Красный угол

Оставшиеся до финала дни слились в один бесконечный, гудящий поток, в котором не было ни минуты покоя. Сакура тренировалась с утра до вечера — так, как никогда раньше. Тсунаде уже не подгоняла ее, наоборот, ловила за плечо, требовала пить воду, есть, ложиться спать пораньше. Но Сакура не могла остановиться. Тело подчинялось ее ритму, отрабатывало комбинации, но голова была занята другим. Голова была занята Карин. Каждый вечер она возвращалась в квартиру, доставала ноутбук и включала записи ее боев — те же самые, что смотрела до одури когда лежала в больнице и училась заново жевать. Только теперь она смотрела иначе. Не как жертва, разглядывающая своего палача. Как хищник, изучающий добычу. Карин била коротко, жестко, без замаха. Любила ложные движения плечом — обманывала на полсекунды, ровно настолько, чтобы соперница дернулась в защите, и тут же пробивала под открывшуюся руку. Обожала клинч, потому что там ее локти и колени становились опасным оружием. Работала не на выносливость, а на быстрый разгром — за первый раунд ломала темп, за второй — волю, а в третьем добивала. Сакура прокручивала одни и те же сцены по десять, двадцать раз. Останавливала, откручивала, замедляла. Замечала микродвижения, которые могли бы проскочить мимо: как Карин опускала левое плечо перед прямым правым, как ее вес перед хуком чуть смещался на переднюю ногу, как за долю секунды до входа в клинч она подслеповато щурилась в своих линзах, просчитывая траекторию. Стратегия выстраивалась медленно, кусками. Не давать ей доминировать. Ловить на этих привычках. Держать дистанцию первые полминуты — а потом, когда она разгонится, встретить ударом. Не пятиться. Ни в коем случае не пятиться. Но чем больше Сакура смотрела, тем туже затягивался узел под ребрами. Потому что за этими схемами и планами стояло другое — то, чего нельзя было ни просчитать, ни отрепетировать. Тсунаде вложила в нее все, что могла. Хидан стоял в пустом подвале и говорил: «Ты не проиграешь». Спортивные издания делали ставку и уже верстали статьи с ее лицом на случай победы. Но они также готовили статьи и о Карин. Она может проиграть, это было объективной реальностью. И если после этого она все-таки проиграет — потеряет все. Репутацию. Место в сборной. Годы работы. Доверие Тсунаде, которая так и не высказала вслух ни одного упрека, но каждым молчаливым взглядом напоминала: «Я поставила на тебя свое имя». И Хидана. Хидана она потеряет тоже, пусть даже он сам никуда не денется. Она просто не сможет посмотреть ему в глаза после того, как проиграет Карин во второй раз. Не после всего. Не после того, как он выгнал ее из «Джашина» ради этой мечты. Не после того, как поверил в нее сильнее, чем она сама. Проиграть — значит доказать, что вся эта дикая, безумная затея с подвалом была зря. Что она осталась сломанной, и это необратимо. Она понимала — с холодной, отстраненной ясностью, — что перегружает этот бой смыслом, но уже ничего не могла с собой поделать. К вечеру перед финалом узел стал невыносимым. Она сидела на полу своей квартиры, обхватив колени руками, и смотрела в потухший экран телевизора. Все было готово: форма выстирана, бинты сложены, сумка собрана. Она приняла душ, съела ужин — оставалось выпить вечерние витамины и лечь спать. Но Сакура не могла. Она пялилась в черный прямоугольник, и понимала: заснуть сегодня не получится. Не с этим внутри. Она посидела так еще минут двадцать. Потом медленно поднялась, натянула джинсы и толстовку, взяла ключи от машины. «Я не хочу видеть тебя здесь до турнира». Но турнир уже шел. Финальный бой был назначен на завтрашний вечер. Технически — она соблюдала уговор. И потом, Хидан сам был тем, кто учил ее нарушать правила. *** «Джашин» встретил ее тихой музыкой. Четверг, пустая ночь. Свет горел только над баром, Хидан в одиночестве сидел за стойкой, не пил — снова разбирался с какими-то документами. При ее появлении он даже не вздрогнул. Просто медленно поднял глаза и посмотрел на нее так, будто уже знал, что она придет. Сакура остановилась посреди зала. — Я же велел не приходить до турнира, — сказал он вместо