Игроки против правил

❗от лица автора❗ Пробуждение было резким — без перехода от сна к реальности, без сладкой дрёмы, в которой можно утонуть и забыться. Просто секунду назад была темнота, а теперь — серый утренний свет, сочащийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, и знакомая трещина на потолке. Со Йе-джин открыла глаза и несколько минут просто лежала, глядя в потолок. Трещина в углу — она изучила её вдоль и поперёк за те полгода, что снимала эту квартиру. Трещина напоминала ветвистое дерево или, может быть, молнию, застывшую в гипсе. Она часто смотрела на неё по утрам, пока собиралась с силами для нового дня. Квартира была маленькой. Не просто маленькой — крошечной, как спичечный коробок. Вся её жилплощадь составляла едва ли двадцать квадратных метров, и большую часть этого пространства занимала единственная комната, служившая одновременно спальней, гостиной и столовой. Здесь помещался только раскладной диван — её кровать, которую она каждое утро собирала, чтобы освободить хоть какое-то пространство для жизни. Механизм был старым и тугим, и каждое утро ей приходилось бороться с ним, дёргая за рычаг и надеясь, что в этот раз он не заклинит окончательно. Рядом с диваном стоял небольшой журнальный столик — обшарпанный, с облупившимся лаком, купленный за бесценок в секонд-хенде через дорогу. На нём громоздились стопки книг и учебников. Напротив — узкий шкаф для одежды, старый, ещё советского образца, доставшийся от предыдущих жильцов. Дверца шкафа вечно перекашивалась и не закрывалась до конца, сколько она ни пыталась её подкрутить. У стены, напротив окна, стоял её единственный стол — письменный, с выдвижным ящиком, в котором хранились самые ценные вещи: старые фотографии, камешек из подземелья, подаренный До-хёном, засохший цветок с могилы Мин-джуна — ещё с тех пор, когда все думали, что он умер. На столе — старенький ноутбук, её главное сокровище. Она купила его с рук за полцены, и он работал с перебоями: экран мерцал, если его не так наклонить, а клавиша «пробел» западала через раз. Но этого хватало, чтобы смотреть учебные материалы, искать информацию о разломах и монстрах в сети и изредка — очень изредка, когда совсем не было сил, — включать старые фильмы, чтобы хоть как-то заглушить тишину. Окно было единственным, но большим — почти во всю стену. Оно выходило на узкую улочку, заставленную мусорными баками и припаркованными мотоциклами. Вид был так себе, но по утрам, когда солнце поднималось над крышами, лучи заливали комнату мягким золотистым светом, и тогда квартира казалась почти уютной. Кухня — если её можно было так назвать — представляла собой крошечный закуток в углу комнаты, отделённый даже не стеной, а скорее намёком на перегородку. Две конфорки, древний холодильник «Дэу», который гудел по ночам, как умирающий зверь, и полка с минимумом посуды: пара тарелок, две кружки — одна с трещиной, — несколько ложек и вилок. Над раковиной висело мутное зеркальце, в которое она смотрелась по утрам. Санузел был совмещённым — узкая душевая кабина, в которой приходилось стоять почти боком, унитаз и крошечная раковина. Горячая вода заканчивалась ровно через десять минут, поэтому она научилась мыться быстро. Эта квартира была всем, что она могла себе позволить. Аренда съедала почти половину её ежемесячного дохода, и это при том, что район был далеко не престижным — окраина Сеула, где по ночам выли собаки, а за стеной сосед-алкоголик включал телевизор на полную громкость. Но это было её пространство. Её правила. Её свобода. И она готова была терпеть любые неудобства ради того, чтобы не возвращаться. Она ушла из родительского дома полгода назад. Отец, властный и непреклонный, кричал, что она «позорит семью», что «ни одна дочь рода Со не будет охотницей», что «ты не выйдешь из этого дома, пока я жив». Мать молчала, как всегда, глядя в окно и теребя край блузки. Йе-джин собрала вещи в старый рюкзак До-хёна — тот самый, с которым он когда-то уходил в рейды, — и ушла. Не хлопнула дверью — просто закрыла её за собой. И больше не возвращалась. Денег от родителей она не брала принципиально. Гордость? Возможно. Но скорее — нежелание быть обязанной. Каждая вона, которую она зарабатывала сама, была её собственной. И пусть этих денег едва хватало, пусть приходилось считать каждую мелочь и экономить на всём, включая нормальную экипировку, — это была её жизнь. Не их. Она мечтала поступить в колледж. Эта мечта грела её даже в самые тёмные времена. Она представляла, как ходит на лекции, как сидит в библиотеке среди бесконечных стеллажей, как изучает что-то, не связанное с монстрами и сражениями. Историю, например. Или литературу. Что-то, что напоминало бы ей о том, кем она была до всего этого — до того, как стала Игроком, до того, как Проклятье вошло в её жизнь. Она даже начала готовиться к вступительным экзаменам — скачала учебники, распечатала пробные тесты. Но времени на учёбу не оставалось. Тренировки, задания, рейды съедали почти все часы, а те крохи, что оставались, уходили на подработки. Она работала официанткой в небольшой забегаловке через два квартала — «Кимпаб у тётушки Ли». Место было захудалым: потёртые пластиковые столики, меню, написанное мелом на доске, и вечный запах жареного кимчи, пропитавший одежду так, что его не выветрить. Но платили там пусть и копейки, зато наличными и каждый день. Тётушка Ли, полная женщина с добрыми глазами и вечно подоткнутым передником, не задавала лишних вопросов и закрывала глаза на то, что Йе-джин иногда опаздывает или отпрашивается по непонятным причинам. Она просто платила — и этого было достаточно. Иногда, когда совсем не хватало денег — например, когда нужно было платить за аренду, а рейды не приносили достаточно, — Йе-джин брала дополнительные подработки. Раздача листовок на углу оживлённых улиц. Ночные смены в круглосуточном магазине, где она стояла за кассой, борясь со сном. Однажды даже мыла полы в круглосуточном караоке-баре, где пьяные компании пели до утра. Она не гнушалась никакой работы — потому что знала: если она не заплатит за квартиру, ей придётся возвращаться. А возвращаться она не хотела. Мягкий толчок в бок прервал её мысли. — Мяу. Она повернула голову. На подушке, в считанных сантиметрах от её лица, сидел кот и смотрел на неё с выражением крайнего неодобрения. Чёрно-белый, с белой мордочкой, чёрными ушами и белыми «носочками» на лапах. Пушистый чёрный хвост нервно подрагивал. Он был не породистым — обычный дворовой кот, которого она подобрала полгода назад, вскоре после того, как сняла эту квартиру. Он сидел под дождём у мусорных баков — крошечный, мокрый, дрожащий комочек шерсти и отчаяния, — и смотрел на неё такими огромными, полными мольбы глазами, что она просто не смогла пройти мимо. Взяла его под куртку, принесла домой, отогрела, накормила остатками своего ужина. И с тех пор он жил с ней. Она назвала его Доккаэби — в честь духов из корейских сказок. Ей казалось, что в его глазах есть что-то потустороннее, что-то, понимающее больше, чем обычный кот. Иногда, когда она возвращалась домой измученная и разбитая, он запрыгивал к ней на колени и мурлыкал, и это простое, незамысловатое тепло было единственным, что не давало ей сломаться окончательно. — Уже проснулся, мелкий? — прошептала она, протягивая руку к его голове. — Мяу, — повторил он настойчивее. Это означало: «Хватит лежать, человек. Я хочу есть». — Ладно-ладно, — она села на диване, свесив босые ноги на холодный пол. Поморщилась — левое плечо отозвалось тупой болью. Каштановые волосы, густые и спутанные после сна, упали на плечи. За окном моросил дождь. Она натянула старые тапочки и прошлёпала на кухню, к холодильнику. Доккаэби следовал за ней по пятам, громко требуя завтрак. Холодильник был почти пуст. Половина пакета молока, пара яиц, остатки вчерашнего риса. На дверце приклеен стикер со списком: «Аренда — до 5-го. Электричество — оплачено. Корм коту — купить». Она достала пакетик с кошачьим кормом — самым дешёвым, который смогла найти в супермаркете у дома, — и насыпала в миску. Кот набросился на еду с таким энтузиазмом, словно его не кормили неделю. — Ты невыносим, — сказала она, но в её голосе не было ни капли раздражения. Сама она ограничилась чашкой чёрного кофе — растворимого, самого дешёвого. Есть не хотелось. То ли от усталости, то ли от привычки обходиться малым. Сколько сейчас? Половина шестого. Хорошо. Успеваю. Она потянулась, разминая затёкшие мышцы. И тут прямо перед глазами беззвучно развернулась знакомая строка — чёрный фон, алые буквы: [Ежедневный квест: Путь воина.] [Требования:] [1. Физическая активность — 2 часа.] [2. Бег — 5 километров.] [3. Отработка ударов — 100 раз.] [4. Специальное испытание: уничтожить монстров в закрытом пространстве.] Она пробежала глазами по списку. Стандартный набор. Она выполняла его каждый день уже несколько месяцев. Тело давно привыкло к нагрузкам, а разум — к рутине. Это не пугало. Пугало другое — то, что стояло в конце уведомления. [Штраф за невыполнение: активация «Подземелья Страхов».] Всего одна строчка. Всего несколько слов. Но их хватило, чтобы внутри всё сжалось в ледяной ком. Подземелье Страхов. Она знала, что это такое. Знала по собственному опыту. Однажды, в самом начале, когда она ещё не до конца понимала, насколько серьёзно Проклятье относится к своим угрозам, она пропустила одно задание. Просто не хватило сил. Просто подумала: «Ничего страшного, переживу». На следующий день она очнулась там. Это было подземелье — но не обычное, не такое, куда она ходила на рейды. Здесь не было стен из камня и бетона. Вместо них — бесконечные коридоры, сотканные из полумрака и тумана. Пол под ногами то появлялся, то исчезал, заставляя её всё время балансировать на грани падения. Воздух был холодным и влажным, пропитанным запахом гнили и чего-то ещё — чего-то, что пахло как боль. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное — то, что населяло эти коридоры. Первый, кого она встретила, был До-хён. Её старший брат. Он стоял в конце длинного коридора — высокий, широкоплечий, с вечно растрёпанными волосами, как при жизни. На мгновение её сердце замерло от надежды. «Оппа? Ты здесь? Ты жив?» Но когда он заговорил, его голос был не тем, что она помнила. Он был холодным. Пустым. Полным укора. «Ты не спасла меня. Я верил в тебя. Я говорил тебе, что ты сильнее, чем думаешь. А ты даже не попыталась. Ты просто стояла и смотрела, как я умираю». — Нет... — прошептала она тогда, отступая. — Нет, я не могла ничего сделать... Но он продолжал наступать. И его лицо — лицо человека, которого она любила больше всех на свете, — искажалось, превращаясь в маску гнева и боли. Ей пришлось поднять клинки. Ей пришлось ударить. И когда лезвие прошло сквозь него, он рассыпался чёрным дымом, оставив после себя только эхо укоризненных слов. Потом был Мин-джун. Бледный, с зияющей раной в груди — той самой, что должна была убить его. Он смотрел на неё пустыми глазами. «Зачем ты взяла меня в тот рейд? Зачем настояла? Я умер из-за тебя. Я всё ещё умираю из-за тебя. Ты не спасёшь меня. Ты никого не спасёшь». Потом — отец. Холодный, властный. «Ты позоришь нашу семью. Ты никто. Лучше бы ты никогда не рождалась». И наконец — она сама. Собственное отражение, которое смотрело на неё из темноты с усмешкой. «Ты думаешь, ты справишься? Ты — просто сломленная кукла, которая притворяется воином. Ты никогда не станешь достаточно сильной. Ты умрёшь в одиночестве, и никто о тебе не вспомнит». Каждый шаг в этом подземелье был мукой. Каждый голос резал без ножа. Ей приходилось сражаться с теми, кого она любила. Убивать их снова и снова. Смотреть в их глаза и наносить удар, зная, что это всего лишь иллюзия, но чувствуя, как с каждым разом что-то внутри неё умирает. Она выбралась. Через несколько часов. Или дней. Время там текло иначе. Но она выбралась — измученная, опустошённая, с трясущимися руками и красными от слёз глазами. И поклялась себе: больше никогда. Лучше сдохнуть на тренировке. Лучше выполнять каждое чёртово задание, каким бы трудным оно ни было. Но не возвращаться туда. Никогда. Теперь она знала цену провала. И эта цена заставляла её вставать каждое утро. Заставляла бежать пять километров, когда тело молило об отдыхе. Заставляла отрабатывать сто ударов, когда плечо горело от боли. Заставляла убивать монстров в закрытых пространствах, когда ей хотелось просто лечь и не вставать. Потому что альтернатива была хуже. — Я поняла, — сказала она вслух, глядя на уведомление. — Я сделаю это. Она быстро оделась, плеснула в лицо холодной водой. Из мутного зеркальца на неё смотрела девушка с изумрудными глазами. Милая. Хрупкая. Почти беззащитная. И это было обманчиво. Она потрепала Доккаэби по голове, взяла клинки и вышла из квартиры. Новый день. Новые испытания. Новая битва с самой собой. ******************************************** ❗от лица Йе-Джин❗ Я бежала. Холодный утренний воздух обжигал лёгкие, но это было приятное чувство — почти очищающее. Кроссовки мерно стучали по мокрому асфальту, оставляя позади лужи и отражения серого неба. Парк был пуст в этот час, только пара ранних собачников маячила вдалеке, да старый дворник лениво сгребал прошлогодние листья в кучу. Пять километров. Я знала каждый поворот, каждую тропинку, каждую выбоину на дорожке. Тело двигалось на автомате, а мысли текли куда медленнее, застревая в утренней полудрёме. Я думала о том, что корм Доккаэби почти закончился, а до зарплаты ещё три дня. Думала о вчерашней смене — тётушка Ли была недовольна, что я опоздала на полчаса, и грозилась урезать часы. Думала о том, что аренда через неделю, а рейды в последнее время приносили сущие копейки. Не останавливайся. Беги. Дыши. На третьем километре плечо начало ныть. Сначала — просто лёгкое напоминание о том, что оно всё ещё не зажило. Потом — тупая, пульсирующая боль, которая расходилась волнами от шва к шее и лопатке. Каждый толчок, каждый удар ног о землю отдавался в ране, и мне приходилось чуть смещать корпус вправо, чтобы снизить нагрузку. Проклятые когти. Проклятый голем. Если бы я была быстрее... если бы я увернулась... Но я не увернулась. Я получила эту рану три дня назад, и теперь расплачивалась за неё каждое утро. Врач сказал: «Никаких нагрузок минимум неделю». Я рассмеялась ему в лицо. Неделя отдыха — это неделя без заданий. Неделя без заданий — это Подземелье Страхов. А Подземелье Страхов было хуже любой раны. Так что терпи. Ты всегда терпишь. Четвёртый километр. Боль стала привычной — фоном, на который можно не обращать внимания. Я снова провалилась в мысли. На этот раз — о колледже. О том, как однажды, когда всё закончится, я пойду на лекции, буду сидеть в библиотеке, читать книги, которые не имеют отношения к монстрам и Системам. Это была моя мечта. Маленькая, хрупкая, но моя. Пятый километр. Я остановилась, тяжело дыша, и упёрлась руками в колени. Сердце колотилось где-то в горле. Пот заливал глаза, смешиваясь с остатками утренней мороси. Перед глазами развернулась строка: [Бег — 5 километров: выполнено.] Хорошо. Теперь отработка. Я нашла свой укромный уголок за дубом, достала «Воспоминание» и «Обещание» из ножен за спиной. Рукояти, обмотанные чёрной кожей, привычно легли в ладони. Я встала напротив манекена, которого сама соорудила из мешков с песком и старого тренировочного щита. Сто ударов. Пятьдесят на левой руке, пятьдесят на правой. Первый удар. Лезвие рассёкло воздух с тихим свистом. Я вспомнила До-хёна: «Держи линию. Не опускай локоть. Бей точно в цель». Второй удар. Третий. Я вошла в ритм, и мир вокруг начал исчезать. Остались только клинки, манекен и моё дыхание. На пятнадцатом ударе плечо прострелило болью. Я стиснула зубы и продолжила. На тридцатом рука начала дрожать — мелко, противно. Я перехватила клинок поудобнее и ударила снова. На пятидесятом я сменила руку, давая левой отдых. Правая работала увереннее, сильнее. Шестьдесят. Семьдесят. Восемьдесят. Каждый удар отдавался в теле — мышцы горели, сухожилия натянулись до предела. Но в этой боли было что-то почти приятное. Что-то, что говорило: ты жива. Ты борешься. Ты становишься сильнее. Девяносто. Девяносто пять. Сто. Последний удар рассёк воздух с особенно громким свистом. Я опустила клинки, тяжело дыша. Пот заливал лицо, стекал по шее, пропитывал футболку. Перед глазами развернулась строка: [Отработка ударов — 100 раз: выполнено.] Я вытерла лоб рукавом. Осталось последнее — специальное испытание. Передо мной открылся портал — тускло светящаяся арка, сотканная из чёрного дыма и алых прожилок. От неё веяло холодом и чем-то затхлым — запахом, который я уже научилась узнавать. Запах Проклятья. Запах, который говорил: «Снова. Давай, заходи. Посмотрим, выживешь ли ты сегодня». — Ой, чёрт, — пробормотала я, глядя на арку. — Опять эта же фигня. Ладно, быстрее сделаю — быстрее смогу пойти поесть что-нибудь. Хоть что-то хорошее. Может, рамён. Или ттокпокки. Или нормальный человеческий обед, а не растворимый кофе и объедки с прошлой смены. Живот заурчал, напоминая, что я не ела с утра. Доккаэби хотя бы позавтракал, а я ограничилась чашкой дешёвого кофе. Теперь организм мстил мне за это урчанием и лёгкой слабостью в коленях. Я вздохнула, сжала рукоять «Воспоминания» в правой руке и шагнула вперёд. Арка поглотила меня. Переход через портал всегда был... странным. Не больно, но неприятно. Как будто тебя на секунду засасывает в вакуум, где нет ни воздуха, ни звука, ни времени. Кожу покалывало, волосы вставали дыбом от статического электричества, а в ушах звенело так, словно кто-то ударил в колокол прямо у моего виска. Я инстинктивно зажмурилась. А потом — резкий толчок, как будто меня выплюнули из огромной резиновой трубы, — и я уже стояла на твёрдой земле. Или не совсем земле. Я открыла глаза. Пустыня. Бесконечная, уходящая за горизонт, серая пустыня, где вместо песка — что-то похожее на пыль и пепел. Мелкая, едкая взвесь, которая при малейшем дуновении поднималась в воздух и оседала на одежде, на коже, на губах. Небо над головой было не голубым и не серым — оно вообще не имело цвета, словно кто-то забыл его раскрасить, оставив только грязно-белёсое марево, дрожащее над барханами. Я огляделась. Ничего. Ни руин, ни монстров, ни ориентиров. Только бесконечная серая равнина и тишина. Такая глубокая, что я слышала собственное сердцебиение. Где они? Где монстры? Почему так тихо? И тут поднялся ветер. Сначала лёгкое дуновение, едва коснувшееся моих щёк. Потом — сильнее. Ещё сильнее. Пыль начала кружиться в воздухе, застилая обзор серой пеленой. Я прищурилась, инстинктивно выставив руку вперёд, чтобы защитить лицо. Песок — или что это было — скрипел на зубах, забивался в нос, в уши. Я чувствовала его вкус — горький, металлический, как старая