ты мог ударить меня в спину. Ты был там, в слепой зоне. Я не успела бы среагировать, и ты знаешь это. Почему ты этого не сделал? — Потому что я не могу, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, такая неподдельная боль, что у неё внутри что-то дрогнуло. — Не хочу. И не буду. — Тогда я заставлю тебя! Она активировала «Танец мотылька». Мышцы налились знакомым теплом — ощущение, похожее на погружение в горячую ванну, — разлилось от центра груди к конечностям. Мир по краям смазался, время замедлилось, звуки стали глуше, словно она оказалась под водой. Она начала двигаться иначе — шаг влево, рывок вправо, полуоборот на носке, снова влево, зигзаг, прыжок на поваленное дерево, толчок от мшистого ствола, снова зигзаг. Хаотично. Непредсказуемо. Её фигура смазывалась в воздухе, оставляя за собой размытый, дрожащий след, словно мираж в пустыне. Табачная олимпийка мелькала коричневым пятном, мокрые каштановые волосы хлестали по воздуху. Джин-Ву следил за ней, не отрываясь. Его фиолетовые глаза горели синим — он активировал свой навык восприятия, тот самый, что позволял ему читать движения противника. Пытался предугадать её следующий шаг. Пытался просчитать траекторию, найти закономерность в хаосе. Но её хаос был истинным — неподдающимся анализу. Не выйдет. Я непредсказуема. Я сама не знаю, куда двинусь в следующий миг. Я танцую на грани, на острие ножа, и этот танец — единственное, что у меня осталось. Единственное, что Проклятье не смогло у меня отнять. Она рванула вперёд, сокращая дистанцию в мгновение ока. Левый клинок — обманный выпад, прямой, в грудь. На полпути она резко сменила траекторию, довернула запястье до хруста в суставах, и укол превратился в режущий удар по рёбрам. Правый клинок одновременно заходил снизу вверх — целя в подбородок, в челюсть, в мягкие, незащищённые ткани горла. Два удара. Два лезвия. Две траектории. Одновременно. Она вложила в эту атаку всё своё мастерство, все годы тренировок. Он отбил левый — их клинки снова встретились, зазвенели, выбивая снопы ярких искр. Но правый... Правый рассёк воздух и с влажным, отвратительным, тошнотворным звуком — звуком, от которого кровь стынет в жилах, — вспорол рукав его куртки. Ткань разошлась, как бумага, обнажая кожу и мышцы. Лезвие вошло глубоко в плечо — глубже, чем она планировала, глубже, чем хотела. Она почувствовала, как сталь встречает сопротивление плоти, как напрягаются его мышцы под клинком, как дрожит его тело от боли, которую он отказывался показывать. Кровь. Горячая, алая, пульсирующая — она брызнула фонтаном на траву, на мох, на её собственные руки, на чёрный обтягивающий топ, на табачную олимпийку. Его кровь. Кровь человека, которого она... Она замерла. Всего на мгновение — на одно короткое, бесконечно долгое мгновение, — но этого хватило, чтобы её сердце пропустило удар. А потом забилось с удвоенной, утроенной силой, пытаясь вырваться из грудной клетки. Я ранила его. Боже, я действительно ранила его. Сильно. Глубоко. Его кровь — на моих руках, на моём клинке, на моей одежде. Она повсюду. Я... я сделала это. Джин-Ву пошатнулся. Его высокая фигура качнулась, как дерево под порывом ураганного ветра. Он зажал рану ладонью, пытаясь остановить кровотечение, но кровь всё равно текла — густая, тёмная, пульсирующая в такт его сердцу, — просачиваясь сквозь пальцы и капая на землю. Кап. Кап. Кап. Его лицо побледнело в считанные секунды — резкие, волевые черты заострились, стали почти как у призрака. Губы, обычно сжатые в спокойную, уверенную линию, сейчас побелели и дрожали. Он сдерживал стон — она знала этот приём, сама использовала его сотни раз в подземельях. Сжать зубы до скрежета. Не показывать боль. Не давать врагу удовольствия видеть твою слабость. Но она не была врагом. Она не должна была быть врагом. И она увидела это — самое страшное. Края раны на его плече дымились. Тонкие, едва заметные, но безошибочно узнаваемые струйки чёрного дыма поднимались от пореза, словно испарения над ядовитым болотом. Чёрные прожилки — тонкие, как паучьи лапки, — расползались от раны вверх к шее и вниз к предплечью, отравляя его тело, проникая в кровеносную систему. Он не исцелялся. Его регенерация — та самая, что делала его практически неуязвимым, — не работала. Её сила, сила Проклятья, сила, что питалась её отчаянием и виной, блокировала его способность к восстановлению. Ты не можешь исцелиться. Моя сила не даёт тебе. Ты уязвим — впервые за долгое время по-настоящему, смертельно уязвим. И это я сделала тебя таким. Я. — Ты не можешь восстановиться, — прошептала она дрожащим голосом. Её припухлые губы, обычно придававшие лицу задумчивое, мягкое выражение, сейчас подрагивали, не в силах сформировать слова уверенно. — Моя сила... Проклятье... оно блокирует твою регенерацию. — Я знаю, — ответил он. В его голосе не было ни страха, ни обвинения, ни упрёка. Только усталость — глубокая, всепоглощающая, как океан. Только боль — та, что пульсировала в ране и в сердце. Только та самая непонятная, разрывающая душу теплота, которую она видела в его глазах снова и снова. — И ты всё равно не дерёшься в полную силу?! — её голос сорвался на крик. — Ты знаешь, что я могу убить тебя, и всё равно сдерживаешься?! — Я дерусь так, как могу, — ответил он. — Так, как позволяет моя совесть. — Тогда я заставлю тебя драться иначе! Она атаковала снова — и теперь бой стал совсем другим. Быстрее. Жёстче. Опаснее для обоих. Он больше не просто уклонялся — он защищался активно, блокировал её удары с полной отдачей и иногда контратаковал. Его теневой кинжал мелькал, как продолжение его руки, — быстрый, точный, смертоносный. Их клинки встречались снова и снова с оглушительным звоном, скрежетом, разбрасывая искры во все стороны. Танец двух теней — завораживающий и пугающий одновременно. Танец двух Игроков, которые не хотели убивать друг друга, но были вынуждены сражаться, потому что так приказали их Системы. Она провела серию из трёх молниеносных ударов — колющий в корпус, режущий по диагонали, рубящий сверху. Он отбил первый, уклонился от второго, но третий — «Обещание», идущее по широкой дуге, — достал его. Лезвие чиркнуло по рёбрам, с влажным треском разрезав куртку и оставив ещё одну длинную кровоточащую полосу на боку. Чёрные прожилки немедленно расползлись от новой раны, как корни ядовитого растения, отравляя его тело всё сильнее. Он пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие, но не отступил. Вместо этого перехватил её правое запястье — резко, точно, с невероятной силой, — и на мгновение они замерли лицом к лицу. Она чувствовала жар его тела, чувствовала, как вздымается и опускается его грудь, как бьётся жилка на его шее в лихорадочном ритме. Их лица были в каких-то двадцати сантиметрах друг от друга. Она видела каждую деталь: капли пота на его лбу, слипшиеся ресницы, расширенные зрачки, фиолетовые искры, пляшущие в глубине его глаз. — Ты не хочешь этого, — сказал он. Его голос был низким, хриплым от боли и напряжения. Кровь из раны на плече капала на землю между ними — кап, кап, кап, — смешиваясь с дождевой водой. — Откуда ты знаешь, чего я хочу? — она попыталась вырваться, но его хватка была стальной. Её изумрудные глаза, полные слёз, сверкали сквозь пелену боли. — Потому что я вижу твои глаза, — ответил он просто. — Ты плачешь. Она действительно плакала. Слёзы — крупные, горячие, солёные — текли по её щекам, по изящно очерченным скулам, по чуть вздёрнутому носу. Они смешивались с дождевой водой, с каплями его крови на её лице. Её длинные густые ресницы слиплись мокрыми треугольниками. Она даже не заметила, когда они начались — эти слёзы. Может быть, они текли с самого начала боя. Может быть, они текли уже несколько недель. — Это не меняет ничего, — прошептала она, но её голос дрогнул, выдавая ложь. — Меняет, — ответил он с мягкой уверенностью. — Ты не убийца. Ты — охотник. И ты сражаешься не потому, что хочешь моей смерти, а потому, что твоя Система не оставила тебе выбора. Это разные вещи. — Какая разница?! — она вырвала руку резким движением и отскочила назад, увеличивая дистанцию. — Итог один! Либо ты умрёшь, либо умрёт Мин-джун! Другого выхода нет! — Всегда есть другой выход. — Нет!!! Она активировала «Эхо» — свой последний козырь. Иллюзорная копия отделилась от неё, как отражение в зеркале, и рванулась вперёд — точная, идентичная, повторяющая каждое её движение. Джин-Ву среагировал мгновенно — его кинжал рассёк воздух, ударил по иллюзии, и та взорвалась ослепительной вспышкой белого света, на долю секунды лишив его зрения. Она была уже сбоку. В слепой зоне. «Поцелуй вины» — удар, заряженный всей её болью, всей ненавистью, всей виной, что накопилась за эти недели. Лезвие рассёкло воздух с тихим, многообещающим свистом, целя в бок, туда, где только что была нанесена предыдущая рана. Но он снова исчез. «Шаг сквозь тень» — быстрее, чем раньше, быстрее, чем она могла отследить. Словно он наконец перестал сдерживаться. Словно