приветствия. Без злости, без раздражения, скорее просто кольнул ее по привычке. — Турнир уже идет. Технически я ничего не нарушила. Хидан хмыкнул. Медленно закрыл ноутбук, отодвинул в сторону. — Технически. Рефери из тебя бы вышел охуенный. Сакура слабо улыбнулась. Они смотрели друг на друга в полумраке пустого клуба. Потом Хидан сказал: — Иди сюда. Сакура приблизилась. Он поднял руку и коснулся ее мокрых от мелкого дождя волос. Провел пальцами по виску, по щеке, по линии челюсти. Медленно. Как слепой, который пытается вспомнить лицо. Его пальцы задержались на ее подбородке. — Ты похудела, — сказал он. — Весогонка. — Выглядишь заебанной. — Так и есть. — Все равно красивая. Это слово упало между ними, как камешек в пруд. Оставило в тишине расходящиеся круги. Хидан никогда не называл ее красивой. Никогда. «Злой» — да. «Зубастой сукой» — да, с восторгом. Но не «красивой». Это было слово из другого словаря, из другого мира — того, в котором люди ужинают при свечах и дарят цветы. Сакура почувствовала, как горло сжимается. — Мне нужен спарринг, — сказала она наконец. — Нет. — Хидан… — Нет, — повторил он ровно. — Тебе это все уже не нужно. Она открыла рот, чтобы возразить, но он не дал. — Тебе не нужны новые синяки перед завтрашним боем. — Он взял ее лицо в обе ладони. — Тебе нужно перестать трястись. — Его голос стал тише, он прижался своим лбом к ее и заглянул в глаза. — Тебе нужно успокоиться и наконец поверить в себя. Все. — Я не могу. — Можешь. — Хидан, она… Ты не понимаешь. Я смотрела ее бои. Она… — Она просто человек. — Что? — Она человек, — повторил он тихо и спокойно. — Просто хитрая очкастая сучка, которая пиарится на том, что однажды сломала тебе лицо. Все. Это все, что она из себя представляет. Она не бог, не демон, не какое-то ебаное чудовище из-под кровати. Обычная тварь из мяса и костей, которая будет истекать кровью, если разбить ей нос. Он взял ее за подбородок, заставил поднять взгляд. — Ты возвела ее в культ, принцесса. Почти год ты молилась на ее образ, как на икону. Пора прекращать. Сакура сглотнула. Касание Хидана было жестким, но пальцы — теплыми. — А если я проиграю? — Значит, проиграешь. Она моргнула. — И это все? Так просто? — Так просто, — сказал он. — Не первая проиграешь и не последняя. Проиграешь — вернешься в зал, будешь работать дальше. Или не будешь. Твое дело. Но перестань уже носиться с этим как с судьбоносным моментом всей жизни. Это просто ебаный бой. — Для тебя, может, и просто. — И для тебя. — Он отпустил ее подбородок. — Ты просто пока этого не поняла. Сакура смотрела на него, и что-то внутри — тот самый узел под ребрами, который она таскала с собой все эти дни, — начинал понемногу распускаться. Не до конца. Но хватка ослабла. — Ладно, — сказала она тихо. — Ладно, я попробую. — Умница. — Тогда просто… — Она сглотнула. — Просто побудь со мной сегодня. Пожалуйста. Хидан долго смотрел на нее. Потом медленно кивнул. — Ладно, — сказал он. — Пошли. — Куда? — Куда-нибудь. Не сидеть же тут, пялиться на облезлые стены. Он взял с соседнего стула куртку, накинул на плечи, схватил ключи от мотоцикла. — Умеешь ездить сзади? — Никогда не пробовала. — Просто держись крепко и не выделывайся. *** Мотоцикл ревел под ней глухо, вибрация шла по бедрам, по позвоночнику, отдавалась в зубах. Сакура прижалась к спине Хидана, обхватила руками за талию, и первые минуты ехала зажмурившись, потому что скорость казалась безумной. Потом она привыкла. Они выехали из промзоны на эстакаду, и город раскрылся перед ними — светящееся, живое полотно. Хидан вел ровно, спокойно, без лихачества и резких рывков — но Сакуре все равно хватало адреналина. Некоторое время он просто наворачивал круги по городу, не придерживаясь конкретного маршрута, потом крикнул через плечо: «Есть хочешь?», и Сакура отчаянно закивала. Они заехали в круглосуточную забегаловку, взяли еду на вынос, и Хидан отвез ее на смотровую площадку на холме, которая в этот час была абсолютно пустой. Хидан заглушил двигатель, стянул шлем. — Выдыхай, принцесса. Сакура слезла с мотоцикла на ватных ногах. Огляделась. Под ними чернела река, в холодной