кровь. Давай. Показывайся. Я знаю, что ты там. И они появились. Из песка. Буквально выросли из него, как чудовищные растения, только гораздо быстрее. Сначала одна фигура — высокая, сутулая, с конечностями, которые казались слишком длинными для такого тела. Потом вторая. Третья. Четвёртая. Я насчитала шесть, потом десять, потом сбилась. Они поднимались со всех сторон — слева, справа, спереди, даже сзади. Песок вспучивался буграми, и из каждого бугра вылезала новая тварь. Песчаные упыри. Серьёзно? Давненько я с такими не сталкивалась. Я видела их раньше — в одном из учебников по монстрам, который скачала на свой дребезжащий ноутбук. Существа пустынных разломов. Охотились стаями. Обладали зачатками интеллекта. Нападали слаженно, окружая жертву. Их кожа — иссохшая, серая, натянутая на кости так туго, что проступали очертания рёбер и позвонков. Конечностей было непропорционально много — у некоторых по четыре руки, у других длинные, как хлысты, хвосты. Вместо лиц — гладкие черепа с пустыми провалами глазниц, в которых горел тусклый жёлтый огонь. Они двигались рывками, дёргаясь, как сломанные марионетки, и издавали звук — низкий, гортанный, утробный вой, который не столько слышался ушами, сколько вибрировал где-то глубоко в груди. Их много. Очень много. Ладно, без паники. Ты справлялась и с худшим. Я легонько коснулась хранилища — интерфейс отозвался мгновенно, высветив перед глазами список доступного оружия. Движение пальцев — и «Обещание» материализовалось в левой руке. Тяжесть рукояти была привычной, успокаивающей. Два клинка. Две руки. Так было правильнее. Так я чувствовала себя целой. — Господи, — пробормотала я, вставая в стойку и оценивая расстояние до ближайшей твари, — я надеюсь, что когда-нибудь это правда закончится. И я прикончу эту Систему самолично. Собственными руками. Без всяких квестов. Просто найду того, кто это всё придумал, и... Я не договорила. Первый упырь бросился на меня. Он двигался быстрее, чем можно было ожидать от такого тощего существа. Его когти — длинные, изогнутые, как серпы — рассекли воздух, целя мне в горло. Я даже не двинулась с места. Просто позволила «Воспоминанию» описать короткую, экономную дугу. Лезвие вошло в грудную клетку твари с влажным, отвратительным хрустом — звуком, который я слышала уже сотни раз, но к которому так и не смогла привыкнуть до конца. Упырь рассыпался облаком серого пепла, который осел на мои ботинки. Один. Второй атаковал слева — я почувствовала его спиной. Разворот, блок «Обещанием», контратака. Клинок вонзился в живот твари, и она тоже рассыпалась. Два. Но пока я разбиралась с этими двумя, из песка поднялись ещё пятеро. И ещё трое позади них. Они появлялись всё быстрее — песок буквально кипел, выпуская всё новые и новые фигуры. Я смотрела на них — на эту армию, вылезающую из ниоткуда, — и чувствовала, как внутри закипает злость. Сколько вас? Десять? Пятнадцать? Двадцать? Вы вообще считать умеете? — Вот чёрт, — выдохнула я, перехватывая клинки поудобнее. — Ладно. Видимо, бег сегодня у нас удвоится. И я рванула вперёд. Не на них — от них. В сторону от основной массы, туда, где барханы были выше и могли дать хоть какое-то укрытие. Мои ноги несли меня по серому песку быстрее, чем любой спринтер на Олимпийских играх. «Танец мотылька» активировался на бегу — тело налилось знакомым теплом, мир по краям смазался, звуки стали глуше. Только стук моего сердца — гулкий и быстрый, как барабан перед битвой. Я двигалась зигзагами, уходя от когтей, что тянулись ко мне со всех сторон. Один упырь прыгнул наперерез — я поднырнула под его руку, чувствуя, как ветер от его когтей проносится над моей головой, и на бегу полоснула «Воспоминанием» по брюху. Тварь рассыпалась пеплом прямо на мои плечи. Другой попытался зайти справа — я оттолкнулась от бархана и перепрыгнула через него, даже не замедляясь. Третий, четвёртый, пятый — они мелькали по бокам, как тени, но я была быстрее. Пока что. Впереди показались руины. Старые, полуразрушенные стены из какого-то тёмного, почти чёрного камня, торчащие из песка, как сломанные зубы какого-то древнего, мёртвого гиганта. За ними виднелось что-то похожее на разрушенную арку, а дальше — нагромождение глыб, достаточно высоких, чтобы послужить укрытием. Идеальное место, чтобы перегруппироваться. Или чтобы устроить засаду. Я рванула туда, чувствуя, как песок под ногами взрывается — новые упыри пытались схватить меня за лодыжки, вылезая прямо на ходу. Один почти достал — я почувствовала, как его когти скользнули по моей лодыжке, оставив царапину. Больно, но не смертельно. Не думай об этом. Беги. Беги! Прыжок — и я уже за руинами, прижавшись спиной к холодному, шершавому камню. Грубая поверхность впивалась в позвоночник даже сквозь куртку, но это было приятное чувство. Что-то реальное. Что-то, что не рассыплется пеплом, когда я его ударю. Я тяжело дышала, пытаясь унять бешеный стук сердца. Пот заливал глаза, смешиваясь с серой пылью на лице. Во рту стоял мерзкий привкус песка и металла. Левое плечо ныло — старая рана напомнила о себе, пульсируя в такт сердцу. Так. Сколько их? Десять? Пятнадцать? Больше? Я осторожно выглянула из-за глыбы. Упыри рыскали между руин, их было действительно много — я насчитала около дюжины только в поле зрения. Они передвигались рывками, низко пригибаясь к земле, и издавали тот самый утробный вой, от которого вибрировало в груди. Они искали меня. Пока не видели — камень скрывал меня от их взглядов, — но это было вопросом времени. Нескольких секунд. Я перехватила клинки поудобнее, чувствуя, как рукояти, обмотанные чёрной кожей, привычно ложатся в ладони. Пальцы чуть дрожали — не от страха, от напряжения. От адреналина, который гулял по венам, требуя выхода. — Ладно, — прошептала я, ни к кому не обращаясь, просто чтобы услышать собственный голос в этой гнетущей тишине. — Я прикончу вас быстрее, и быстрее свалю отсюда. У меня ещё рамён не съеден. И кот не кормлен. И вообще дел по горло. А я торчу здесь, в какой-то дурацкой пустыне, с какими-то дурацкими скелетами. Я глубоко вздохнула, собираясь с силами. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Адреналин в крови достиг пика. Давай. Сделай это. Я рванула из-за глыбы. Два шага — и я оттолкнулась от ближайшей стены, используя её как трамплин. Тело взмыло вверх, и на мгновение я зависла над всей этой оравой, глядя на них сверху. Они заметили меня — их жёлтые глаза-провалы уставились в небо, когти потянулись вверх. Но было поздно. Я рухнула вниз, выставляя клинки крестом. Лезвия вошли в двух упырей одновременно — прямо в их пустые провалы глазниц, туда, где горел этот дурацкий жёлтый огонь. Хруст. Вспышка. Пепл. Два минус. Я приземлилась на одно колено, чувствуя, как удар отдаётся болью в позвоночнике, и тут же развернулась, рассекая следующего. «Воспоминание» рассёк грудную клетку, «Обещание» — горло. Ещё один. Ещё. Они наступали со всех сторон. Я активировала «Клинок-иллюзию» — правое лезвие замерцало, раздвоилось, растроилось, создавая в воздухе три одинаковых клинка вместо одного. Упыри на мгновение замешкались, их пустые глаза не могли отследить, какое из лезвий настоящее. Этого мгновения хватило. Три точных удара — три рассыпавшихся облака пепла. Шея. Грудь. Голова. Я била наверняка. Ещё один попытался атаковать со спины — я почувствовала его тень, его запах, его холод. «Эхо» — иллюзорная копия рванулась вперёд, отвлекая его. Он купился. Он всегда купался. Пока он разрывал когтями пустоту, я исчезла в «Шаге сквозь тень» и появилась за его спиной. Один удар — и он рассыпался пеплом, как и все остальные. Я не успела даже увидеть его лица. Да и не хотела. Сколько ещё? Четыре? Пять? Я сбилась со счёта. Всё смешалось в один бесконечный танец. Уклонение — когти просвистели над ухом. Блок — удар дубины сотряс мою руку до плеча. Контратака — клинок входит в плоть, проворачивается, выходит. Песок забивался в нос, в уши, в глаза, скрипел на зубах. Пот заливал лицо, стекал по шее, пропитывал футболку. Мышцы горели, плечо ныло, но я не останавливалась. Не могла. Не имела права. Каждый раз, когда очередная тварь бросалась на меня, я встречала её сталью. Каждый раз, когда они пытались окружить, я прорывалась. Каждый раз, когда мой клинок находил цель, я чувствовала странное, мрачное удовлетворение. Да. Ещё одним меньше. Ещё на шаг ближе к концу. Последний упырь был самым крупным. Он не спешил нападать — кружил вокруг, низко пригибаясь к земле, и его жёлтые глаза следили за мной с холодным, почти разумным расчётом. Его когти были длиннее, чем у остальных, и он проводил ими по песку, оставляя глубокие борозды. Ждал. Оценивал. Я смотрела на него, тяжело дыша. Руки дрожали от перенапряжения. Клинки, которые ещё утром казались продолжением моего тела, теперь весили как два мешка с камнями. Каждый вдох давался с трудом — воздух был густым от пыли и пепла. Но я не опускала оружие. Не отводила взгляд. — Ну давай, — прошептала я, чувствуя, как по губам расползается кривая, усталая усмешка. — Чего ты ждёшь? Думаешь, я устала? Думаешь, я сдамся? Давай. Проверь. Он бросился. Быстрее, чем я ожидала. Его когти рассекли воздух, целя мне в лицо. Я уклонилась — не полностью, один коготь задел мою щёку, оставив тонкую, жгучую царапину. Но я уже была в движении. «Шаг сквозь тень» — я исчезла, появилась слева от него. «Поцелуй вины» — удар, в который я вложила всё: всю усталость, всю боль, всю злость на эту дурацкую Систему, на эту бесконечную пустыню, на этих бесконечных монстров. Лезвие вошло в его грудь с такой силой, что пробило рёбра насквозь и вышло из спины. Я почувствовала, как сталь встречает сопротивление, как ломается кость, как вибрирует рукоять в моих пальцах. Упырь замер на мгновение — его жёлтые глаза вспыхнули в последний раз, — издал тот самый низкий, гортанный вой, полный боли и ярости, и рассыпался пеплом. Облако серой пыли осело на мои руки, на лицо, на одежду. Тишина. Глубокая, звенящая, как после взрыва. Я стояла посреди руин, среди медленно оседающего серого пепла, и пыталась отдышаться. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли круги — то ли от усталости, то ли от пыли. Левое плечо пульсировало болью, и я чувствовала, как по рукаву течёт что-то тёплое — кровь. Но я была жива. И они — нет. Перед глазами развернулась знакомая строка, подсвеченная алым: [Специальное испытание: выполнено.] [Уничтожено монстров: 23/10.] [Награда: +300 к опыту. Уровень повышен! Текущий уровень: 11.] [Дополнительная награда за значительное перевыполнение: +100 к опыту. Сопротивление усталости +1.] Я усмехнулась, глядя на цифры. Сопротивление усталости. Проклятье будто издевалось надо мной — давая именно то, чего мне не хватало, именно в тот момент, когда я была готова рухнуть без сил. Но я была благодарна даже этому. Даже такой подачке. Я вытерла клинки о край куртки — ткань уже была безнадёжно испорчена, покрыта слоем серой пыли, пота и крови. «Воспоминание» отправилось в ножны за спиной, «Обещание» — туда же. Катану «Отсрочку» я убрала обратно в хранилище. Потом я оглядела поле боя — серый песок, руины, медленно оседающий пепел. Всё это выглядело как кадр из какого-то постапокалиптического фильма. — Двадцать три, — пробормотала я, шагая к порталу, который уже открылся передо мной, маня обратно в реальный мир. — Неплохо для утра. Но рамён я всё равно заслужила. За моей спиной портал закрылся с тихим шипением, оставив в парке только запах озона и тихий шорох дождя, который снова начинал моросить. Я стояла под старым дубом, мокрая, грязная, с царапиной на щеке и ноющим плечом. Но на моих губах играла улыбка. Ещё один день. Ещё один уровень. Ещё одна победа. И когда-нибудь — я верила в это, — я дойду до конца. И прикончу эту Систему. Самолично. ********************************************* Забегаловка на окраине центра была из тех мест, которые не найдёшь в путеводителях. Маленькая, на восемь столиков, с потёртыми пластиковыми сиденьями и меню, написанным мелом на чёрной доске. Пахло острым бульоном, жареным кимчи и чем-то сладковатым — карамелью, которую добавляли в соус. Где-то на заднем плане тихо бубнил телевизор, показывая утренние новости. Диктор рассказывал о последнем разломе в Йонсане и о том, что гильдии объявили набор добровольцев. Я сидела в углу, подальше от окна, и ждала свой заказ. Рамён. Самый обычный. И чай — горячий, обжигающий, который здесь подавали в больших керамических кружках с отбитыми ручками. Чай был дешёвым, пакетированным, но после утренней тренировки и боя в пустыне он казался нектаром богов. Я грела об него руки, чувствуя, как тепло медленно проникает под кожу, и позволяла себе просто сидеть. Просто дышать. Просто существовать. Рамён принесли быстро — дымящуюся миску с лапшой, плавающей в остром бульоне. Сверху — половинка яйца, немного зелёного лука и два кусочка рыбы. Ничего особенного. Самое дешёвое блюдо в меню, которое я могла себе позволить. Я зачерпнула лапшу палочками, подула и отправила в рот. Она была переварена, бульон — слишком солёным, а рыба — явно не первой свежести. Но это было горячо. Это была еда. И этого было достаточно. Тратить большие деньги на еду — это абсурд. Я лучше куплю корм Доккаэби. Или отложу на учебники. Я ела медленно, смакуя каждый глоток бульона, и параллельно листала ленту новостей в телефоне. Старый смартфон, купленный с рук, немного тормозил, но работал. Гильдия «Белый Тигр» объявила набор на рейд. В районе Сувон открыли новый разлом. Какой-то охотник S-ранга снова попал в скандал. Я пролистывала заголовки, не особо вчитываясь, пока взгляд не упал на иконку сообщений. Мама. Я замерла, не донеся палочки до рта. Открыла переписку. Сообщение пришло вчера вечером, но я не видела его — была слишком занята. «Йе-джин-а, возвращайся домой. Пожалуйста. Мы поговорим. Твой отец со временем перестанет быть таким агрессивным. Он просто волнуется за тебя. Ты же знаешь, он любит тебя. Мы все любим тебя. Пожалуйста, хватит этого безумства. Охота — не для тебя. Ты можешь пораниться, ты можешь... Пожалуйста. Мама». Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не гнев. Не обида. Скорее — усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость от этого бесконечного круга. Мама звонила уже, наверное, в десятый раз за этот месяц. Она не понимала. Не могла понять. Для неё охота была просто опасным хобби, блажью, которую я должна перерасти. Она не знала о Проклятье. Не знала о Мин-джуне. Не знала, что я не могу остановиться, даже если бы захотела. Отец тоже звонил. Его сообщения были короче и жёстче: «Немедленно домой. Это не обсуждается». Я не отвечала ни на одно. Я перевернула телефон экраном вниз, отключая уведомления. Не сейчас. Я не хотела думать об этом. Не хотела снова проживать этот разговор — тот самый, который повторялся каждый раз, когда я пыталась объяснить им, что охота для меня не просто «увлечение». Что это моя жизнь. Мой путь. Мой единственный шанс. Но когда я снова взяла телефон в руки и разблокировала экран, меня встретило не сообщение. Меня встретила заставка. Фотография. Старая, чуть выцветшая, сделанная больше полугода назад — ещё до всего. До смерти До-хёна. До ранения Мин-джуна. До Проклятья. До того, как моя жизнь раскололась на «до» и «после». На этом фото мы стояли втроём. Я — в центре, улыбающаяся, с распущенными каштановыми волосами, в той самой чёрной футболке, которую носила до дыр. Мои изумрудные глаза сияли, и я выглядела... счастливой. Беззаботной. Той, кем я больше не была. Слева от меня стоял До-хён. Мой старший брат. Высокий — почти на голову выше меня, — широкоплечий, с осанкой человека, который привык держать спину прямо. У него были чёрные волосы — густые, слегка вьющиеся на концах, — которые он всегда укладывал вверх, зачёсывая назад, но оставляя несколько прядей падать на лоб. По бокам волосы были коротко выстрижены, почти под ноль, что придавало его образу дерзости. У него было красивое лицо — острый подбородок, высокие скулы, прямой нос. Карие глаза, тёплые и смешливые, смотрели прямо в камеру с тем выражением, которое я так хорошо помнила: «Давай, мелочь, улыбнись». Он был одет в свою любимую чёрную футболку и кожаную куртку, которую таскал даже летом. Вокруг него всегда вились девчонки — с его-то внешностью и статусом охотника A-ранга, — но он только отмахивался от них со смехом. Справа от меня стоял Мин-джун. Светловолосый — его волосы были того редкого пепельного оттенка, который выглядит почти серебряным на солнце. Они были не такими длинными, как у До-хёна, и он не укладывал их — просто позволял свободно падать на лоб. У него были голубые глаза — светлые, прозрачные, как чистое небо, — и мягкая улыбка, которая всегда казалась немного усталой, но искренней. Он был чуть ниже До-хёна, но всё равно высоким, с худощавым, жилистым телосложением. На нём была клетчатая рубашка с закатанными рукавами — он всегда мёрз, даже в тёплую погоду. Его рука лежала на моём плече, как и рука брата. Они оба обнимали меня с двух сторон, и на этом фото мы выглядели как... семья. Как будто ничто не могло нас разлучить. Я помню этот день. Мы только вернулись с рейда — одного из тех редких рейдов, куда До-хён взял меня с собой, нарушив все мыслимые правила. Мин-джун тогда спас меня от падения в яму, а До-хён прочитал нам обоим лекцию о технике безопасности. Мы смеялись. Мы были живы. Мы были вместе. Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё переворачивается. До-хён мёртв. Его убили аномальные Врата S-ранга полгода назад. Его тело так и не смогли извлечь. Мин-джун... Мин-джун жив. Но он не здесь. Не со мной. Он висит на грани, в коме, и я каждый день сражаюсь за то, чтобы однажды он снова смог стоять рядом со мной и улыбаться, как на этом фото. Я усмехнулась — горько, надломленно, — и провела пальцем по экрану, очерчивая их лица. Я так и не сменила заставку. За полгода. Каждый раз, когда я думала об этом, что-то внутри меня кричало: «Нет. Не смей. Это всё, что у тебя осталось». И я оставляла. И каждый раз, глядя на это фото, я чувствовала, как внутри всё сжимается от боли. Но вместе с болью приходило и что-то ещё. Что-то, что заставляло меня вставать по утрам и снова брать в руки клинки. Я верну тебя, Мин-джун. Я обещала. Я сделаю это. Я зачерпнула лапшу палочками, подула на неё, разгоняя густой пар, и отправила в рот. Бульон был острым — с кимчи, чесноком и той особой пастой гочуджан, которую здесь добавляли от души, не жалея. Острота обожгла язык, а затем растеклась теплом по горлу и дальше, в грудь, прогоняя остатки утреннего холода. На глаза навернулись слёзы — не от грусти, а от этой жгучей, почти агрессивной пряности, — но это были приятные слёзы. Очищающие. Как будто вместе с ними выходило всё напряжение, накопившееся за день. Яйцо, сваренное ровно до того состояния, когда белок уже схватился, а желток ещё оставался мягким и кремовым, растеклось по лапше золотистой лужицей, смешиваясь с бульоном и делая его чуть более густым, чуть более насыщенным. Кусочки рыбы — какая-то местная речная рыба, недорогая, но свежая — таяли на языке. Зелёный лук добавлял хруста и лёгкой горчинки, которая идеально балансировала остроту. Всё в этом рамёне было на своих местах. Ничего лишнего. Ничего вычурного. Просто горячая, честная еда, которая делала то, что и должна была делать: согревала, насыщала, давала силы. — Да, — пробормотала я себе под нос, зачерпывая новую порцию и чувствуя, как по губам расползается улыбка, — вот ради такого стоит, возможно, так пахать. Я не шутила. После утренней пробежки под дождём, после ста ударов в парке, после бойни в серой пустыне с двумя десятками песчаных упырей — после всего этого сидеть в тихой забегаловке, есть горячий рамён и чувствовать, как жизнь медленно возвращается в затёкшие мышцы, было почти счастьем. Маленьким. Крошечным. Но моим. Жаль, что Доккаэби нельзя сюда. Хотя он бы оценил рыбку. И, возможно, украл бы половину лапши. Я усмехнулась этой мысли и снова потянулась к миске. Есть хотелось зверски — я не завтракала, только кофе, а бой сожрал почти все калории. Сейчас мой организм требовал восполнения, и я с радостью шла у него на поводу. Покончив примерно с половиной порции, я отложила палочки, сделала глоток чая и снова взялась за телефон. Нужно было найти рейд на вечер. Аренда через неделю. Корм для Доккаэби почти закончился. Электричество, вода, проезд — всё это требовало денег, а мой баланс на карте стремился к нулю. Я открыла приложение Ассоциации Охотников — стандартное, с серым интерфейсом и вечно тормозящей загрузкой. Пролистала несколько страниц с объявлениями. Большинство рейдов были либо слишком высокого ранга, куда меня не взяли бы с моим официальным B+, либо слишком далеко, либо с оплатой, которая не стоила потраченного времени. C-ранг. Район Йонсан. Набор в группу. Требуются: танк, дамагер, поддержка. Оплата по результатам. Я пробежала глазами по строчкам. C-ранг. На уровень ниже, чем мой официальный. Ничего серьёзного. Монстры — стандартные гоблины или, может быть, низкоуровневые твари разлома. И денег, скорее всего, заплатят немного. Я усмехнулась и сделала ещё глоток чая. — Ну неплохо, — пробормотала я. — Хоть что-то. Конечно, низкий уровень, но... возможно, стоит попробовать. Хоть что-то заработаю. Я уже собиралась нажать «Откликнуться», когда услышала это. Шум за спиной. Сначала — шаги. Быстрые, уверенные, гулкие. Человек явно спешил, и его обувь — тяжёлые ботинки, судя по звуку, — стучала по асфальту с каким-то особенно звонким металлическим эхом, которое не спутаешь ни с чем. А потом этот звон — лязг, похожий на звук сталкивающихся доспехов. С каждым шагом — звяк, звяк, звяк. Кто-то бежал. Кто-то в доспехах. И этот кто-то направлялся прямиком к забегаловке. Нет. Только не это. Пожалуйста, пусть это будет кто-то другой. Я инстинктивно вжалась в стул, как будто это могло сделать меня невидимой. Но судьба, как всегда, была не на моей стороне. Дверь забегаловки распахнулась с лёгким скрипом, и внутрь влетел он. Ю Чжинхо собственной персоной. На мгновение я замерла, окидывая его взглядом. Он стоял в дверях, запыхавшийся, но довольный собой, в своём неизменном доспехе, который сиял так, словно его только что натёрли до блеска. Свет лампочки под потолком отражался от нагрудника и разбрасывал по стенам крошечные солнечные зайчики. Доспех был дорогим — это было видно невооружённым глазом. Лёгкий сплав, магические руны по краям наплечников, серебряные вставки на наручах. Такие стоили больше, чем весь этот район вместе с забегаловкой и её кухней. И этот парень носил их как повседневную одежду. Сам он выглядел как всегда. Светлые, почти пепельные волосы, взлохмаченные и уложенные вверх в каком-то художественном беспорядке, который, подозреваю, требовал не меньше получаса у зеркала. Снизу, у корней, волосы были темнее — натуральный тёмно-каштановый оттенок проглядывал, создавая эффект двухцветности. Несколько прядей вечно падали на лоб, и он то и дело сдувал их с лица. Глаза — тёмные, живые, с вечным блеском предвкушения. Лицо по-юношески мягкое, но уже с проступающими чертами будущего мужчины. — Господи, — прошептала я, глядя на него, — он действительно таскает с собой эту фигню повсюду? Это же центр города, а не подземелье! Я тяжело вздохнула и отвернулась обратно к своему рамёну. Может быть, если я не буду смотреть ему в глаза, он просто пройдёт мимо? Может быть, он ищет кого-то другого? Может быть... — О, как я рада тебя видеть, — произнесла я с нарочитым сарказмом, не поднимая головы. — Не хочешь, чтобы мой рамён остыл? Потому что я очень занята. У меня обед. Обед — это святое. Ты в курсе? Он не прошёл мимо. Конечно, не прошёл. Вместо этого он плюхнулся на стул напротив меня с той же непринуждённостью, с какой делал всё в этой жизни. Стул жалобно скрипнул под весом его доспеха. Я поморщилась. — Ой, не будь такой занудой, — он отмахнулся от моего холода, как от назойливой мухи, и подпёр подбородок ладонью. — Серьёзно, Йе-джин. Ты всегда такая хмурая? Тебе бы не помешало иногда улыбаться. У тебя очень красивая улыбка, между прочим. Я видел её. Пару раз. Это было потрясающе. Я приподняла бровь, не впечатлённая комплиментом. Мы с ним общались уже несколько месяцев, с тех пор как случайно пересеклись на одном рейде. Я тогда вытащила его из-под обломков, в которые он угодил по собственной глупости, и с тех пор он, кажется, решил, что мы лучшие друзья. Я была не вполне согласна с этим определением. Мы были скорее... знакомыми, которые иногда работали вместе. Или, точнее, он был моим должником, который периодически находил меня и втягивал в свои авантюры. Но прогонять его я не стала — он был неплохим парнем, просто слишком шумным, слишком энергичным и слишком... Чжинхо. — Как ты узнал, что я здесь? — спросила я, возвращаясь к своему рамёну. — Ну, — он пожал плечами, и доспех снова звякнул, — ты здесь частенько обедаешь, разве нет? После утренних тренировок. Я запомнил. Думал, зайду сюда по дороге. Думал, увижу тебя. И — о, совпадение! — ты здесь. Как заказывали. — Да, я просто в восторге от этого совпадения, — я зачерпнула лапшу, всем видом показывая, что мой обед в сто раз важнее его присутствия. — А теперь, может, оставишь меня одну? Видишь, у меня обед. Горячий рамён. Я люблю горячий рамён. И ненавижу, когда он остывает. Так что давай, отвянь. У тебя есть свой дом. Иди туда. — Не-а, — он помотал головой, и на его лице расплылась та самая улыбка — широкая, искренняя, совершенно не поддающаяся никакому сарказму. — У меня для тебя предложение. Я замерла, не донеся палочки до рта. Предложение. От Чжинхо. Это могло означать что угодно — от разведки нового подземелья до какой-нибудь авантюры, в которую он втягивал меня с завидной регулярностью. Он был наследником корпорации «Юджин» и имел доступ к ресурсам, о которых я могла только мечтать. Но вместе с этим он обладал талантом находить проблемы там, где их не было, и удваивать те, которые уже существовали. — Рейд сегодня, — сказал он, видя, что я колеблюсь. — У меня есть наводка. Нужен дамагер твоего уровня. Ты же не занята вечером? Я всё продумал. Ну, почти всё. Ладно, я почти ничего не продумал, но ты нужна. Я посмотрела на него. Потом на свой рамён, который всё ещё дымился, обещая ещё несколько минут горячего удовольствия. Потом на телефон, где всё ещё светилось объявление о рейде C-ранга — скучном, безопасном и низкооплачиваемом. Потом снова на него — на этого дурацкого парня в дурацком доспехе, который улыбался мне так, словно у него не было ни единой проблемы в мире. Если я соглашусь, это может быть либо выгодно, либо опасно. Возможно, и то, и другое одновременно. — Ладно, — сказала я, откладывая палочки и складывая руки на столе. — Выкладывай. Что за рейд? И, Чжинхо, если это очередная авантюра, где ты собираешься геройствовать и чуть не погибнуть... я тебя ударю. Серьёзно. У меня есть клинки. Ты знаешь, как я ими владею. Он только рассмеялся — звонко, искренне, — и начал рассказывать. ******************************************** Он говорил быстро, энергично, размахивая руками и едва не опрокинув солонку, стоявшую на краю стола. Его глаза горели тем знакомым огнём предвкушения, который обычно предвещал неприятности. Я слушала вполуха, продолжая методично уничтожать свой рамён. Горячий бульон всё ещё дымился, поднимаясь густым паром, и я намеренно растягивала удовольствие, зачерпывая лапшу маленькими порциями. Каждая прядь лапши, пропитанная острым бульоном, была идеальной. Пусть говорит. Мой обед важнее. Мой обед — это святое. Особенно после утренней бойни в пустыне с двумя десятками песчаных упырей. Но когда он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и подозвал официантку — ту самую тётушку Ли, что работала здесь по вечерам и всегда улыбалась мне теплее, чем остальным посетителям, — я поняла: это надолго. Очень надолго. — Мне, пожалуйста, рамён, ттокпокки, кимпаб — две порции, нет, три, — он даже не смотрел в меню, просто перечислял, загибая пальцы в латных перчатках, которые глухо постукивали друг о друга, — и вот это ещё... как называется? Ну, то, что с соусом? Да, точно, и чай. Большую кружку. Спасибо! Тётушка