инстинкт самосохранения взял верх. Она пролетела мимо, по инерции развернулась на носках, ища его глазами в полумраке леса. Он стоял в нескольких метрах от неё — тяжело дышащий, окровавленный, с тремя глубокими ранами на теле. Его куртка была изорвана в клочья, футболка под ней пропиталась кровью. Но он всё ещё стоял. Его тени — целая армия, способная стереть её в порошок, — по-прежнему стояли в стороне, безмолвные и неподвижные, как тёмные статуи. Он не призывал их. Даже сейчас. Даже раненый. Даже на грани жизни и смерти. Почему? Почему ты не призываешь их? Почему не защищаешься как следует? Ты мог бы убить меня одной мыслью, одним приказом. Так почему ты позволяешь мне калечить тебя? Почему ты смотришь на меня с такой... с такой любовью? И тогда она решилась. Вся ярость, всё отчаяние, вся боль, что копились в ней неделями, — всё это сконцентрировалось в одной точке. В одной мысли. В одном последнем, решающем ударе. Она рванула вперёд — прямо, без единой уловки, без «Танца мотылька», без иллюзий. Просто слепая, отчаянная, безрассудная атака. Последняя попытка. Либо он убьёт её, защищаясь, либо она убьёт его. Третьего не дано. Джин-Ву поднял теневой кинжал для блока, его глаза сузились, просчитывая траекторию. Он ожидал удар сверху, или сбоку, или даже снизу. Он был готов отразить любую стандартную атаку. Но она сделала то, чего он не ожидал. В последний момент, когда расстояние между ними сократилось до полуметра, она резко, нечеловеческим усилием извернулась в воздухе. Её тело согнулось под невозможным, противоестественным углом — мышцы завопили от чудовищного перенапряжения, суставы застонали, — и она пропустила «Обещание» под его блоком. Клинок прошёл под его поднятой рукой, под кинжалом, под всеми линиями защиты. Он вошёл в незащищённую область живота — туда, где не было ни брони, ни защиты, ни возможности блокировать. И вонзился глубоко в его плоть. Звук. Влажный, тошнотворный, отвратительный хруст разрезаемой плоти, от которого кровь стынет в жилах, а желудок подкатывает к горлу. Клинок вошёл глубоко — гораздо глубже, чем она могла себе представить. Она почувствовала, как сталь проходит сквозь слои кожи, сквозь плотные мышцы пресса, сквозь... Боже. О боже. Как она могла? Как она посмела? Кровь хлынула потоком — горячая, алая, густая, пульсирующая. Она залила её руку до самого локтя, его одежду, землю под ногами. Кровь была повсюду — на клинке, на пальцах, на лице, на волосах. Его кровь. Кровь человека, которого она только что пронзила насквозь. Джин-Ву издал сдавленный, хриплый звук — не крик, не стон, что-то среднее, полное невыносимой боли и глубочайшего шока. Его тело обмякло, наваливаясь на клинок, и ей пришлось приложить усилие, чтобы удержать его — чтобы лезвие не вошло ещё глубже, не достигло позвоночника. Она замерла. Полностью. Абсолютно. Перестала дышать. Перестала моргать. Перестала существовать как личность. Весь мир исчез — остались только её расширенные от ужаса изумрудные глаза и его лицо, искажённое болью, в нескольких сантиметрах от неё. Я сделала это. Я действительно сделала это. Я пронзила его насквозь. Он умирает. Он умирает прямо сейчас, и это моя вина. Моя. Только моя. Ни Проклятья, ни Системы — моя. Она видела всё. Каждую мучительную деталь. Как расширились его глаза — фиолетовые, с пляшущими искрами. В них больше не было ни спокойствия, ни понимания, ни той проклятой теплоты. Только боль — чистая, незамутнённая, животная боль, от которой хотелось кричать. И шок — глубокий, всепоглощающий. И — она не могла в это поверить, отказывалась верить, — любовь. Он всё ещё смотрел на неё с любовью, даже сейчас, когда её клинок торчал из его живота. Как дрогнули его губы — побелевшие, искусанные. Они приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но не мог — из горла вырвался только влажный, булькающий хрип. Как из уголка его рта потекла тонкая струйка крови — алая, яркая, густая, такая горячая на вид. Она поползла вниз по его подбородку, по шее, закапала на изорванную куртку, на её руку, всё ещё сжимавшую рукоять клинка. Кровь изо рта. Это значит... это значит, что я задела что-то внутри. Что-то жизненно важное. Может быть, желудок. Может быть, печень. Может быть, лёгкое. Он истекает кровью. Внутреннее кровотечение. Он умирает. Господи, он действительно умирает, и это сделала я. Внутри неё что-то рухнуло. Окончательно. Бесповоротно. Раз и навсегда. Та стена, которую она строила годами, — стена между ней и миром, стена из сарказма, улыбок, притворной лёгкости, из масок и лжи, — рассыпалась в мелкую пыль за одну кошмарную секунду. И под обломками оказалась она сама — настоящая, живая, уязвимая, обнажённая душа. И эта настоящая Со Йе-джин смотрела в глаза умирающему человеку, которого... Которого она, кажется, тоже любила. Нет. Нет. Нет. Нет. Я не могу. Я не должна. Я не имею права. У меня есть Мин-джун. Я прошла через ад ради Мин-джуна. Я ждала его. Я жила ради него. Я почти умерла ради него. Я не могу любить кого-то другого. Это неправильно. Это предательство. Это... Но сердце не слушалось доводов рассудка. Оно кричало другое, и его крик заглушал все логические аргументы. — Прости... — прошептала она одними губами. Голос отказывался служить. Слёзы градом катились по щекам, смешиваясь с его кровью на её лице, создавая розоватые разводы. — Прости... прости меня... я не... я не хотела... я не должна была... прости... Она не смогла договорить. Слова застряли в горле, превратились в огромный, твёрдый ком, который она не могла ни проглотить, ни выплюнуть. Джин-Ву посмотрел на неё — сознательным, осмысленным взглядом. Их глаза встретились: её изумрудные, полные слёз, и его фиолетовые, полные боли. И в этот самый момент — в этот немыслимый момент, когда его кровь текла рекой по её руке, а её слёзы капали на его бледное, осунувшееся лицо, — он улыбнулся. Слабой, бледной, едва заметной улыбкой. Краешками губ. С кровавой дорожкой, стекающей по подбородку. — Ты... ни в чём... не виновата... — прошептал он. Каждое слово давалось ему с колоссальным, нечеловеческим трудом. Дыхание было рваным, с присвистом, грудная клетка вздымалась неравномерно. Но он всё равно говорил. Всё равно пытался утешить её. Даже сейчас. Даже умирая от её руки. — Это... мой выбор... я сам... так решил... А потом он отступил. Резко. Судорожно. Последним, отчаянным усилием воли он вырвал своё тело с её клинка. Она почувствовала, как сталь выходит из плоти с влажным, чавкающим звуком, от которого её затошнило. Кровь хлынула с новой, утроенной силой — теперь уже ничем не сдерживаемая, она заливала всё вокруг. Он исчез в синей вспышке — «Шаг сквозь тень», — но эта вспышка была рваной, болезненной, почти агонизирующей. Тусклой и неровной. Словно у него почти не осталось маны, почти не осталось сил даже на этот простейший навык. И она осталась одна. Стояла посреди поляны с окровавленным клинком в руке. Кровь — его кровь — капала с лезвия на землю, собираясь в небольшую лужицу у её ног. Кап. Кап. Кап. Тёплая. Густая. Настоящая. Она смотрела на неё, не в силах отвести взгляд, не в силах пошевелиться. Где он?! Где он?! Я должна найти его! Она резко обернулась, ища его глазами. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — быстро, громко, болезненно. Паника — чистая, незамутнённая, животная — накатывала удушающими волнами, сжимала горло, не давала дышать. Она не видела его. Не видела! Только бесконечный лес — мокрые стволы сосен, серое, затянутое тучами небо, сосновые иголки под ногами. Только дождь, который снова начался, — мелкий, холодный, безразличный. Только гигантская туша мёртвого трёхголового босса, разлагающаяся в стороне и источающая тошнотворный запах. Я убила его. Я действительно убила его. Он исчез, и я не знаю куда. Может быть, он переместился в последний раз и теперь лежит где-то там, в чаще, истекая кровью. Может быть, он уже... И тогда она увидела его. Он стоял у дальнего дерева — старого, могучего дуба, чья раскидистая крона закрывала половину неба. Его спина была прижата к шершавому, покрытому мхом стволу, словно только это дерево ещё удерживало его от падения. Одна рука была прижата к животу — кровь текла сквозь пальцы, заливая одежду, землю, корни дуба. Другая рука безвольно висела вдоль тела, словно у него не было сил даже пошевелить ею. Его лицо было белее горного снега. Резкие, волевые черты заострились, как у покойника. Губы посинели от потери крови. Глаза — те самые фиолетовые глаза, которые она помнила с первой встречи, — были закрыты. Он дышал тяжело, с жутким присвистом, каждый вдох давался с видимым, мучительным усилием. Грудная клетка вздымалась и опускалась неравномерно, с перебоями. Его верные тени — безмолвные, чёрные стражи, — столпились вокруг него плотным кольцом, но не смели приблизиться, не смели коснуться. Он запретил им. Даже сейчас. Даже на пороге смерти. Она видела, как он чуть приоткрыл глаза — совсем немного, узкая, едва заметная полоска между