воде дрожали отражения фонарей. — Красиво, — сказала она. — Ага. Он закурил, прислонившись к парапету. Сакура подошла и встала рядом, посмотрела на воду. Она уплетала еще горячую картошку фри, макая ее в молочный коктейль, и ей казалось — ничего вкуснее она в жизни не ела. Некоторое время они молчали. Потом Сакура заговорила — о какой-то ерунде. Ветер трепал ее волосы, и она чувствовала, как узел внутри распускается еще немного. В какой-то момент ее взгляд упал на его шею. Сакура протянула руку, отогнула край футболки, из-под которого проглядывало переплетение черных линий. Татуировка, одна из многих, что покрывали его тело, казалось, без всякой системы. — Этой раньше не было, — сказала она. — Ага, — отозвался Хидан. — Набил после турнира. — Ты каждую победу так запечатлеваешь? — Не каждую. А то на мне бы уже свободного места не осталось, — ухмыльнулся он. Сакура толкнула его плечом. Хидан засмеялся, обнял одной рукой, потерся носом о ее висок. — Это больно? — Ты серьезно, кукла? — он покосился на нее. — Тебе челюсть ломали, а ты спрашиваешь у меня, больно ли делать татуировки? Сакура фыркнула. — Я всегда хотела набить что-нибудь. Он посмотрел на нее уже внимательнее. — И? — И ничего. Так и не собралась. — Она пожала плечами. — Всегда откладывала. Боялась выбрать что-нибудь не то, а потом жалеть. Хидан затянулся, посмотрел на нее сквозь дым. Долго, задумчиво. Потом бросил окурок под ноги, придавил подошвой. — Поехали, — коротко сказал он. — Куда? — Исправлять твою унылую биографию. — Хидан, я не… — Садись на мотоцикл. Она села. Облизнула губы. Хидан вырулил на трассу, потом поехал через город, широкими пустынными улицами, затем переулками, и через двадцать минут они оказались у неприметного полуподвального помещения с потухшей неоновой вывеской. — Ну вот, — сказала Сакура с облегчением. — Закрыто. — Не для нас. Или струсила? Сакура задумалась. Из всего, что она успела натворить за последние полгода, это, пожалуй, было наименее безумным. Просто татуировка. Просто символ. В конце концов, она всегда сможет ее свести. — Ладно. Хидан позвонил в звонок, и через минуту дверь открылась. Их впустила девушка с фиолетовыми волосами, вся в пирсинге, черная майка висела на худых плечах. — Привет, — сказала она без удивления и посторонилась. Внутри оказалось неожиданно чисто. Пахло антисептиком и чем-то травяным. Стены были увешаны эскизами, за стойкой сидел рыжий парень, такой же исколотый, как и девушка— увидев Хидана, он молча кивнул и отложил телефон. — Конан, Нагато, это — Сакура. Сакура — это мои друзья, — быстро проговорил Хидан, и Сакуре показалось, что он смутился. Ей самой вдруг стало ужасно неловко. Нет, она уже виделась с его знакомыми — с парнем за баром, с тем устрашающим типом, с которым Хидан заставил ее драться, с подпольным врачом. Но никогда до этого он ее не представлял, не называл по имени — вот так просто. Глупо, но щеки Сакуры порозовели. Конан приветливо махнула. — Свободный кабинет есть? — спросил Хидан. — Все пустые. Мне помочь или.? — Я сам. Мы быстро. Конан кивнула и махнула рукой в сторону коридора. Кабинет был крохотный, с кожаным креслом, ярким белым светом и стойкой с оборудованием. Хидан скинул куртку, вымыл руки, натянул перчатки. Все это — уверенно, привычно, как человек, который занимается таким не в первый раз. — Ты что, умеешь? — с сомнением спросила Сакура. — Немного. — Он повернулся к ней, поймал настороженный взгляд и улыбнулся. — Достаточно. Себе делаю сам, если могу дотянуться. Пока не помер. Сакура нервно засмеялась. — Куда? — Что? — Куда набивать. И что хочешь. Сакура задумалась. Она никогда всерьез не выбирала эскиз, всегда откладывала на «когда-нибудь». — Что-то маленькое. На ребрах. Слева. — На ребрах кость близко. Будет больно. — Обещаешь? — вернула Сакура его же слова. Хидан улыбнулся. Потом посмотрел на нее, склонив голову. Взял со стойки листок трансферной бумаги, что-то быстро набросал карандашом, показал. — Как насчет этого? Треугольник, вписанный в круг. Лого «Джашина». Маленький, лаконичный символ. — Что он значит? — спросила Сакура. — Ничего. Только