Ли улыбнулась ему с той же снисходительной теплотой, с какой улыбалась всем голодным посетителям, и ушла на кухню, покачивая головой и что-то бормоча себе под нос — кажется, о том, что «этот мальчик когда-нибудь разорит заведение своим аппетитом». Я проводила её взглядом и повернулась к Чжинхо. — Ты собираешься съесть всё это? — спросила я, окидывая взглядом его тощую фигуру. Он был худым, жилистым, и как в него помещалось столько еды, оставалось загадкой. — Ты же лопнешь. Серьёзно. Я видела, как ты ешь. Это физически невозможно. — Не лопну, — он гордо выпрямился, расправив плечи, и доспех снова звякнул — на этот раз особенно громко, так что пара посетителей за соседним столиком обернулась. — Я сегодня ещё не завтракал. И вчера, кажется, тоже. У меня был долгий день. Очень долгий. Я тренировался. Почти. В общем, это компенсация. — За два дня? Ты заказал еды на четверых. Я считала. Четыре порции. — Значит, будет завтрак, обед и ужин. Всё сразу. Эффективно, правда? — он посмотрел на меня с такой искренней гордостью, словно изобрёл вечный двигатель. Я вздохнула. Спорить с его логикой было бесполезно — я это уже проходила. Десятки раз. Вместо этого я молча наблюдала, как через несколько минут стол перед ним начал заполняться тарелками. Ттокпокки в остром соусе, от которых поднимался пар и запах, способный пробудить аппетит даже у сытого. Кимпаб, аккуратно нарезанные кружочки, разложенные веером на белой тарелке. Ещё один рамён — такой же, как у меня, с яйцом и рыбой, — от которого шёл пар, смешиваясь с паром от остальных блюд. И горка рисовых пирожков с кунжутом, которые он, кажется, заказал просто потому, что они красиво выглядели на витрине. Он всегда так делал — заказывал то, что выглядело красиво, даже если не знал, что это такое. — Итак, — сказал он, пододвигая к себе миску с рамёном и беря палочки с тем торжественным видом, с каким рыцарь берёт меч перед битвой, — о чём я говорил? — О рейде. И о том, что ты купил новую экипировку, которая, по твоему мнению, сделает тебя непобедимым. Я слушала. Честно. Почти. — Точно! — он просиял так, словно я только что вручила ему ключи от города. — Отец дал денег. Не просто дал — выделил бюджет. Сказал: «Сын, купи себе что-нибудь стоящее». Ну, не совсем так, но смысл тот же. Я выбрал себе новый нагрудник, видишь? — он постучал пальцем по сияющей пластине, и раздался глухой, солидный звук. — Усиленный сплав, магические руны, сопротивление к магии огня плюс пятнадцать процентов. А ещё я купил меч. Настоящий меч! Не тот, что у меня был раньше. Этот с зачарованием на скорость атаки. Я покажу тебе потом. Он красивый. Очень красивый. Он говорил об этом с таким энтузиазмом, что я почти заразилась его настроением. Почти. В его голосе было что-то детское, искреннее, что трудно было игнорировать. Но я знала, чем обычно заканчивается его энтузиазм. Обычно — мной, вытаскивающей его из очередной передряги. — И ты думаешь, что с новым мечом и нагрудником сможешь наконец убить хотя бы одного монстра? — я поддела его с лёгкой усмешкой, зачерпывая новую порцию лапши. — Именно! — он ткнул палочками в мою сторону, и с них сорвалась капля острого соуса, упав на стол. — Я тренировался. Каждый день. Почти. Ну, через день. Ладно, пару раз в неделю. Но я стал лучше! Я чувствую это. Возможно, сегодня я наконец убью своего первого монстра. Сам. Без чьей-либо помощи. Представляешь? Я покачала головой, зачерпывая лапшу. Бульон уже начал остывать, и я заспешила, пока он не потерял свой идеальный вкус. — По-моему, ты уже пытался это делать, разве нет? — я сделала паузу, подбирая слово помягче, но не нашла. — И это не вышло ничем... удачным. Совсем не удачным. Ты чуть не погиб, если я правильно помню. Я тащила тебя на себе до выхода. Ты был весь в крови. Твоей крови, если что. — Но я же не погиб! — он пожал плечами с той неисправимой жизнерадостностью, которая была его главной чертой и которую, кажется, не могли поколебать никакие неудачи. — И ты меня спасла. Значит, если я снова чуть не погибну, ты снова меня спасёшь. Всё логично. Идеальный план. — Господи, Чжинхо, — я закатила глаза так сильно, что, казалось, они сейчас выкатятся из орбит. — Ты невозможен. Абсолютно невозможен. — Я знаю, — он улыбнулся — широко, открыто, совершенно не обидевшись, — и отправил в рот сразу два куска кимпаба. Я смотрела, как он ест — жадно, увлечённо, с таким аппетитом, словно каждый кусок был лучшим в его жизни. Он перемазался соусом до кончика носа, но, кажется, даже не замечал этого. В его движениях не было ни капли аристократической сдержанности, которой можно было ожидать от наследника корпорации «Юджин». Он ел как обычный голодный парень, и в этом было что-то... подкупающее. Что-то настоящее. Я невольно улыбнулась, но быстро спрятала улыбку за глотком чая. Не хватало ещё, чтобы он заметил. Он бы тут же начал комментировать, шутить, и это испортило бы весь момент. Он был хорошим парнем. Действительно хорошим. Весёлым, щедрым, искренним. Несмотря на то, что он был из богатой семьи — одной из богатейших, если честно, — он не был высокомерным. Не смотрел на меня сверху вниз. Не делал вид, что он лучше только потому, что у него денег больше, чем у меня будет за всю жизнь. Напротив, он восхищался мной. Искренне, по-детски. Он говорил, что я «крутая», что я «настоящий воин», и в его устах это звучало не как лесть, а как констатация факта. Как будто он действительно в это верил. И самое забавное — он знал. Знал, кто я на самом деле. Знал, что я дочь Со Мин-хо, владельца крупной корпорации по производству экипировки для охотников. Их семьи были знакомы — наши отцы пересекались по бизнесу, заключали сделки, обменивались любезностями на приёмах. И однажды, когда Чжинхо увидел меня на каком-то банкете, куда я пришла с родителями ещё до всего — до смерти До-хёна, до Проклятья, до моего побега, — он меня запомнил. А потом, когда мы столкнулись снова, уже в рейде, он долго не мог поверить. Стоял с открытым ртом, хлопал глазами и повторял: «Ты? Здесь? В подземелье? С монстрами? Но ты же...» Я тогда оборвала его, не дав договорить. Сказала что-то резкое, грубое — уже не помню, что именно. И он замолчал. Не стал расспрашивать. Не стал копаться. Просто принял как факт. Это было одной из причин, почему я позволяла ему быть рядом. Потому что он умел принимать. Без вопросов. Без осуждения. — Знаешь, — сказал он вдруг, отрываясь от еды и вытирая рот салфеткой, — мне кажется... или ты стала сильнее за то время, что я тебя знаю? Я замерла. Палочки застыли в воздухе, не донесённые до рта. Внутри что-то сжалось. Холодное. Острое. Как лезвие клинка. Он не должен знать. Никто не должен знать. — В смысле? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Ну, — он пожал плечами, не замечая моего напряжения или делая вид, что не замечает, — я знаю, что нельзя поменять свой уровень. Это всем известно. Ранг даётся при пробуждении раз и навсегда. Это как цвет глаз. Или рост. Ну, почти. Но... я не знаю, может, это мой бред. Может, мне просто кажется. Но ты... ты стала будто... лучше, что ли? Быстрее? Сильнее? Я не знаю, как объяснить. Просто ощущение. Когда я смотрю, как ты дерёшься, мне кажется, что ты двигаешься иначе, чем пару месяцев назад. Плавнее. Увереннее. Не знаю. Я смотрела на него и молчала. Сердце колотилось где-то в горле — быстро, громко, болезненно. Он заметил. Он действительно заметил. Он был внимательнее, чем казался — внимательнее, чем я думала. И это было... опасно. Очень опасно. Потому что если он заметил, могли заметить и другие. Более опасные люди. Люди, которые не ограничатся вопросом и не примут отговорку. Успокойся. Дыши. Он просто спросил. Он не знает. Он не может знать. — Тебе кажется, — сказала я наконец, отводя взгляд и возвращаясь к своему рамёну. Мне нужно было чем-то занять руки, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Слишком много тренировок, которые я не пропускаю. В отличие от некоторых, которые тренируются «пару раз в неделю». И тебе советую то же самое. Может, тогда и ты убьёшь своего первого монстра без моей помощи. — Эй! — он притворно обиделся, надув губы. — Я убью! Вот увидишь. Сегодня. На этом рейде. И ты будешь мной гордиться. Я обещаю. — Посмотрим, — я пожала плечами, но напряжение внутри постепенно отпускало. Я снова зачерпнула лапшу, но аппетит куда-то исчез, растворившись в холодной волне тревоги. Он не должен был заметить. Никто не должен. Если кто-то узнает, что я поднимаю уровни... что я не просто охотник, а Игрок... что моя сила растёт... последствия будут катастрофическими. Ассоциация заинтересуется. Гильдии начнут охоту. Меня начнут исследовать, изучать, допрашивать. И Проклятье... Проклятье не простит разглашения. Метка — это лишь малая часть того, на что оно способно. Я знала это. Знала слишком хорошо. Я бросила быстрый взгляд на Чжинхо. Он беззаботно уплетал ттокпокки, перемазавшись соусом до кончика носа, и его глаза сияли той же детской радостью, что и всегда. Нет. Он не знал. Он просто... чувствовал. У него была хорошая интуиция — возможно, единственное, что делало его хоть сколько-нибудь полезным в рейдах. И пока это были только ощущения, я была в безопасности. Но мне нужно было быть осторожнее. Скрывать свою силу тщательнее. Даже от него. Особенно от него. — Кстати, — он вдруг поднял голову, и его тон изменился, стал более серьёзным, — я не понимаю, почему ты живёшь в том захолустье. Я видел твою квартиру. Ну, снаружи. Я проезжал мимо пару раз. Это же... это же ужасно. Там даже лифта нет. И окна выходят на мусорные баки. Я почувствовала, как внутри закипает раздражение. Он снова лез не в своё дело. Снова переходил границы, которые я так тщательно выстроила. — По-моему, это не твоё дело, разве нет? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Слова вылетели как удар хлыста. Он замер. Его улыбка погасла — медленно, как гаснет лампочка перед тем, как перегореть. Он опустил палочки и посмотрел на меня — не с обидой, но с чем-то, похожим на раскаяние. — Прости, — сказал он, и его голос был тихим, лишённым обычной шелухи. — Я не должен был так говорить. Ты права. Это не моё дело. Прости. Я вздохнула. Раздражение схлынуло так же быстро, как и накатило, оставив после себя усталость и лёгкий привкус вины. Он не заслужил эту резкость. Он просто... был собой. Любопытным, неуклюжим, порой совершенно бестактным, но искренним. — Извини, — сказала я, смягчаясь. — Я не должна была огрызаться. Просто... — я помолчала, подбирая слова, — не все хотят брать денежки у богатенького папочки. Некоторые предпочитают зарабатывать сами. Даже если для этого приходится жить в захолустье без лифта. Это мой выбор. Понимаешь? — Понимаю, — он кивнул, и в его глазах не было ни капли насмешки. Только уважение. — Я правда понимаю. И я уважаю это. Ты... ты, наверное, самая сильная из всех, кого я знаю. Не физически — хотя и физически тоже. Но в плане характера. Ты живёшь так, как считаешь нужным. И не прогибаешься. Я... я восхищаюсь этим. Я фыркнула, отводя взгляд. Его искренность была... обезоруживающей. — Поверь мне, я тоже не настолько опытна, насколько хотелось бы быть. У меня ещё куча проблем и куча того, чему нужно научиться. — Но ты станешь, — он сказал это так уверенно, так спокойно, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. О восходе солнца. О смене времён года. — Я в тебя верю. Я не нашлась, что ответить. Просто сидела, глядя на него — на этого дурацкого парня в дурацком доспехе, который верил в меня больше, чем я сама когда-либо верила. И на мгновение мне стало... тепло. Не от рамёна, который уже почти остыл в миске. От чего-то другого. От его слов. От его присутствия. От того, что в этом холодном, равнодушном мире был кто-то, кто смотрел на меня и видел не дочь богатых родителей, не сбежавшую из дома, не марионетку Проклятья, а просто сильного человека. — Ладно, — он вдруг хлопнул ладонью по столу так, что посуда подпрыгнула, разбивая момент на тысячу осколков. — Давай я угощаю. Ты ешь, сколько хочешь. Заказывай что угодно. Я плачу. — Чжинхо... — Нет, я настаиваю, — он поднял руку, останавливая мои возражения. — Ты меня спасла. Несколько раз. И вообще. Просто позволь мне сделать это, ладно? В качестве благодарности. И в качестве извинения за то, что я назвал твой дом захолустьем. Это было грубо. Я должен компенсировать. Я смотрела на него долго. Очень долго. Потом вздохнула и отодвинула пустую миску. Сопротивляться было бесполезно. Он всегда добивался своего — мягко, ненавязчиво, но неумолимо. — Ладно. Но только рамён. — И ттокпокки. — Не наглей. — И кимпаб. Хотя бы один. Ну пожалуйста. Я знаю, ты голодна. Я вижу, как ты смотришь на еду. — Господи, — я покачала головой, но уголки губ против воли поползли вверх, предательски выдавая меня. — Ты невозможен. — Я знаю, — он просиял так, словно я сделала ему лучший комплимент в жизни. — Это мой дар. ********************************************* Дверь забегаловки закрылась за нами с тихим звоном колокольчика — тем самым, который всегда звучал как-то жалобно, словно извинялся за беспокойство. Улица встретила холодным ветром и серым небом, которое обещало дождь к вечеру. Тяжёлые тучи низко нависали над крышами, и в воздухе уже чувствовалась та особая сырость, которая предвещает затяжной ливень. Я поёжилась, поправляя воротник куртки — старой, потёртой, но всё ещё греющей, — и зашагала в сторону своего района. Асфальт под ногами был мокрым после утреннего дождя, и в лужах отражалось хмурое небо. Чжинхо, конечно же, увязался следом. Его доспех ритмично позвякивал в такт шагам — звяк, звяк, звяк, — создавая тот самый раздражающий аккомпанемент, к которому я, кажется, начала привыкать. Иногда мне казалось, что если я когда-нибудь окажусь в полной тишине, без этого звона, мне будет чего-то не хватать. Но эту мысль я, разумеется, ни за что не озвучила бы вслух. — Ты куда сейчас? — спросил он, догоняя меня и поравнявшись. — Домой. Но сначала в магазин. Нужно купить корм. — Корм? — он оживился мгновенно, как ребёнок, которому пообещали игрушку. Его глаза загорелись, и я почти физически ощутила волну его энтузиазма. — Для кота? У тебя есть кот? Какой? Как его зовут? Можно я с тобой? — Ты уже и так со мной, — я вздохнула, и этот вздох получился тяжелее, чем я планировала. — И зовут его Доккаэби. И нет, ты не можешь с ним познакомиться. Он не любит посторонних. У него на них аллергия. — Я не посторонний! Я друг! — возмутился Чжинхо с той искренней обидой, на которую способны только очень юные или очень наивные люди. — Коты меня любят. У меня особая аура. Животные чувствуют хороших людей. — У тебя особая аура раздражения, — пробормотала я, но без настоящей злости. Скорее по инерции. Он рассмеялся — звонко, открыто, — ничуть не обидевшись. Смех у него был заразительным, и я почувствовала, как уголки моих губ против воли поползли вверх. Пришлось нахмуриться, чтобы скрыть это. Я продолжала идти, засунув руки глубоко в карманы куртки. Пальцы нащупали там старую обёртку от конфеты, смятую квитанцию и несколько монеток — наверное, тех, что я когда-то сунула в карман и забыла. Мелочь. Вся моя жизнь сейчас состояла из мелочей — в прямом и переносном смысле. Магазин был через два квартала — небольшой круглосуточный супермаркет на первом этаже старого жилого дома. Вывеска над входом давно выцвела, и буквы читались с трудом, но я знала это место. Оно было частью моего маршрута, частью моей рутины. Здесь я обычно покупала корм для Доккаэби, потому что здесь он стоил дешевле, чем в других местах. Не на много, но в моём положении каждая сэкономленная вона имела значение. Внутри магазина было тепло и пахло выпечкой — где-то в подсобке, наверное, разогревали замороженные булочки. Этот запах всегда напоминал мне о доме — не о том, где я жила сейчас, а о том, где прошло моё детство. О кухне, где До-хён тайком таскал мне печенье перед ужином. Воспоминание кольнуло где-то в груди, но я подавила его. Я направилась к полке с кормами — узкому стеллажу в углу магазина, заставленному пакетиками и консервными банками. Чжинхо поплёлся за мной, с любопытством разглядывая витрины, как турист в музее. — Ого, здесь продают такие классные штуки! Смотри! — он ткнул пальцем в какой-то дорогой корм в блестящей упаковке, которая переливалась голографическими разводами. — «Премиум-пауч с лососем и витаминами». Звучит вкусно! Я бы сам такое съел. — Это корм. Не для тебя. Он для кошек. Ты не кошка. — Я знаю. Но твоему коту, наверное, понравится. Посмотри, какие ингредиенты! Лосось, тунец, витамин D, омега-три... Это же лучше, чем то, что ты держишь. Я не ответила. Просто взяла с полки обычный пакетик — самый дешёвый, который всегда брала. Без блестящей упаковки, без голограмм, без обещаний «здоровой шерсти». Просто корм. Доккаэби ел его без возражений, и этого было достаточно. Потом я заглянула в свой кошелёк. Денег было совсем мало. Несколько мятых купюр, которые прошли через десятки рук, и горстка монет на донышке. Я мысленно подсчитала: на корм хватит, но если купить что-то ещё на ужин — рис, овощи, может быть, кусочек рыбы, — то останется впритык. А до следующего рейда нужно как-то дожить. Аренда через неделю. Электричество оплачено, но вода... — Да уж, — пробормотала я, закрывая кошелёк. Звук получился глухим, каким-то обречённым. Чжинхо заглянул мне через плечо — бесцеремонно, как всегда. Я почувствовала его дыхание и инстинктивно отдёрнулась, но было поздно. Он уже увидел. Увидел тощую пачку купюр и жалкую горстку монет. — Слушай, — начал он, и его голос стал мягче, серьёзнее, чем обычно, — если нужно, я могу дать. Это не проблема. Правда. Давай я куплю корм. И не только корм. Тебе, наверное, и самой нужно... ну, продукты или что-то ещё. Я могу. У меня есть. Отец дал. — Нет, — отрезала я резче, чем хотела. Слово вылетело как удар хлыста. — Не надо. Я сама. — Но... — Я сказала, нет. Он замолчал. Я видела, как он поджал губы — не от обиды, а от желания возразить, но удержался. Наверное, вспомнил прошлые разы, когда пытался спорить со мной. Это никогда не заканчивалось хорошо. Но надолго его молчания не хватило. Пока я шла к кассе, он снова активизировался — забежал вперёд, схватил с полки ту самую блестящую упаковку премиум-корма и помахал ею перед моим лицом. — Серьёзно, давай купим твоему котику что-нибудь хорошее! — его глаза горели энтузиазмом. — Смотри, какой вкусный пам-пам! Здесь и лосось, и витамины, и какие-то минералы для шерсти. Ему понравится! Я уверен! У него будет самая блестящая шерсть во всём Сеуле! Я скосила взгляд на ценник. И чуть не поперхнулась воздухом. Этот корм стоил в три раза больше того, что я держала в руках. В три! Раза! За одну упаковку кошачьей еды! Да на эти деньги можно было купить целую коробку обычного корма, и ещё на рамён осталось бы, и, может быть, даже на автобус до центра. — Не надо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже закипало раздражение. — Я. Просто. Господи, Чжинхо, просто отстань от меня. Пожалуйста. — Но... — Отстань. Я схватила свой дешёвый пакетик — обычный, без блестящей упаковки и обещаний здоровой шерсти — и решительно направилась к кассе. Чжинхо поплёлся следом, и я слышала, как он вздыхает у меня за спиной, словно обиженный щенок, которого отругали за разбитую вазу. Я не оборачивалась. Не хотела видеть его лицо — эти глаза, полные желания помочь, и эту неловкую улыбку, которая всегда появлялась, когда он не знал, что делать. У кассы стояла продавщица — женщина лет пятидесяти с уставшими, покрасневшими глазами и поджатыми губами. Она выглядела так, словно простояла здесь всю жизнь и ещё немного сверху. Её движения были механическими, а взгляд — пустым, устремлённым куда-то сквозь меня. Она пробила корм, и кассовый аппарат издал короткий писк. — Три тысячи двести вон, — сказала она монотонно. Я полезла в кошелёк, достала купюры — три тысячи, — потом начала пересчитывать монеты. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Сто. Стоп. Я пересчитала снова. И снова. И снова. Каждый раз выходило одно и то же. Не хватало. Буквально пары монет. Трёх жалких монет. Я замерла, чувствуя, как внутри закипает смесь стыда и злости. Стыд был горячим — он поднимался откуда-то из живота и разливался по щекам, оставляя на них, я уверена, красные пятна. Злость была холодной — она сжимала горло и не давала говорить. Я ненавидела это чувство. Ненавидела то, что не могла позволить себе даже чёртов корм для кота без унижения. Ненавидела, что он — Чжинхо — стоял рядом и видел всё это. — Ну? — продавщица приподняла бровь, и в её голосе прозвучало раздражение пополам с усталостью. — Денег не хватает? Тогда не задерживайте очередь. Тут люди ждут. Я обернулась. За мной действительно стояла женщина с полной корзиной, и она смотрела на меня с тем же выражением, что и продавщица. Я снова повернулась к кассе. — Сейчас, — процедила я, роясь в кошельке с тем остервенением, которое бывает только в моменты крайнего отчаяния. — Где-то здесь было... Я знала, что больше нет. Я уже пересчитала всё до последней монеты, включая ту, что завалилась за подкладку и была найдена только после долгих поисков. Но я всё равно рылась, делая вид, что ищу, потому что не могла просто стоять и признать своё поражение. Не перед ним. Не перед ними. И тут сверху легли деньги. Три монеты. Те самые, которых мне не хватало. Они звякнули о пластиковую поверхность прилавка с тем особым звуком, который издаёт только мелочь. Я подняла голову. Чжинхо стоял рядом, его рука всё ещё была протянута вперёд. Он смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Не жалость — он знал, что я не выношу жалости, что я скорее ударю его, чем позволю себя жалеть. Скорее... сочувствие. Тихое, искреннее, почти незаметное. Он не говорил «бедная», не говорил «мне так жаль». Он просто положил деньги и ждал. — Пожалуйста, — сказал он продавщице, пододвигая монеты. — Вот то, что не хватило. Продавщица хмыкнула — коротко, сухо, — забрала деньги и протянула мне пакетик с кормом. Я схватила его, чувствуя, как пластик холодит пальцы, и быстро пошла к выходу. Шаги были быстрыми, почти бегущими. Мне нужно было выйти. Мне нужно было на воздух. Мне нужно было не видеть его лица. Чжинхо догнал меня уже на улице. Его доспех звякнул особенно громко, когда он спрыгнул с порога. — Ты серьёзно? — я развернулась к нему, и слова вырвались прежде, чем я успела их остановить. — Зачем ты это сделал? — Ну, — он пожал плечами, и доспех снова звякнул, — мне было жалко наблюдать за этим. Правда. Ты так сосредоточенно перебирала свою мелочь, пересчитывала её снова и снова, и... это было грустно. Я фыркнула, отворачиваясь. Ветер трепал мои волосы, выбившиеся из хвоста, и я чувствовала, как холод пробирается под куртку. — Я отдам тебе всё. До каждой копейки. Слышишь? — Ты знаешь, что не надо, — он говорил тихо, почти мягко. — Это всего лишь пара монет. Даже меньше, чем пара. Это мелочь. — А мне побарабану, хочешь ты или нет, — я развернулась и пошла вперёд, прижимая к груди пакетик с кормом так, словно это было самое драгоценное, что у меня есть. Может быть, так и было. — Я отдам. И не смей больше размахивать своими деньгами родителей, будто это так просто даётся! Я прижимала к груди пакетик с кормом — тем самым, на который только что не хватило денег, — и быстро шла вперёд, не оборачиваясь. Дождь ещё не начался, но воздух уже стал влажным и тяжёлым. Серое небо низко нависало над крышами, обещая к вечеру затяжной ливень. Мои ботинки стучали по мокрому асфальту, и где-то за спиной этот звук удваивался — Чжинхо не отставал. Его доспех ритмично позвякивал в такт шагам, и этот звон, который ещё полчаса назад раздражал меня до скрежета зубов, теперь стал почти привычным. Почти. Я чувствовала его присутствие спиной. Он шёл чуть позади, то ли давая мне пространство, то ли просто не решаясь заговорить первым после инцидента у кассы. Но молчание длилось недолго — как и всё, что было связано с Чжинхо. — Кстати, — сказала я, не оборачиваясь, — ты говорил про рейд. Что там платят? Куда идти? Что вообще за задание? Он оживился мгновенно, как ребёнок, которому наконец разрешили рассказать о любимой игрушке. Я услышала, как он ускорил шаг, чтобы поравняться со мной. — Ничего сложного, правда! — он говорил быстро, проглатывая окончания слов от энтузиазма. — Как я узнал... в общем, это не совсем обычный рейд. Там собирают людей не для боя. То есть бой тоже возможен, но основная задача — поддержка. Наблюдение. Нужно просто быть рядом, тащить рюкзаки, воду, снаряжение. Может, запасные фляги с маной или аптечки. Короче, ничего такого, с чем бы ты не справилась. Я хмыкнула. Звучало скучно. Но скучно — это не всегда плохо. После утренней бойни с песчаными упырями и вчерашнего рейда C-ранга, где пришлось тащить на себе раненого, тихий, спокойный выход был бы почти подарком. — И много платят? — спросила я, потому что это был единственный вопрос, который действительно имел значение. — Довольно-таки неплохо, — Чжинхо пожал плечами, и доспех звякнул. — Ну, для меня-то, конечно, деньги особо не нужны, — он усмехнулся своей обычной беззаботной усмешкой, — но так, шанс хоть на что-то. Хоть какой-то опыт. Хоть какое-то дело. Я бросила на него быстрый взгляд. В его голосе прозвучала та самая нотка, которую я уже научилась узнавать. Нотка человека, который отчаянно хочет быть полезным, но не знает как. Который живёт в тени старшего брата и думает, что никогда не сможет сравниться с ним. Я понимала это чувство. Слишком хорошо понимала. И, возможно, именно поэтому не прогнала его. — Ищут троих человек, — продолжал он, ободрённый моим молчанием. — Я уже записался. И подумал о тебе. Ты же говорила, что тебе нужны деньги. Вот, это шанс. Лёгкие деньги за лёгкую работу. Ну, почти лёгкую. Я надеюсь, что лёгкую. В прошлый раз, когда я думал, что будет легко, всё пошло не очень. Но в этот раз точно будет легко! Я уверен. Почти уверен. Ладно, я не уверен, но... — Чжинхо, — перебила я. — А? — Ближе к делу. — А, да. Короче, платят нормально. За одного человека — сумма как за два обычных рейда твоего ранга. А если проявишь себя... ну, вдруг там монстр какой появится и ты его убьёшь... то заплатят ещё больше. Дополнительный бонус. Но, честно говоря, я надеюсь, что монстры не появятся. Я не готов убивать монстров. Я ещё не натренировался. Меч-то я купил, но... Я позволила себе лёгкую усмешку. Он был невыносим. Но в то же время в его словах было что-то успокаивающее. «Ничего сложного». «Поддержка». «Наблюдение». Я смогу справиться с этим, не раскрывая свою истинную силу. Не привлекая внимания. Не вызывая подозрений. — Ладно, — сказала я, когда мы остановились у перекрёстка, ожидая зелёный свет. — Возможно, это и пригодится. Если нам действительно ничего не нужно будет делать, кроме как таскать рюкзаки. Но если ты снова полезешь в самое пекло, как в прошлый раз... — Я не полезу! — он поднял руки в защитном жесте. — Честно! Я буду стоять в сторонке. Со своим новым мечом. Который, наверное, даже не достану. Ну, разве что чуть-чуть. Для красоты. — Чжинхо. — Ладно, не достану. Обещаю. Я покачала головой и шагнула на проезжую часть, когда загорелся зелёный. Он пошёл следом, и его доспех снова звякнул — на этот раз как-то особенно громко, словно подтверждая мои мысли. Куда бы я ни пошла, этот парень будет рядом. И, наверное, в этом не было ничего плохого. Наверное. Мы дошли до моего дома — старой пятиэтажки с облупившейся штукатуркой. Чжинхо остановился у подъезда, зная, что дальше я его не приглашу. Он уже пытался однажды — я тогда сказала, что у меня слишком маленькая квартира, и он, кажется, понял. — Так во сколько встреча? — спросила я, придерживая дверь. — Завтра, в два часа. У входа в разлом в районе Йонсан. Я скину тебе координаты. — Хорошо. Я буду. — И... Йе-джин, — он помолчал, подбирая слова. — Спасибо. За то, что согласилась. Я знаю, ты не любишь работать в команде. Но для меня это важно. Правда. Я посмотрела на него — на этого дурацкого парня в дурацком доспехе, который стоял у моего подъезда и смотрел на меня с такой искренней благодарностью, что у меня внутри что-то дрогнуло.