слипшимися ресницами. Он посмотрел в пустоту перед собой — не на неё, а куда-то вдаль, сквозь лес, сквозь реальность, словно видел что-то, чего она не могла видеть. Его губы — белые, обескровленные — шевельнулись. Он что-то прошептал — так тихо, что она едва расслышала сквозь шум дождя и стук собственного сердца. Но она услышала. Потому что каждое его слово сейчас было для неё важнее всего во вселенной. — Чёрт возьми... — его голос был слабым, хриплым, прерывающимся, как радиосигнал, пробивающийся сквозь помехи. Каждое слово давалось с мукой, словно он выталкивал их из себя. — Ещё немного... надо продержаться... ещё чуть-чуть... я не могу... не могу её убить... Он замолчал. Глаза снова закрылись — веки, казалось, весили целую тонну. Грудь тяжело вздымалась и опускалась, сражаясь за каждый вдох. Кровь всё текла — медленно, неумолимо, заливая корни старого дуба, пропитывая мох. Но он был жив. Всё ещё жив. Вопреки всему. Вопреки здравому смыслу, законам физиологии и самой смерти. Я не могу её убить. Эти слова эхом отдавались в её голове, в её сердце, в каждой клетке её тела. Он сказал это. Сказал, что не может её убить. Даже после того, как она пронзила его насквозь. Даже после того, как она причинила ему столько боли, сколько не причинял ни один враг. Даже сейчас, истекая кровью у старого дуба, он не мог заставить себя ненавидеть её. А она стояла в отдалении, сжимая окровавленный клинок, и не могла сделать ни единого шага. Ни к нему — чтобы помочь, остановить кровотечение, сделать хоть что-то, попытаться спасти его жизнь. Ни от него — чтобы убежать, спрятаться, забыть этот кошмар. Потому что внутри неё разверзлась такая бездна, такая чёрная, всепоглощающая, бесконечная пустота, что она боялась упасть в неё и никогда не выбраться. Она сделала это. Она почти убила его. Собственноручно. И он всё равно не мог заставить себя ударить её в ответ. Почему? Почему ты такой? Почему ты не защищался как следует? Почему не призвал своих теней? Почему не ударил меня, когда у тебя был шанс — а у тебя их были десятки? Почему ты смотришь на меня так, будто я — нечто драгоценное, а не чудовище, которое только что вонзило в тебя клинок по самую рукоять? Ответа не было. Только дождь — мелкий, холодный, безжалостный. Он заливал лес, поляну, кровь на траве, кровь на её руках, кровь на её лице. Он смывал её с лезвия клинка, с её одежды, но он не мог смыть то, что она видела. То, что она чувствовала. То, что она сделала. И тихое, едва слышное, донёсшееся от старого дуба сквозь шум дождя: — Я не могу её убить... Эти слова были не для неё. Он говорил сам с собой. Или со своей Системой, которая, возможно, требовала от него завершить задание. Или со своими тенями, что столпились вокруг безмолвным караулом. Но она услышала. И запомнила. И будет помнить до конца своих дней. Она медленно, почти механически опустила клинок. Кончик лезвия упёрся в мокрую землю, прочертил тонкую, извилистую линию в траве. Солнечный свет, случайно пробившийся сквозь рваные тучи, скользнул по её мокрым каштановым волосам, по алой крови на бледной щеке, по изумрудным глазам, полным слёз и бесконечной, выжженной пустоты. И в этот самый момент, стоя посреди залитой кровью поляны, она поняла с кристальной ясностью: ничего уже не будет как прежде. Никогда. Игра, которую они вели, изменилась навсегда. Правила, установленные Архитектором и Проклятьем, нарушены. И никто — ни их Системы, ни они сами — не знает, что будет дальше. Не знает, чем закончится эта история. Закончится ли она вообще. ********************************************* ❗час назад❗ За несколько минут до того, как всё пошло прахом, они всё ещё были командой. Хотя слово «команда» едва ли подходило для описания того, что между ними происходило. Они не были друзьями. Не были напарниками в привычном смысле. То, что связало их, было странным, неестественным альянсом — два одиночки, две Системы, два Игрока, которые столкнулись в подземелье неделю назад и с тех пор то ли помогали, то ли мешали друг другу. Между ними не было лёгкости, не было доверия. Было что-то другое — натянутое, колючее, искрящее, как оголённый провод. Она огрызалась на него, он отвечал ей своим невозмутимым спокойствием, которое бесило её ещё больше. Они спорили по любому поводу — из-за тактики, из-за распределения добычи, из-за того, кто пойдёт первым в разведку. Их диалоги больше напоминали словесные дуэли, и никто не хотел уступать. Но когда появлялся враг — настоящий, опасный, смертоносный, — всё это исчезало. Оставались только двое, которые двигались в унисон, понимая друг друга без слов. Вот и сейчас — поляна, залитая кровью и усеянная телами монстров рангом поменьше, представляла собой жуткое зрелище. Земля была перепахана глубокими бороздами от когтей, деревья повалены и вырваны с корнями, словно спички. В воздухе висел густой, удушающий запах серы, гнили и свежей крови. А в центре этого хаоса возвышался он — босс подземелья. Тварь была поистине исполинской. Метров десять в холке, с тремя головами на длинных, извивающихся, змееподобных шеях, каждая из которых была увенчана короной из острых костяных наростов. Его шкура, покрытая каменной чешуёй, дымилась от попавшей на неё кислоты — результат одной из предыдущих, отчаянных атак. Шесть глаз — по два на каждой голове — горели ядовито-жёлтым огнём, и в них не было ни капли разума, ни тени мысли. Только бесконечная, всепоглощающая, первобытная жажда убийства. Со Йе-джин стояла, пошатываясь, в двадцати метрах от твари. Её тело кричало от боли. Нет — оно не кричало, оно выло, скулило, умоляло остановиться. Каждый вдох давался с трудом — воздух словно царапал горло острыми когтями. Чёрный обтягивающий топ, выглядывающий из-под расстёгнутой олимпийки табачного оттенка, был изорван в нескольких местах, и сквозь прорехи виднелись глубокие царапины и багровые кровоподтёки на рёбрах. Её каштановые волосы, густые и волнистые, намокли от пота и дождя, прилипли к бледному, осунувшемуся лицу, к шее, к изящным ключицам. Левая рука висела плетью — тварь задела её краем когтя минут десять назад, и теперь рукав олимпийки пропитался кровью, а сама рана пульсировала тупой, ноющей, сводящей с ума болью. Она скосила взгляд на интерфейс. В углу поля зрения горели тревожные, пульсирующие красные цифры: [HP: 23%] [Мана: 18%] [Статус: множественные порезы, ушиб левого плеча, лёгкое отравление токсином босса] Двадцать три процента. Меньше четверти. Ещё один прямой удар — и она труп. Не метафорически, не образно — по-настоящему. Даже регенерация, усиленная Системой, не справится с таким уроном за короткое время. Она чувствовала, как слабость разливается по телу, как тяжелеют руки, как дрожат колени, как перед глазами плывут тёмные круги. Её изумрудные глаза, обычно смотревшие на мир с мягкой, меланхоличной задумчивостью, сейчас были воспалёнными, с красными прожилками, обрамлёнными слипшимися от пота и слёз ресницами. Но отступать было некуда. Позади — только лес и смерть. Впереди — тварь, которую нужно убить. И она не собиралась умирать сегодня. Только не сейчас. Только не после всего, что она пережила. Джин-Ву стоял чуть поодаль, в десяти метрах от неё. Его состояние было немногим лучше. Тёмная куртка висела клочьями, обнажая мускулистый торс, покрытый ссадинами, кровоподтёками и глубокими царапинами. На правом плече зияла глубокая рваная рана — след от когтя босса, который он принял на себя, прикрывая её. Этот глупец закрыл её собой, даже не спросив, хочет ли она этого. Она всё ещё злилась на него за этот поступок. Тёмные волосы, мокрые и спутанные, падали на глаза, но он не отводил взгляда от твари. Его фиолетовые глаза горели сосредоточенной, холодной яростью — той самой, что появлялась у него в бою и исчезала сразу после. В правой руке пульсировал теневой кинжал, готовый в любой момент материализоваться в полноценный клинок. Вокруг него клубились тени — те, что ещё остались. Многие были уничтожены в ходе боя, развеяны мощными атаками босса, и теперь лишь горстка верных солдат держалась рядом с командиром, ожидая приказа. Чёрные, безмолвные, они походили на призраков, что вот-вот растворятся в воздухе. — Йе-джин, — его голос прозвучал хрипло, но в нём не было страха. Только усталость — та самая, глубокая, что бывает после долгого боя. И решимость. Непоколебимая, как скала. — У нас мало времени. Эта тварь начинает восстанавливаться. Она перевела взгляд на босса. Действительно. Раны, которые они нанесли ему за последние десять минут — глубокие, рваные, кровоточащие, — начали медленно, но верно затягиваться. Каменная шкура регенерировала, закрывая бреши слой за слоем. Ещё несколько минут — и всё будет напрасно. Весь этот бой, вся эта кровь, все эти жертвы, все эти раны на её теле и его плече — всё пойдёт прахом. — Вижу, — ответила она, сглатывая горький ком в горле. — Тогда давай покончим с этим. Или ты хочешь дождаться, пока он полностью исцелится, и начать всё заново? — Я бы предпочёл