то, что ты сама вложишь. Так и работает. Сакура кивнула. — Давай его. Она забралась на кресло, сняла толстовку, оголив левый бок. Хидан протер кожу, наклеил трафарет. Прикосновения его пальцев через резину перчаток были странно чужими и одновременно знакомыми. Он включил машинку. Тихое жужжание заполнило комнату. — Дышать не забывай. Первое касание иглы обожгло. Не резкой болью — тянущей, царапающей. Сакура прикусила губу, но не дернулась. Хидан работал сосредоточенно, склонившись близко, и она чувствовала его дыхание на своей коже. Свободной рукой он придерживал ее за талию — то ли чтобы она не двигалась, то ли чтобы чувствовала, что он рядом. Странно, но узел под ребрами распустился окончательно. Здесь, в этом крохотном кабинете, с его пальцами на ее коже, с болью, которая была понятной, знакомой и конкретной — Карин почти исчезла из ее мысленного взора. Отступила. Стала маленькой, почти невидимой. Смертной. Он работал минут двадцать. Потом откинулся, оценил. — Готово. Сакура посмотрела вниз. На ее ребрах, слева, чуть ниже груди, темнел символ — маленький, изящный, аккуратный. — Ух ты, — тихо сказала она. — Чувствую себя оторвой. Хидан хмыкнул. Протер ее кожу, наклеил защитную пленку. Объяснил, как ухаживать, что можно, что нельзя. Сакура слушала вполуха, все еще разглядывая в маленьком зеркале свое новое отражение. — Спасибо, — сказала она, когда они вышли. — Не благодари. Расплатишься потом. — Чем? — Придумаю. *** Обратно ехали молча. Город уже совсем стих, и фара мотоцикла резала пустые улицы одиноким лучом. Хидан спросил ее адрес, и она назвала. Он довез ее до подъезда, заглушил мотор. — Ну, — сказал он, снимая шлем. — Спать, кукла. Завтра тяжелый день. — Поднимешься? Он замер. Вздохнул. — Не лучшая идея. — Поднимись со мной, — Сакура смотрела на него в упор. — Дай мне эту ночь. Пожалуйста. Хидан не ответил сразу. Она видела, как он взвешивает — что-то внутри него сопротивлялось, и она не могла понять, чему. Быть может, самому пространству. Идее оказаться в ее мире, на ее территории, среди ее вещей. Он выдохнул через нос. Медленно. — Ладно. Он поднялся с ней в лифте молча. В квартире огляделся — быстро, цепко, как на новом ринге перед боем. Скользнул взглядом по белым стенам, идеально расставленным книгам на полке, медалям в витрине, дизайнерской лампе на тумбочке. — Как в музее. — Спасибо. — Это не комплимент. Она усмехнулась, забрала у него куртку, повесила на крючок. Хидан сунул руки в карманы, не зная, куда себя деть. — Ванная там, — Сакура кивнула на дверь. — Если хочешь. — Хочу. Он ушел. Сакура слышала, как включилась вода. Она разделась, натянула длинную футболку, распустила волосы. Постояла посреди спальни, глядя на широкую аккуратно застеленную кровать. Потом стянула покрывало на пол. Хидан вернулся с мокрыми волосами, полностью одетый, будто все еще не до конца верил в свое право прикасаться к ней здесь, в этой комнате, на ее территории. Остановился в дверях, глядя на нее. Сакура протянула ему руку. Он подошел молча, взял ее ладонь, поднес к губам, провел языком по костяшкам, прикусил кожу — не больно, не до крови. Выдохнул, будто удерживал этот вздох слишком долго. Сакура вздрогнула, чувствуя тот самый ток, бегущий по позвоночнику, который всегда сопровождал его прикосновения. Потом Хидан наклонился и поцеловал ее — медленно, глубоко, без спешки. Сакура подцепила край его футболки и потянула вверх. Разглядела, наконец, новую татуировку — переплетение лиан и шипов. Ушибы после турнира зажили, но появились другие — несколько синяков, ссадина на плече. Сакура не стала задавать вопросов — все слова показались лишними, неуместными. Они опустились на кровать. Он лег сверху, но не всем весом — приподнялся на локтях, глядя на нее. Провел пальцами по ее щеке, по губам, по шее. Задрал ее футболку, опустился ниже, туда, где начиналась защитная пленка. Обвел свежую татуировку пальцем. Сакура оплела руками его шею, притянула ближе. — Тише, — сказал он. — У нас есть время. Сакура закрыла глаза. Он стянул с нее футболку — медленно, аккуратно, стараясь не сорвать пленку. Прошелся губами по ее плечу, ключице, между грудей. Каждое прикосновение было длинным, тягучим, глубоким. Он изучал ее тело так, будто видел впервые и хотел запомнить. Сакура запустила пальцы в его волосы, притянула к себе. Их губы встретились — и это был совсем другой поцелуй, чем те, к которым она привыкла с ним. Никакой крови, никаких зубов. Только его теплые губы, его язык, его дыхание, смешивающееся с ее. — Хидан, — прошептала она в его рот. — М-м? Сакура замотала головой. Он спустился ниже. Губами, пальцами — прошелся по ее ребрам, обошел татуировку, согрев ее своим дыханием. Она вздрогнула, и он тут же поднял глаза. — Больно? — Нет. — Точно? Сакура кивнула. Он продолжил. Медленно снял с нее белье. Развел ее колени в стороны, устроился между ними. Наклонился и — Сакура выгнулась, зажмурилась, вцепилась пальцами в простыню. Он делал это долго, обстоятельно, зная, что от него зависит каждый ее вздох. Сакура пыталась удержаться, продлить, но не смогла — оргазм накрыл ее волной, глубокой и мягкой, совсем не похожей на резкие вспышки, которые она привыкла ловить в подвале. Она задрожала, всхлипнула, зажала себе рот ладонью. Хидан приподнялся, вытер губы тыльной стороной ладони. Улыбнулся — не хищно, не насмешливо. — Иди сюда, — прошептала Сакура. — Хочу тебя внутри. Он поднялся, стянул с себя джинсы. Она потянула его на себя, обвила ногами его талию. Он вошел в нее медленно, и остановился, глядя ей в глаза. Провел ладонью по ее щеке. — Ты сегодня другая, — сказал он. — Ты тоже. Он начал двигаться — размеренно, глубоко, не спеша. Их дыхание смешалось. Сакура обхватила его лицо ладонями, притянула к себе, поцеловала. Он поцеловал в ответ, и в этом поцелуе было столько всего невысказанного, что у нее защипало в глазах. Она обняла его крепче, прижала к себе. Он уткнулся лицом в ее шею, замедлился еще, почти замер — просто оставался внутри, теплый, живой. — Я люблю тебя, — прошептала она в его волосы — без звука, одними губами. Он что-то шепнул тоже, Сакура не расслышала. На секунду сжал ее крепче. Потом снова начал двигаться. Медленно, потом чуть быстрее. Она подавалась ему навстречу, чувствуя, как по телу разливается сытое тепло. Он застонал ей в шею, замер, дрогнул — и опустился всем весом, тяжело дыша. Они лежали, не разжимая объятий, пока дыхание не выровнялось. Потом он медленно, аккуратно вышел из нее, лег рядом, притянул ее к себе. Она устроилась головой у него на груди, слушая, как успокаивается его сердце. — Так странно, — сказала она тихо. — Что именно? — Не думала, что ты можешь быть таким. Его пальцы на секунду перестали выводить узоры на ее плече. Потом снова начали двигаться. — Каким? — Нежным. Осторожным. — Она приподнялась на локте, посмотрела ему в лицо. — Ты ни разу за все это время… Ты всегда был другим. Хидан смотрел на нее снизу вверх. Темные глаза, полуприкрытые веки, расслабленное лицо — без защитной ухмылки, без маски. — Не понравилось? — спросил он ровно. — Понравилось, — быстро сказала Сакура. — Просто я… представляла это не так. Пауза. Его бровь чуть приподнялась, в глазах промелькнул живой интерес. — Ты представляла? — протянул он. Сакура почувствовала, как щеки обожгло. Она уткнулась ему в плечо, пряча лицо. — Да, — глухо сказала она в его кожу. — Прямо в этой постели. Представляла твои руки. С ума по тебе сходила. — Она помолчала. — Не смейся. — Я не смеюсь. Она осторожно выглянула. Он действительно не смеялся. Смотрел на нее внимательно, серьезно, и в его взгляде было что-то, от чего у нее перехватило дыхание. Сакура сглотнула и заставила себя договорить. — Я не хочу, чтобы ты сдерживался ради меня. Будто я хрупкая. Будто я сломаюсь, если ты будешь собой. Я не для этого привела тебя сюда, — она провела пальцем по его ключице, не поднимая глаз. — Мне нравится, когда ты грубый. Мне нравится, когда ты злой. Я не хочу, чтобы ты надевал маску нежного парня ради того, чтобы она подходила к обстановке. Хидан молчал несколько секунд. Его рука скользнула с ее волос вниз, легла на шею, большой палец медленно прошелся по линии челюсти. — Я не считаю тебя хрупкой, — сказал он. Голос был тихим, низким, без