не начинать заново, — его губы чуть дрогнули. — У меня нет на это ни сил, ни желания. — У меня тоже. Так что двигайся. У нас один шанс. Она заставила себя выпрямиться, превозмогая боль в рёбрах и плече. Это потребовало всего её упрямства, всего её мужества. Правая рука сжала рукоять «Обещания» — крепко, до побелевших костяшек. Левая — хоть и раненая, хоть и пульсирующая болью при каждом движении, но всё ещё способная держать оружие, — подняла «Воспоминание». Лезвия сверкнули в тусклом свете, пробивающемся сквозь тучи, отражая ядовито-жёлтое свечение глаз босса. — Прикончим эту тварь, — сказала она, и в её изумрудных глазах, обрамлённых слипшимися ресницами, блеснул опасный, отчаянный огонёк. Огонёк человека, которому нечего терять. Джин-Ву кивнул. Он поднял руку, и теневой кинжал в его ладони удлинился, превращаясь в полноценный меч — тёмный, с глубинным фиолетовым отливом, словно сотканный из самой тьмы. Тени за его спиной зашевелились, готовые к последней, решающей атаке. — Я отвлеку его, — сказала она, разминая затёкшие мышцы и морщась от боли. — Создам иллюзии, заставлю его запутаться. Пусть эта тупая тварь погадает, какая из меня настоящая. А ты... — Я ударю, когда он откроется, — закончил он за неё. — Но, Йе-джин... — Что? — Будь осторожна. У тебя почти не осталось здоровья. Если ты ошибёшься... — Я знаю, — перебила она резче, чем хотела. — Не надо мне об этом напоминать. Я прекрасно вижу свои показатели. — Я не напоминаю. Я прошу. Она замолчала на мгновение. В его голосе было что-то, чего она раньше не слышала — или не хотела слышать. Что-то, похожее на искреннюю тревогу. И это сбивало с толку. — У тебя тоже не сто процентов, — сказала она тише. — Так что давай без геройства. Договорились? — Договорились. И они рванули. Она бросилась вперёд первой, активируя на бегу «Танец мотылька». Знакомое тепло разлилось по мышцам, приглушая боль, отодвигая усталость на задний план. Мир по краям смазался, время замедлилось, звуки стали глуше. Она двигалась зигзагами — шаг влево, рывок вправо, полуоборот, снова влево, — оставляя за собой размытый, дрожащий след. И одновременно активировала «Эхо». Иллюзорная копия отделилась от неё, словно отражение в невидимом зеркале, и рванула вправо. Ещё одна — влево. Теперь перед боссом было три цели, и все три двигались хаотично, непредсказуемо, сводя с ума своими манёврами. Тварь взревела всеми тремя головами одновременно. Звук был такой чудовищной силы, что земля задрожала под ногами, а с деревьев посыпались листья и мелкие ветки. Одна голова выбросилась вперёд с невероятной, неожиданной для такой массы скоростью, целя в центральную фигуру. Огромные клыки, каждый размером с её предплечье, щёлкнули в пустоте — это была иллюзия, которая развеялась облачком дыма. Вторая голова атаковала левую цель — снова мимо, снова пустота. Третья, самая крупная, с самой массивной короной из костяных наростов, нацелилась на настоящую Йе-джин, но она уже была в воздухе, оттолкнувшись от поваленного дерева всем весом. — Давай! — крикнула она, изворачиваясь в воздухе, чтобы уйти от струи ядовитого дыхания, что вырвалась из пасти твари. И Джин-Ву ударил. Он возник словно из ниоткуда — «Шаг сквозь тень» вынес его прямо к основанию центральной шеи твари, в самую уязвимую точку. Его теневой меч описал широкую, мощную дугу и с влажным, отвратительным, хрустящим звуком врубился в сочленение между головой и шеей. Лезвие прошло сквозь чешую, сквозь плоть, сквозь кость. Чёрная, густая, вонючая кровь хлынула фонтаном, заливая его одежду, лицо, руки. Тварь завопила — пронзительно, истошно, этот вопль был полон такой боли и ярости, что у Йе-джин заложило уши. Одна из голов безжизненно повисла, удерживаясь лишь на нескольких жалких сухожилиях и лоскутах кожи. Но босс ещё был жив. Чёрт бы его побрал, он всё ещё был жив. Две оставшиеся головы, движимые слепой, животной яростью, развернулись к Джин-Ву с удивительной для таких туш скоростью. Он едва успел отскочить, пропуская мимо себя поток едкой, шипящей кислоты. Земля там, где он только что стоял, зашипела и вспенилась, превращаясь в ядовитое месиво. — Я займусь левой! — крикнула Йе-джин, уже меняя позицию, перекатываясь по земле и вскакивая на ноги. Каждое движение отдавалось болью во всём теле. Мышцы ныли, рана на плече пульсировала, в висках стучало. Но она не могла остановиться. Не сейчас. Не когда он рискует собой, отвлекая тварь на себя. Она рванула вдоль фланга, низко пригибаясь к земле, используя каждое укрытие — поваленный ствол, валун, воронку от кислоты. На бегу она активировала «Клинок-иллюзию». «Обещание» в её правой руке замерцало, задрожало, раздвоилось, растроилось — теперь в её руке было три лезвия, и все три смотрели на цель. Левая голова босса заметила угрозу и среагировала молниеносно — выбросилась вперёд, разинув пасть, полную острых, как бритвы, зубов. Но она была готова. За долю секунды до того, как клыки сомкнулись на том месте, где она только что стояла, Йе-джин резко, нечеловеческим усилием извернулась в воздухе, пропуская смертоносную атаку над плечом. Её каштановые волосы взметнулись веером, рассыпая капли пота и крови. И в тот же миг она нанесла точный, выверенный, смертоносный удар. Лезвие «Обещания» вошло в глаз твари — в самый центр ядовито-жёлтого зрачка, — пронзило мозг и вышло с другой стороны с влажным, чавкающим звуком. Тварь дёрнулась в последней конвульсии и затихла. Голова рухнула на землю, подняв тучу грязи, щепок и сосновых иголок. Земля содрогнулась от удара. Осталась одна. Последняя. Йе-джин тяжело дышала, опираясь на одно колено. Силы были на исходе. Мышцы горели так, словно их подожгли изнутри. Рана на плече пульсировала острой, рвущей болью. Перед глазами плыли тёмные круги. Она чувствовала, как слабость накатывает волнами, как дрожат колени, как сердце колотится где-то в горле. Но она не могла позволить себе упасть. Не сейчас. — Джин-Ву! — крикнула она, и её голос сорвался на хрип. — Сейчас! Он уже был там. Его тени — те немногие, что остались после этого ада, — по его безмолвному приказу сковали последнюю голову, облепив её чёрной, клубящейся массой. Тварь пыталась стряхнуть их, билась в конвульсиях, мотала головой из стороны в сторону, но тени держали мёртвой, неумолимой хваткой. Их было мало, слишком мало, но они держались из последних сил, повинуясь воле хозяина. Джин-Ву прыгнул. Его тело взмыло в воздух на невероятную, почти неестественную высоту — мышцы ног, усиленные Силой Системы, сработали как пружины. В высшей точке прыжка он на мгновение завис, словно хищная птица перед решающим броском. А потом обрушил свой теневой меч вниз — на основание последней головы, туда, где кость была тоньше всего. Удар был чудовищной, невероятной силы. Лезвие прошло насквозь — через кость, через плоть, через сухожилия, — словно раскалённый нож сквозь масло. Голова отделилась от шеи и с гулким, тошнотворным стуком упала на землю, подняв тучу грязи и пыли. Босс покачнулся. Его исполинское, лишённое всех трёх голов тело постояло ещё мгновение, словно не веря в собственную смерть, словно сама природа не могла принять, что такая мощь может быть повержена. А потом оно рухнуло — с оглушительным, чудовищным грохотом, от которого содрогнулась земля, а с ближайших деревьев градом посыпались листья и сломанные ветки. Тишина. Оглушительная, звенящая, почти неестественная после всего этого грохота. Только дождь. Только тяжёлое, рваное дыхание двух выживших, которые только что совершили невозможное. Йе-джин медленно, не в силах больше держаться, опустилась на колени прямо в грязь. Ноги просто подкосились, отказавшись держать её вес. Клинки — «Воспоминание» и «Обещание» — выпали из ослабевших, дрожащих пальцев и звякнули о камни. Грудь вздымалась и опускалась с присвистом, каждое движение отдавалось болью в рёбрах, в плече, в каждой клетке измученного тела. Её каштановые волосы, мокрые и спутанные, упали вперёд, закрывая лицо от мира. — Чёрт возьми, — выдохнула она, упираясь ладонями в мокрую землю, чтобы не упасть лицом вниз. Её голос был хриплым, сорванным. — Вот это тварь... Я такого вообще не ожидала. Серьёзно. Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я буду сражаться с трёхголовым гигантом в компании Теневого Монарха... я бы рассмеялась ему в лицо. Джин-Ву стоял рядом, тяжело дыша. Его меч исчез, растворившись в воздухе, и теперь он опирался плечом на ствол поваленного дерева, пытаясь восстановить дыхание. Одежда висела клочьями, рана на плече всё ещё кровоточила, пропитывая то, что осталось от куртки. Но он держался. Как всегда. — Ты в порядке? — спросил он, глядя на неё сверху вниз. Его фиолетовые глаза, всё ещё горящие отголосками боя, изучали её лицо, её раны, её позу. Она слабо усмехнулась, поднимая голову. Её изумрудные глаза, всё ещё хранящие боевой азарт и отчаянную искру, встретились с его глазами. На её лице — грязном, в потеках крови и пота — появилась кривая, усталая усмешка. — Ну, учитывая, что у меня осталось двадцать три процента здоровья... — она сделала паузу, чтобы отдышаться. — Не знаю. Могло быть и хуже. Например, двадцать два процента. Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и беспокойством. — Серьёзно, Йе-джин? Двадцать три процента? Ты была безрассудна. Этот прыжок под кислотное дыхание... о чём ты вообще думала? Ещё один удар — и ты была бы мертва. По-настоящему. Навсегда. Ты понимаешь это? — О, прости, мамочка, — она закатила глаза, хотя это потребовало от неё неожиданно много усилий. — В следующий раз я спрошу у тебя разрешения, прежде чем атаковать. Можно мне, пожалуйста, ударить того монстра? Или ты предпочитаешь сражаться с ним в одиночку? — Ты прекрасно знаешь, что я не это имел в виду. — А что ты имел в виду? Что я должна стоять в сторонке и смотреть, как ты рискуешь собой? Нет уж, Сон Джин-Ву. Я не твоя младшая сестра, и я не беспомощная девица, которую нужно защищать. Я — охотница. Игрок. Такой же, как ты. — Я знаю, — его голос стал тише. — Но это не значит, что ты должна умирать у меня на глазах. Она замолчала. Что-то в его тоне — какая-то усталая, глубокая искренность — заставило её проглотить очередной язвительный ответ. Вместо этого она просто пожала здоровым плечом и тут же поморщилась от боли. — Но я же не умерла. И тварь мертва. Разве этого недостаточно? Он долго смотрел на неё — странным, тяжёлым взглядом. В его фиолетовых глазах было что-то, что она не могла расшифровать. Гордость? Восхищение? Тревога? Или что-то большее, что-то, о чём они оба не говорили вслух? — Ты невыносима, — сказал он наконец. — Я знаю, — усмехнулась она. — Ты тоже не подарок. Вечно строишь из себя героя-одиночку... Она не договорила. Потому что оно пришло. Вспышка перед глазами. У обоих одновременно. Алые буквы на чёрном фоне — знакомый, до боли знакомый интерфейс. Системное уведомление. Йе-джин увидела, как изменилось его лицо — резко, страшно, за какую-то долю секунды. Расширились зрачки, став почти полностью чёрными. Побледнели и дрогнули губы. Пальцы, сжимавшие край поваленного дерева, побелели от напряжения. Она уже знала это выражение — видела его у самой себя. Шок. Недоверие. Ужас. И в следующую секунду перед её собственными глазами развернулась строка: [Задание выполнено: Убить босса подземелья.] [Награда: +2 уровня. Новые навыки разблокированы.] [HP восстановлено на 50%.] [Мана восстановлена полностью.] Она моргнула, чувствуя, как тепло исцеления разливается по телу, затягивая раны, снимая боль. Награда. Хорошая награда. Два уровня — это серьёзно. Новые навыки — ещё лучше. Но что-то было не так. Что-то в том, как застыл Джин-Ву напротив неё, как побелело его лицо... А потом появилось новое уведомление. С алым, пульсирующим, кровавым заголовком, который заставил её сердце остановиться, а затем забиться с утроенной скоростью. [СРОЧНОЕ ЗАДАНИЕ.] [Цель: Сон Джин-Ву. Охотник. Игрок. Уровень угрозы — критический.] [Условие: уничтожить. Любой ценой. Без права на отказ.] [Награда: +72 часа к жизни Со Мин-джуна. Сохранение контракта.] [Штраф за отказ: немедленное прекращение действия контракта. Смерть заложника.] [Время на выполнение: 60 минут.] [Отсчёт пошёл.] 59:59. 59:58. 59:57. Цифры пульсировали, менялись, неумолимо отсчитывая секунды до того момента, когда... Она подняла глаза. Джин-Ву уже смотрел на неё. И в его взгляде она увидела то же самое уведомление, отражённое в его собственном интерфейсе. То же задание. Тот же приказ. Убить. Уничтожить. Без вариантов. Без выбора. Без права отказаться. Воздух между ними стал тяжёлым, густым, почти осязаемым. Тишина давила на плечи. Только что они были командой — спорили, огрызались, но сражались вместе. Только что они победили невозможного врага. И вот теперь... — Ты... — её голос дрогнул, сорвался. — Да, — ответил он. Голос был глухим. — Я тоже это получил. Тишина повисла между ними — тяжёлая, удушающая, невыносимая. Дождь барабанил по листьям, по траве, по их головам, словно пытаясь докричаться до них. Босс, которого они только что убили вместе, дымился в стороне, источая запах гнили и смерти. А таймер неумолимо отсчитывал секунды до того, как одному из них придётся... 59:51. 59:50. 59:49. И никто из них не знал, что делать дальше. ********************************************* Тишина, повисшая над поляной, была не просто оглушительной — она была противоестественной. Слишком громкой после грохота рухнувшего босса. Слишком глубокой, словно сам лес затаил дыхание, ожидая, чем всё закончится. Только дождь продолжал свой монотонный танец — капли барабанили по листьям, по лужам, по остывающей туше мёртвого чудовища, что дымилась в стороне, источая едкий запах гнили. Со Йе-джин смотрела на алые буквы, пульсирующие перед глазами, и не могла поверить. Не хотела верить. Она перечитала задание раз, другой, третий, четвёртый, пятый — снова и снова, как заезженная пластинка. Слова не менялись. Чёртовы слова не менялись. Уничтожить. Любой ценой. Без права на отказ. Каждая буква врезалась в мозг, как раскалённое клеймо. В висках застучало с такой силой, что, казалось, голова расколется пополам. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, словно наждачная бумага. Её изумрудные глаза, обрамлённые слипшимися ресницами, расширились до предела — в них метался животный, первобытный ужас. Она перевела взгляд на Джин-Ву. Он стоял в нескольких метрах от неё — такой же бледный, такой же потерянный. Его фиолетовые глаза, всегда такие спокойные, такие собранные, умеющие просчитывать ситуацию на десять шагов вперёд, сейчас были полны того же смятения, что и её собственные. Он тоже видел это. Тоже читал. Тоже не верил. Его дыхание, всё ещё тяжёлое после боя, стало ещё более рваным. Этого не может быть. Только не он. Господи, только не он. Она знала его почти 3 месяца .3 Месяца — не самый долгий срок, но это время вместил в себя больше, чем иные годы. Бесконечные заданий, совместных рейдов, подземелий, ловушек, из которых они выбирались только благодаря друг другу. Они не были друзьями в привычном смысле — она не позволяла себе такой роскоши. Но где-то по пути, незаметно для неё самой, он стал чем-то большим. Кем-то, кому она доверяла. Кем-то, ради кого она готова была рисковать. Кем-то, чьё молчаливое присутствие за спиной стало таким же привычным, как биение собственного сердца. Она не признавалась в этом. Ни ему. Ни себе. Каждый раз, когда он смотрел на неё этим своим понимающим, тёплым взглядом, она отворачивалась. Каждый раз, когда он оказывался слишком близко, она отшучивалась или огрызалась. Каждый раз, когда в груди что-то сжималось при виде его, она убеждала себя: «Это просто адреналин. Это просто благодарность. Это просто всё что угодно, но не...» Но не это. Он тоже ничего не говорил. Он всё понимал. Понимал, что между ними стоит Мин-джун. Понимал, что она не готова. Понимал, что любые слова сейчас только усложнят всё. И он оставил всё как есть. Просто был рядом. Просто ждал. Просто смотрел на неё, когда думал, что она не видит. А теперь... — Это какая-то ошибка, — прошептала она. Её голос дрожал, срывался, был едва слышен за шумом дождя. В нём не было той уверенности, с которой она обычно разговаривала. Только страх. Только боль. — Этого не может быть. Мы сражались вместе. Мы убили эту тварь. Мы работали в команде, как единый механизм. А теперь... теперь они хотят, чтобы мы... Она не договорила. Слова застряли в горле огромным комом, который невозможно было проглотить. Джин-Ву молчал. Его челюсть была сжата так, что желваки побелели под кожей. Он смотрел на свой интерфейс, и она видела, как двигаются его глаза — он тоже перечитывал задание. Снова и снова. Словно надеялся, что буквы изменятся. Словно надеялся, что это глюк, ошибка системы, которая сейчас исправится. Я не хочу этого. Я не хочу с ней сражаться. Она... она единственная, кто понимает. Единственная, кто смотрит на меня не как на монстра. Единственная, кто знает меня настоящего. Я не могу её потерять. Только не так. Только не после всего, что мы пережили. — У меня то же самое, — сказал он наконец. Голос был глухим, чужим, механическим. Так говорят люди, которые пытаются спрятать свои чувства за стеной сухих фактов. — Уничтожить тебя. Без вариантов. — И у меня — уничтожить тебя, — она нервно усмехнулась, но смех вышел истерическим, с надрывом, с всхлипом в конце. — Замечательно. Просто замечательно. Мы прошли через ад, чтобы завалить этого босса, мы прикрывали друг друга, мы спасали друг другу жизни, а теперь должны убить друг друга. Что за бред?! Что за чёртов, безумный бред?! Она резко взмахнула рукой, пытаясь закрыть уведомление. Интерфейс не поддался. Алые буквы продолжали гореть перед глазами, пульсируя в такт её сердцу — быстро, громко, болезненно. Должен быть способ. Всегда есть способ. Он сам говорил мне это — всегда есть другой выход. Он не может ошибаться. Только не сейчас. Только не с ним. — Может быть, можно отказаться? — она