единой привычной издевательской ноты. — И я не сдерживался. — Но ты был… — Другим? — Он чуть усмехнулся, но глаза остались серьезными. — Просто жизнь — она такая, принцесса. Иногда тише. Иногда громче. — Его большой палец замер у нее на скуле. — Иногда ты чувствуешь что-то, кроме злости. Сакура замерла. Вспомнила слова, брошенные ему от бессилия и обиды. «Что-то, кроме злости». Он не сказал, что именно, не назвал это чувство. Не произнес ни одного из тех слов, которые обычно произносят в такие моменты, — красивых, правильных, обходительных. Но Сакура услышала. Не ушами — кожей, которой он касался. Его пальцами на ее щеке. Его ровным сердцебиением под ее ладонью. Она наклонилась и поцеловала его — коротко, мягко, в уголок губ. Он ответил, чуть повернув голову, ловя ее рот своим. Поцелуй был медленным и спокойным — будто они только что научились этому заново. Потом она легла обратно, устроив голову у него на груди. Его рука снова нашла ее волосы. Они молчали. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и исчез. Где-то далеко внизу хлопнула дверь подъезда. Обычные ночные звуки обычного мира, который до этой ночи казался Сакуре чужим. Сегодня тишина была уютной. — Я останусь, пока ты не заснешь, — тихо сказал Хидан куда-то ей в макушку. — Потом уйду. Тебе нужно как следует выспаться. Сакура не стала спорить. — Хотя бы записку мне оставишь? — Ты хочешь записку? — Не знаю. Возможно, — сонно пробормотала она. — Будет тебе записка, — отозвался он со вздохом. — А завтра? — спросила она, помолчав. — Ты придешь? Хидан молчал долго. — У меня аллергия на такие места, принцесса. — Знаю. — Спи, — сказал он вместо ответа. — Тебе завтра рано вставать. Она хотела возразить, но не стала. Устроилась поудобнее и закрыла глаза. Он провел ладонью по ее волосам, потом еще раз и еще. Сакура почувствовала, как тяжелеют веки, как уходит напряжение из плеч. Как расслабляется скованное тело. Последнее, что она помнила, — его теплую ладонь у себя между лопаток. Когда Сакура открыла глаза, Хидана уже не было. Осталась только едва заметная вмятина на второй половине кровати, его запах на простынях и крошечный клочок бумаги на тумбочке. «Не проебись». Она смотрела на записку секунд десять, потом расхохоталась. *** Спорткомплекс в день финала гудел так, как не гудел ни разу за весь турнир — трибуны были забиты под завязку, камеры выстроились в ряд у ринга, журналисты толкались локтями, пытаясь занять лучшие места. В раздевалке было непривычно тихо. Сакура сидела на скамье, Тсунаде — напротив, готовила свежие бинты. Она сама заматывала руки Сакуре перед каждый важным боем — это был их маленький ритуал. — Олимпийку сними — мешает. Сакура расстегнула молнию, стянула куртку с плеч. Край защитной пленки все еще виднелся из-под ее спортивного топа. Тсунаде посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. Сакура напряглась, готовясь к лекции о профессионализме, о недопустимости спонтанных решений накануне финала, о безответственности. Но Тсунаде просто хмыкнула, продолжая работать с бинтами. — Я видела разные ритуалы у спортсменов перед важными боями, — сказала она ровным голосом, бережно, но твердо потянув Сакуру за запястье. Обмотала бинт вокруг большого пальца, продолжила туго обвивать ее ладонь. — Некоторые бреют голову. Некоторые не стригут ногти неделями. Кто-то молится, кто-то ест особую еду. — Она сделала последний оборот, критически осмотрела свою работу. Принялась за другую руку. — Меня уже давно ничем не удивишь. Сакура выдохнула с облегчением. — Спасибо, — тихо сказала она. Тсунаде выпрямилась, посмотрела ей прямо в глаза — и впервые за долгое время в ее взгляде мелькнуло что-то по-настоящему теплое. — Надеюсь, там хотя бы не его имя. Сакура фыркнула, не сдержав смешка. — Нет. — Хорошо. — Тсунаде хлопнула ее по плечу, уже снова серьезная, собранная. — Тогда пошли. Пора с этим кончать. Когда Сакура вышла на ринг, шум зала ударил как волна. Красный угол. Синий угол. Судейский стол, рефери. Свет прожекторов. Огромные экраны под потолком. Карин уже стояла на своей стороне, в синем углу. Не разговаривала с тренером, не разминалась. Она выглядела так, будто уже знала исход боя, и это страшно бесило. Рефери вызвал обеих в центр. Они встали друг напротив друга. Близко. Достаточно близко, чтобы Сакура видела каждую веснушку на лице Карин, каждую морщинку в уголках ее глаз, когда та растянула губы в улыбке. Ленивой, хищной. — Инструкции понятны? — спросил рефери. Обе кивнули. Карин наклонилась чуть вперед. Ее губы двигались, хотя с них не слетело ни звука. Сакура все равно прочитала это движение: «Готова услышать тот звук?» «Сдохни», — так же бесшумно прошептала Сакура в ответ, глядя ей прямо в глаза. Внутри, в ее разуме было тихо. Как в подвале «Джашина» в полночь, когда зал боев был пуст, и оставались только маты, бинты и человек, который научил ее, что боль — это не конец. Сакура медленно улыбнулась. Что-то в глазах Карин дрогнуло. Микросекунда. Почти незаметно. Но Сакура увидела. Они разошлись по углам. Тсунаде стояла за канатами, ее лицо — каменная маска. — Первый раунд — дистанция, — сказала она. — Не лезь в размен. Прощупай ее. Дай ей атаковать первой. Сакура кивнула. Вставила капу. Подтянула перчатки. Гонг. Карин двинулась вперед уверенно, привычно. Ее стиль был давящим: постоянное движение вперед, хуки и жесткие прямые, которые прилетали именно тогда, когда соперник расслаблялся. Сакура не расслаблялась. Она двигалась по рингу легко, держа дистанцию. Не пятилась — перемещалась. Уходила с линии атаки, заставляя Карин корректировать угол, тратить энергию на перестройку. Карин пробила джеб — Сакура скользнула в сторону. Еще один — ушла под руку. Лоу-кик — приняла на голень, амортизировав, и тут же ответила коротким ударом в корпус. Карин даже не поморщилась, но Сакура заметила, как она чуть сместила вес — на миллиметр, на долю секунды. Печень. Карин не любила удары в печень. Информация. Раунд прошел ровно. Без взрывов, без сюрпризов. Два бойца, изучающих друг друга на расстоянии. Классическая школа. Тсунаде кивнула, когда Сакура вернулась в угол. — Хорошо. Она привыкает к твоей дистанции. Во втором — ломай ритм. Сакура сплюнула воду в ведро и кивнула. Во втором раунде Карин начала работать жестче. Она чувствовала, что первый раунд не дал ей преимущества, и это ее злило. Сакура читала это по движениям, по взгляду, по напряженному дыханию. Ее удары стали тяжелее, движения — резче. Она начала давить, загоняя Сакуру к канатам. Сакура позволила себя загнать. Тсунаде напряглась, но Сакура уже знала, что делает. Когда Карин бросилась добивать, уверенная, что загнала добычу, Сакура нырнула под ее правый хук и вошла в клинч. Не грязно — технически безупречно, как учила Тсунаде. Захват за шею, контроль позиции. Но внутри этого чистого клинча уже жило что-то другое. Сакура притянула голову Карин вниз и пробила колено в корпус. Жестко. Точно в печень. Карин зашипела. — Что, не нравится? — шепнула Сакура в ухо Карин, так тихо, что не услышал никто. Рефери свистнул, подошел ближе — но нарушения не было. Удар коленом в клинче был разрешен правилами. Просто обычно его не делали с такой злостью. Сакура отпустила, отошла на дистанцию. Карин встряхнула руки, сжала зубы на капе и впервые за бой посмотрела на Сакуру по-настоящему. Она чуяла — что-то было не так. Но еще не поняла, кого видит перед собой, и от этого Сакуре стало ее почти жалко. Карин перегруппировалась и пошла в атаку — двойка, лоу-кик, правый боковой в голову. Комбинация, которая полгода назад сломала Сакуре кость. Боковой прилетел точно. В то самое место. Сакура почувствовала, как перчатка Карин проходит сквозь ее защиту и врезается в лицо. Как сучка опять слегка провернула руку, надеясь, что судья не заметит. Голова Сакуры мотнулась вправо. В ухе зазвенело. Во рту появился привкус крови — капа сдвинулась, зуб резанул щеку. — Узумаки, предупреждение! — крикнул рефери. Сакура пошатнулась. Ее ноги почти подкосились. Почти. Карин увидела это, ее глаза вспыхнули. Она шагнула вперед, поднимая правую руку для добивающего удара. И в этот момент все замерло. Мозг перестал орать. Мозг начал слушать. И то, что он услышал, было не страхом — это была чистая, концентрированная