начала лихорадочно искать кнопку «Отклонить», «Отменить», хоть что-то, что могло бы прекратить этот кошмар. Её пальцы дрожали, двигались рвано, нервно, как у безумной. — Должен быть способ. Всегда есть выбор. Ты сам говорил — всегда есть другой выход! Сам говорил мне это! — Йе-джин, подожди... — в его голосе послышалась тревога. Он шагнул к ней, протянул руку, пытаясь остановить её за запястье. — Не делай этого. Ты не знаешь, что может случиться. Пожалуйста. Она не слушала. Её пальцы уже тянулись к виртуальной панели, нашли опцию «Отказ от задания» — маленькую, едва заметную иконку, которая, казалось, насмехалась над ней, — и нажали. Мир взорвался болью. Электрический разряд пронзил её тело — не метафорический, не образный, а самый что ни на есть реальный. От кончиков пальцев до позвоночника, до самого мозга. Каждый нерв закричал, каждое мышечное волокно свело жестокой судорогой. Она вскрикнула — громко, пронзительно, — схватилась за правую руку, которая горела так, словно её окунули сначала в кипящее масло, а затем в ледяную воду. Перед глазами всё поплыло, и на мгновение она ослепла — только белая вспышка, только агония. А потом в центре поля зрения проступила новая строка, алая, как свежая рана: [Отказ невозможен. Наказание за попытку: электрический разряд. Повторная попытка приведёт к усилению наказания.] — Йе-джин! — Джин-Ву оказался рядом в одно мгновение. Его «Шаг сквозь тень» сработал быстрее, чем она успела моргнуть. Он схватил её за плечи, не давая упасть, придержал, и она почувствовала, как напряжены его мышцы, как быстро и гулко бьётся его сердце где-то под рёбрами. Она ощущала его пульс через его пальцы — такой же частый, как её собственный. Она попыталась отказаться. Глупая. Какая же она глупая. И какая смелая. Я должен был остановить её. Я должен был... защитить её. — Что случилось?! Что ты сделала?! — его голос звучал почти отчаянно. — Я... — она зажмурилась, пережидая остаточную дрожь, которая всё ещё сотрясала её тело, словно через неё пропустили ток и забыли выключить. Дыхание было рваным, зубы стучали, в висках пульсировала боль. — Чёрт возьми... эта тупая хренотень не хочет ничего отменять! Я попыталась нажать «Отказ», и меня ударило током! Как будто я сунула пальцы в розетку! — Ты в порядке?! — в его голосе было столько тревоги, столько неподдельного, искреннего беспокойства, что она на мгновение растерялась. Он смотрел на неё так, словно она была чем-то хрупким и драгоценным, а не закалённым в боях охотником. Его пальцы чуть сжались на её плечах — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала: он боится. Боится за неё. По-настоящему. Он боится за меня. За меня. Даже сейчас, когда Система приказывает ему убить меня, он боится за меня. Почему? Почему он такой? — В порядке?! — она подняла на него воспалённые, покрасневшие глаза. В них стояли слёзы — от боли, от бессилия, от ярости, от этой дурацкой, сводящей с ума нежности в его голосе. — Ты серьёзно спрашиваешь, в порядке ли я?! Нас только что заставили убить друг друга! Время уже тикает, как бомба с часовым механизмом! А меня бьёт током при попытке отказаться, словно я какая-то провинившаяся собачонка! Нет, я не в порядке! Я вообще далека от «в порядке»! Я на другом конце галактики от «в порядке»! Он не ответил. Не огрызнулся, хотя имел полное право — за этот месяц они оба научились обмениваться колкостями виртуозно. Но сейчас он просто смотрел на неё. Его фиолетовые глаза изучали её лицо — бледное, с красными пятнами на щеках, с мокрыми от слёз ресницами, с дрожащими, искусанными губами. И в этом взгляде было всё то, что он никогда не говорил вслух. Всё, что он прятал за своим спокойствием. Вся нежность. Вся боль. Вся любовь. Я знаю. Я знаю, что ты чувствуешь. Я вижу это в твоих глазах каждый раз, когда ты смотришь на меня. Но ты молчишь. Ты молчишь, потому что знаешь: я не готова. Потому что между нами — Мин-джун. Потому что всё слишком сложно. Она отогнала эти мысли. Не сейчас. Не время. — У тебя есть идеи? — спросила она, пытаясь взять себя в руки. Её голос всё ещё дрожал, но уже твёрже. — Потому что у меня их нет. Вообще. Полный ноль. Пустота. Вакуум. Чёрная дыра. Джин-Ву покачал головой. Медленно. Тяжело. Она видела, как ему трудно признавать это — ему, который всегда находил выход. — Моя Система тоже не даёт отказаться, — сказал он. — Я проверил каждую иконку, каждый угол интерфейса. Там нет кнопки «Отклонить». Вообще нет. Только «Принять». И таймер. Таймер. Она снова посмотрела на проклятые цифры. 58:34. 58:33. 58:32. Меньше часа. Меньше часа на то, чтобы решить, кто из них умрёт. Или — она перевела взгляд на его лицо, на его тёмные, мокрые от дождя волосы, на его фиолетовые глаза, на его руки, всё ещё лежащие на её плечах, — или они оба погибнут. Я не могу. Я не могу его убить. Я не могу потерять и его тоже. Только не после До-хёна. Только не после Мин-джуна. Я больше никого не вынесу. Никого. Он стал слишком дорог мне. Как? Как это произошло? Я не хотела. Я не позволяла. Но он... он просто был рядом. И теперь я не могу. — Я не хочу этого, — прошептала она. Голос сорвался до шёпота, до едва слышного признания. — Я не хочу тебя убивать. Он посмотрел на неё. Долго. В его глазах что-то мелькнуло — что-то тёплое, что-то, что он прятал глубоко, но что сейчас, в этот критический момент, прорвалось наружу. — Я тоже не хочу, — ответил он. — Больше всего на свете я не хочу причинять тебе боль. — Тогда что нам делать?! — Я не знаю. Это «я не знаю» прозвучало как приговор. Как удар молота по наковальне. Джин-Ву, который всегда знал, что делать, который всегда находил выход из самых безвыходных ситуаций, который прошёл через Двойное подземелье и стал Теневым Монархом, — он не знал. И от этого осознания ей стало по-настоящему, леденяще страшно. Она отступила на шаг, и его руки соскользнули с её плеч. Ей сразу стало холоднее. Холоднее и бесконечно одиноко. — Мы сходим с ума, — прошептала она, глядя на таймер. — Мы буквально сходим с ума. Я не знаю, что делать. Я не знаю! — Я тоже, — его голос был глухим. Он провёл ладонью по лицу, стирая кровь и дождевую воду. — Я прокручиваю в голове каждый вариант. Если я убью тебя — я не смогу с этим жить. Если я не убью — умрёт Мин-джун, и ты возненавидишь меня. Если мы оба откажемся — мы умрём оба, и Мин-джун тоже. Нет выхода. Нет чёртова выхода! — Должен быть, — она вцепилась пальцами в свои мокрые волосы, сжала их, потянула, словно физическая боль могла помочь. — Должен быть способ обмануть их. Обойти. Взломать! — Мы не можем взломать Системы. Они — не просто программы. Они — часть нас. Ты знаешь это не хуже меня. Она знала. Знала с самого начала. И всё равно отказывалась верить. Потому что поверить — значит сдаться. А сдаваться она не умела. — Тогда давай... давай просто не будем ничего делать, — предложила она с отчаянием в голосе. — Просто подождём. Может быть, они передумают. Может быть, это проверка. Может быть... — А если нет? — перебил он. — Если таймер дойдёт до нуля, и Мин-джун умрёт? Ты готова рискнуть? Она замолчала. Готова ли она рискнуть? Готова ли поставить на кон жизнь человека, ради которого прошла через ад? Ответ был очевиден. И от этого было ещё больнее. — Нет, — прошептала она. — Не готова. Они стояли друг напротив друга — двое Игроков, загнанных в угол. Таймер отсчитывал секунды. Дождь барабанил по головам. И никто из них не знал, что делать. Она смотрела на него — на этого человека, который за месяц стал ей дороже, чем она могла себе представить. Который знал её настоящую. Который видел её без маски. Который не ушёл, даже когда она пыталась его оттолкнуть. ********************************************* ❗настоящее время❗ Джин-Ву стоял, прижимаясь спиной к шершавому стволу старого дуба, и пытался просто дышать. Просто сделать вдох. Просто не упасть. Кора дерева, грубая и холодная, впивалась в спину сквозь разорванную куртку, но он почти не чувствовал этого — всё заглушала боль в животе. Каждый вдох давался с таким трудом, словно кто-то сдавливал его лёгкие раскалёнными тисками, не давая им расправиться. Воздух выходил обратно с присвистом, влажным и хриплым, и в этом звуке было что-то пугающе неестественное. Рана в животе пульсировала с такой чудовищной, разрывающей силой, что, казалось, само его тело пытается разорваться на части, не в силах больше выносить эту агонию. Кровь — горячая, липкая, отвратительно тёплая на фоне холодного дождя — всё текла и текла, просачиваясь сквозь плотно прижатые пальцы, которые уже побелели от напряжения. Она заливала его руку до самого запястья, стекала по предплечью, капала на землю, смешиваясь с дождевой водой в маленькие багровые лужицы. Кап. Кап. Кап. Он чувствовал, как с каждой каплей уходит не просто кровь. Уходит жизнь. Медленно, неумолимо, как песок сквозь разжатые пальцы, как вода, которую пытаешься удержать в горсти. Его тени — верные, безмолвные стражи, прошедшие с ним через десятки битв, — столпились вокруг плотным, встревоженным кольцом. Чёрные, клубящиеся, они метались, словно языки холодного пламени, не зная, что делать. Они чувствовали его боль так же остро, как свою собственную. Чувствовали, как слабеет их командир, как замедляется его сердце, как холодеют конечности. Одна из теней — та, что была с ним дольше остальных, — потянулась к нему, но он остановил её мысленным приказом. Жёстким. Непреклонным. Даже сейчас. Даже на грани. Потому что не мог позволить им вмешаться. Не мог позволить им причинить ей вред. Только не ей. Никогда. Почему регенерация не работает? Почему я не могу исцелиться? Он знал ответ. Знал с того самого момента, как её клинок впервые задел его плечо. Чёрные прожилки, расползавшиеся от ран, словно корни ядовитого растения, проникали всё глубже и глубже — это была её сила. Сила Проклятья. Она блокировала его способность к восстановлению, отравляла его тело на клеточном уровне, не давала закрыться ни одной ране. И с каждой секундой эта отрава проникала всё дальше, растекалась по венам, смешивалась с его собственной магией, отравляя и её. Он чувствовал это — чувствовал, как тьма Проклятья ползёт внутри него, чужая и враждебная. Она убивает меня. Медленно. И она даже не знает об этом. Или знает, но ничего не может поделать. Как и я. Мы оба — заложники. Его фиолетовые глаза, затуманенные болью и усталостью, были прикованы к ней. Он не мог отвести взгляд, даже если бы хотел. Она стояла в отдалении, всё ещё сжимая клинки. Её каштановые волосы, густые и волнистые, намокли и потяжелели, прилипли к бледному, осунувшемуся лицу, к вискам, к шее. Чёрный топ, выглядывавший из-под расстёгнутой олимпийки табачного цвета, был залит его кровью — так же, как и её руки, как и её лицо. Его кровь была на ней. Повсюду. И это зрелище разрывало его изнутри сильнее любой раны. Она тяжело дышала, её грудь вздымалась и опускалась рывками, словно она только что пробежала марафон. А её глаза... её изумрудные глаза, которые за эти почти три месяца он научился читать, как самую важную книгу в своей жизни, были полны такого ужаса, такой боли, такого всепоглощающего отчаяния, что его собственное сердце — то самое, которое, казалось, уже разучилось чувствовать, — сжалось в тугой, болезненный комок. Ему казалось, что он слышит, как оно трещит, разрываемое изнутри — не от ран, а от этого взгляда. Она в ужасе. В ужасе от того, что сделала. От того, кем стала. И всё равно стоит. Всё равно смотрит. Всё равно не убегает. Она... она всё ещё здесь. После всего, через что мы прошли вместе за эти месяцы. Он видел, как дрожат её руки, сжимающие рукояти клинков. Дрожь была мелкой, но он заметил. Он всегда замечал всё, что касалось её. Видел, как мелко подрагивают её губы — искусанные, с запёкшейся в уголках кровью. Видел, как по её щекам текут слёзы — беззвучные, отчаянные, они прокладывали дорожки сквозь грязь и кровь, смешиваясь с дождём. Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд, не в силах сделать шаг — ни к нему, ни от него. Она была словно прикована к этому месту невидимыми цепями, к этому моменту, к этому ужасу, который они сотворили вместе. Она плачет. Она плачет из-за меня. Из-за того, что сделала со мной. А я... я не могу даже подойти к ней. Не могу утешить. Могу только стоять здесь и истекать кровью. А потом она сделала шаг. Медленный. Неуверенный. Её нога, обутая в грязный ботинок, с трудом оторвалась от земли, словно к подошве привязали свинцовую гирю. Но это был шаг вперёд — к нему. Её клинки снова поднялись, и он видел, как она заставляет себя это делать. Как через «не могу», через «не хочу», через «это неправильно» готовится к новому удару. Потому что должна. Потому что если не убьёт его — умрёт Мин-джун. Тот, кто закрыл её собой. Тот, ради кого она прошла через ад. Тот, кому она так и не успела ответить на признание. Она снова идёт. Снова пытается. Даже когда её сердце разрывается на части, она продолжает. Потому что любит его. Потому что должна. Потому что у неё нет выбора. И от этого осознания — что она готова убить его, даже ненавидя себя за это, даже плача, даже умирая внутри, — ему было больнее, чем от клинка в животе. Он отлепился от дерева. Это потребовало от него всей оставшейся воли. Тело пронзила такая боль, что перед глазами вспыхнули белые пятна, а в ушах зашумело. Он пошатнулся, чуть не упал, но устоял — схватился одной рукой за ствол, раздирая пальцы о кору. Его ладонь, прижатая к ране, стала полностью алой, кровь текла уже не каплями — струйкой. Но он сделал шаг. Один. Второй. Навстречу ей. Каждое движение отдавалось огнём в животе, огнём в плече, огнём в каждой клетке, но он шёл. — Стой, — его голос был хриплым, но в нём звучала сталь. Та самая, которую она слышала в бою. — Я не буду с тобой драться. — Ты должен! — выкрикнула она, и в этом крике смешались ярость, страх, отчаяние и мольба. Её голос сорвался на визг, отразился от деревьев, вспугнул последних птиц. — Защищайся! Ударь меня! Сделай хоть что-нибудь! Дай мне повод! Дай мне причину! — Нет, — он покачал головой. Движение было слабым, но решительным. — Этого ты не дождёшься. Никогда. — Почему?! — она почти рыдала, и её клинки дрожали в руках так сильно, что лезвия звенели. — Почему ты не дерёшься?! Почему не защищаешься, чёрт тебя побери?! Ты что, не понимаешь?! Я убью тебя! Я действительно убью тебя, если ты не... Он сделал ещё шаг. Теперь они были в нескольких метрах друг от друга. Так близко, что он видел каждую деталь её лица — воспалённые, красные от слёз глаза, слипшиеся мокрые ресницы, искусанные в кровь губы, красные пятна на бледных щеках, крошечный шрам на подбородке, который она получила ещё в первый месяц их знакомства. Она была прекрасна. Даже сейчас. Даже в гневе. Даже в отчаянии. Даже покрытая его кровью. Прекрасна. И я не могу её потерять. Не после этих трёх месяцев. Не после всего. — Ты спрашиваешь, почему, — сказал он, и его голос стал тише, но твёрже. В нём не было истерики, не было надрыва — только глубокая, спокойная уверенность, которая всегда была его щитом. — Хочешь знать правду? Настоящую? — Да! — выкрикнула она. — Я хочу знать! Почему ты не убиваешь меня? Почему не защищаешься? Почему ты... такой?! Почему ты смотришь на меня так, будто я не чудовище?! Он смотрел на неё долго. Очень долго. Его фиолетовые глаза изучали её лицо, словно запоминая каждую чёрточку, каждую ресницу, каждую каплю крови на её щеке. А потом он сказал то, что носил в себе все эти месяцы. То, что не решался произнести вслух, потому что знал: у неё есть Мин-джун. Потому что знал: он не имеет права. Потому что боялся всё испортить. — Потому что ты — единственная, ради кого я готов умереть, — сказал он. Просто. Тихо. Без пафоса. Так, как говорят правду. — И единственная, ради кого я не хочу убивать. Слова упали в тишину, как лезвия на камень. И тишина взорвалась. Она замерла. Не просто остановилась — застыла, словно превратилась в ледяную статую, в изваяние из соли и боли. Её глаза — изумрудные, полные слёз — расширились до предела, став почти чёрными от расплывшегося зрачка. В них промелькнуло неверие — дикое, животное. Шок — глубокий, всепоглощающий. Ужас — от осознания того, что она только что сделала с человеком, который говорит ей эти слова. И что-то ещё — что-то, что она прятала так глубоко под масками и стенами, что, возможно, сама забыла об этом. Что-то тёплое. Что-то живое. Что-то, что сейчас, в этот самый момент, пробивалось наружу, как росток сквозь асфальт. Что? Что он сказал? Я ослышалась. Я точно ослышалась. «Единственная, ради кого я готов умереть». Нет. Нет. Нет. Только не это. Только не сейчас. Только не после того, как я пронзила его. Только не после того, как его кровь залила мои руки. Он должен ненавидеть меня. Должен хотеть убить. А он... он говорит, что я... что он... — Что?.. — её голос был едва слышен. Сорванный шёпот, похожий на последний выдох умирающего. — Ты слышала, — ответил он. — За эти почти три месяца, что мы вместе сражаемся, за весь этот ад, через который мы прошли плечом к плечу, я понял одну вещь. Ты — не просто напарник. Не просто другой Игрок. Ты — та, без кого я не хочу продолжать этот путь. Та, ради кого я готов нарушить любые правила Системы, любые приказы, любые запреты. Та, кого я... — он осёкся, подбирая слова, и она видела, как трудно ему их находить. Не потому что он не знал, что сказать, а потому что слов было слишком много, и они не помещались в груди. — Та, кого я не могу потерять. Не сейчас. Не после всего, что мы пережили. «Я не могу потерять». Он не может потерять меня. Он... Господи. Он действительно это говорит. Мне. Той, которая только что пронзила его насквозь. Той, которая стоит здесь с его кровью на руках, на лице, на клинках. Той, которая пыталась убить его. Дважды. За эти три месяца мы прошли через десятки подземелий, и он всегда был рядом, а теперь... он всё равно... всё равно... — Я не говорил раньше, — продолжил он, и в его голосе была такая спокойная, уверенная теплота, что у неё внутри всё перевернулось, сжалось, разорвалось и собралось заново. — Потому что знаю: у тебя есть он. Мин-джун. Ты ждала его. Ты прошла через ад ради него. Ты любишь его. Я не имел права вмешиваться. Не имел права усложнять твою жизнь. Я думал — смогу просто быть рядом. Смогу помогать. Смогу ждать. Но сейчас, когда ты стоишь передо мной с клинками, когда ты готова убить меня, чтобы спасти его... я хочу, чтобы ты знала. — Знала что? — прошептала она. Её губы едва шевелились. — Что ты для меня значишь больше, чем любое задание. Больше, чем моя Система. Больше, чем моя собственная жизнь. — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Если тебе нужно убить меня, чтобы спасти его — сделай это. Я не буду сопротивляться. Я не буду винить тебя. Только знай: я не жалею. Ни о чём. Ни о том, что встретил тебя в том переулке почти три месяца назад. Ни о том, что провёл с тобой все эти дни, все эти битвы. Ни о том, что стою здесь сейчас. Она не дышала. Буквально. Воздух застрял где-то на полпути к лёгким, и она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни издать ни звука. Её пальцы, сжимавшие рукояти клинков, начали дрожать. Сначала едва заметно — лёгкий тремор, который она пыталась подавить. Потом всё сильнее и сильнее, пока дрожь не охватила всю руку до плеча. А потом — всё кончилось. «Воспоминание» выскользнуло из ослабевших пальцев. Она не бросила его — он просто выпал, словно сам решил, что больше не может оставаться в её руке. Звякнул о камни, подпрыгнул и замер в грязи. За ним последовало «Обещание» — с тем же тихим, печальным звоном. Два клинка, две части её души, два напоминания о тех, кого она любила и потеряла, теперь валялись на мокрой земле. А она стояла над ними с пустыми, окровавленными руками, и смотрела на него. Он правда это сказал. Он правда готов умереть. За меня. За Мин-джуна. За нас обоих. Он... он любит меня. Не просто как напарника. Не просто как друга. Он любит меня так, что готов отпустить. Так, что готов умереть. А я... я пронзила его. Я почти убила его. Я смотрела в его глаза и вонзала клинок в его тело. А он... он всё равно... после всего, через что мы прошли за эти три месяца... Она рухнула. Не грациозно, не красиво — тяжело, как подкошенное дерево. Колени ударились о землю, поросшую мхом и сосновыми иголками. Она прижала ладони к лицу — к тому самому лицу, на котором была его кровь, — и зарыдала. Громко. Отчаянно. С надрывом, который рвал горло. Так, как не плакала с тех пор, как узнала о смерти До-хёна. Так, как не позволяла себе плакать никогда. — Прости... — шептала она сквозь рыдания, раскачиваясь вперёд-назад. — Прости меня... пожалуйста... я не знала... я не должна была... прости... Джин-Ву дёрнулся к ней. Его лицо исказилось от боли — резкое движение отозвалось в ране новой вспышкой агонии, кровь толчком выплеснулась сквозь пальцы, — но он не остановился. Не мог остановиться. Он рухнул рядом с ней на колени, не чувствуя ни холода земли, ни боли в животе, ни слабости, что застилала глаза. Схватил её за плечи — израненными, окровавленными, дрожащими руками, — и притянул к себе. Не для поцелуя. Не для объятий. Просто чтобы она знала: он здесь. Живой. Настоящий. И никуда не уходит. — Ты ни в чём не виновата, — сказал он. Его голос был слабым, дыхание — рваным, но слова звучали твёрдо, как клятва. — Слышишь меня? Ни в чём. Это Системы. Это они заставили нас. Это они поставили нас друг против друга. Не ты. Никогда не ты. — Но я... — она захлебнулась рыданием. — Я пронзила тебя... я смотрела тебе в глаза и... и... — И ты же остановилась, — он чуть сжал её плечи. — Ты остановилась сама. Без приказа. Без принуждения. Ты бросила клинки. Этого достаточно. Этого более чем достаточно. Она подняла голову. Её лицо было мокрым — от дождя, от слёз, от его крови. Изумрудные глаза, воспалённые и красные, встретились с его фиолетовыми. И в этом взгляде было всё. Вся боль, что они причинили друг другу за этот бесконечный час. Вся нежность, которую они прятали за колкостями и спорами все эти почти три месяца. Вся та странная, невозможная связь, что возникла между ними — незримая, но прочная, как сталь их клинков. И этот дурацкий, невыносимый, разрывающий сердце страх — страх потерять друг друга. — Я думала, что смогу, — прошептала она. — Я правда думала, что смогу убить тебя. Ради него. Но когда я увидела твои глаза... когда ты сказал это... — Я сказал правду, — ответил он. — И я не жалею. Она смотрела на него, и в её груди что-то менялось. Что-то огромное. Что-то, чему она пока не могла дать имя. Её изумрудные глаза, воспалённые и красные от слёз, были прикованы к его лицу — бледному, израненному, но всё ещё прекрасному в своей суровой, мужественной красоте. Фиолетовые глаза смотрели в ответ — без страха, без упрёка, с той самой теплотой, которую она всегда видела, но боялась признать. И сейчас, стоя на коленях в грязи, под холодным дождём, с его кровью на своих руках и его словами в своём сердце, она не могла больше прятаться. Он правда это сказал. Он правда готов умереть за меня. И он не жалеет. Не жалеет ни о чём. Даже сейчас. Даже после всего, что я сделала. Джин-Ву смотрел на неё и видел, как она плачет. Видел, как дрожат её плечи, как слёзы — крупные, горячие, смешанные с дождевой водой — текут по её щекам, по изящным скулам, по чуть вздёрнутому носу. Видел, как она кусает губы, пытаясь сдержать рыдания, и как у неё не получается. Видел её глаза — эти невероятные, изумрудные глаза, которые за три месяца стали для него дороже всего на свете, — и в них было столько боли, столько вины, столько невысказанных слов, что у него внутри всё сжалось. И он не выдержал. Его руки — израненные, окровавленные, дрожащие от слабости и напряжения — поднялись сами собой. Он не думал. Не планировал. Не просчитывал. Просто подчинился порыву, который был сильнее любой Системы. Его ладони легли на её щёки — осторожно, почти невесомо, словно она была сделана из самого хрупкого стекла. Её кожа была холодной от дождя, мокрой от слёз, но под его пальцами она казалась самой драгоценной вещью в мире. Она вздрогнула от прикосновения. Замерла. Её дыхание — рваное, частое, тёплое — коснулось его лица. Он чувствовал его на своих губах, на своей коже. Чувствовал, как мелко дрожат её плечи под его ладонями. Видел, как расширились её зрачки — изумруд почти полностью исчез, поглощённый чёрным. Она смотрела на него, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Что он делает? Что он... А потом он наклонился и прижался своими губами к её. Это не был нежный поцелуй. Не был робким или вопрошающим. Это был поцелуй-отчаяние. Поцелуй-крик. Поцелуй, рождённый тремя месяцами молчания, тремя месяцами украденных взглядов, тремя месяцами подавленных чувств. В нём было всё: его боль, его страх, его надежда, его любовь — та самая, которую он так долго прятал. Его губы были холодными от дождя, но прикосновение — обжигающим. Он целовал её так, словно это был первый и последний раз. Словно завтра не наступит. Словно весь мир сузился до этой поляны, до этого момента, до них двоих, стоящих на коленях в грязи. Она не ответила сразу. Не могла. Её тело замерло, парализованное шоком. Мозг отказывался верить в происходящее. Он целует меня. Он действительно целует меня. После всего, что я сделала. После того, как я пронзила его. Он... Но её губы — её предательские, измученные, искусанные в кровь губы — знали лучше. Они дрогнули. Чуть-чуть. Совсем немного. Но этого хватило. Он почувствовал это движение — едва уловимое, робкое, словно она сама до конца не верила, что делает это. И тогда он углубил поцелуй. Дождь пошёл т они даже не заметили как. Он начал барабанить по их головам, по их спинам, по их сплетённым рукам. Холодные капли смешивались с горячими слезами на её щеках. Его большие пальцы гладили её скулы — медленно, нежно, стирая кровь и слёзы. Она чувствовала вкус его губ — солёный от пота, с металлическим привкусом крови из его разбитого рта. Чувствовала, как дрожат его руки, прижимающие её к себе. Чувствовала, как быстро и гулко бьётся его сердце — или это её собственное колотилось где-то в горле? И она ответила. Её руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно, неуверенно поднялись и легли на его запястья. Не для того, чтобы оттолкнуть. Для того, чтобы удержать. Чтобы он не исчез. Чтобы этот момент не закончился. Её пальцы сжались на его рукавах — слабо, едва-едва, — и это прикосновение сказало больше, чем любые слова. Я здесь. Я с тобой. Я не ухожу. Они целовались под дождём — двое израненных, обессиленных, почти мёртвых людей, которые только что пытались убить друг друга. В этом поцелуе не было ничего правильного. Ничего логичного. Но в нём было всё. Вся боль, что они причинили друг другу. Вся нежность, которую они прятали за колкостями и спорами. Вся та невозможная, необъяснимая связь, что возникла между ними за эти три месяца.