ярость. Сакура перестала играть. Она пошла вперед, в размен — как хищник, который наконец перестал притворяться травоядным. Ее движения изменились: стойка стала ниже, агрессивнее, шаги — короче, быстрее. Карин пыталась вернуть контроль. Джеб, джеб, боковой — но Сакура не уходила. Она принимала. Каждый удар проходил через нее, как электричество, и каждый раз она отвечала. Точнее. Тяжелее. Злее. Двойка в голову — чистая техника Тсунаде. Карин блокировала, но Сакура тут же вошла в клинч и пробила колено в бедро. Карин пошатнулась. Рефери кружил вокруг них, но молчал. Сакура не дала ей времени восстановиться. Она перехватила инициативу и начала давить — шаг вперед, удар, еще шаг, еще удар. Каждый — на грани допустимого. Каждый — технически безупречный. Но каждый — с той темной, подвальной злостью, которую судьи не могли зафиксировать, но которую Карин чуяла, как чуют запах крови. Между ударами Сакура смотрела Карин прямо в глаза. Не моргая, не отводя взгляд. Карин начала отступать, уходить на длинные дистанции, впервые за бой. Впервые, возможно, за всю карьеру. Она не привыкла к давлению. Она привыкла давить сама — находить трещину, вставлять в нее пальцы и рвать. Но сегодня Сакура была не просто склеенной, она была цельной, новенькой, точно с завода. Сакура загнала ее к канатам. Серия ударов — три, четыре, пять. Чередование рук и ног. Комбинации, которые Тсунаде вбивала в нее годами, пропущенные через фильтр хидановской жестокости. Каждый удар был чистым. Каждый — в рамках правил. Но каждый ложился так, что Карин вздрагивала. Удар в корпус — печень. Карин согнулась. Джеб в лицо — быстрый, точный. Кровь из носа Карин брызнула на белый мат. Рефери шагнул ближе, оценивая ситуацию. Раздался свисток. Сакура тут же отступила. Она была безупречна. Ни одного нарушения. Ни одного грязного приема. Ни одного повода для предупреждения. Они разошлись по разным углам. Тренер Карин попытался приложить к ее лицу полотенце, но она огрызнулась, отбросила его руку. Сакура смотрела на это поверх бутылки, делая глоток воды, и улыбалась. В третьем раунде Карин отступала. Закрывалась. Ее движения стали скованными, защитными. Она больше не атаковала — она выживала. Сакура видела это и не останавливалась. — Может, лучше займешься плаванием, сука? — бросила она, кинувшись в размен. Карин отскочила, закрылась, потом провела отчаянный рывок и заблокировала руки Сакуры клинчем. Та выдохнула, давая себе передышку, и тут локоть Карин ударил ей прямо в скулу — остро, болезненно, так что перед глазами затанцевали цветные искры. — Узумаки, второе предупреждение! — заорал рефери. Карин выругалась, отступила, разрывая клинч. Сакура мотнула головой, восстанавливая зрение. Карин злилась, но это ее не пугало. Наоборот, это значило, что она отняла у нее главное — контроль. Уверенность. За минуту до конца раунда Сакура загнала Карин в угол и провела серию — короткий хук в корпус, второй под ребра, апперкот в голову. Комбинация, которой ее научил не учебник и не Тсунаде. Комбинация, которую она впитала на подвальном ринге, под хриплые команды человека, который не знал слова «достаточно». Карин вылетела из угла, ударилась спиной о канаты и осталась на них висеть. Рефери вклинился между ними, начал отсчет. Карин стояла, но ее глаза были мутными, расфокусированными. — Можешь продолжать? — спросил рефери. Карин посмотрела на Сакуру. И Сакура увидела в ее глазах то, что плескалось в ее собственных на протяжение нескольких месяцев после травмы: не сама по себе боль. Не физическое истощение. Понимание, что следующий удар будет хуже. Карин медленно покачала головой. — Нет, — сказала она. «Нет». Сакура не услышала это слово — прочитала по губам. Осознание пришло не сразу, тело было готово продолжать, принимать удары, давить, вгрызаться. Но Карин сказала — нет. Она сдалась. — Победа — Харуно Сакура! Технический нокаут! Рефери подскочил к ней и дернул ее онемевшую руку вверх. Зал взорвался. Сакура стояла в центре ринга, и мир вокруг нее превратился в сплошной, оглушительный рев. Прожекторы били в глаза. Камеры вспыхивали. Сотни людей кричали ее имя. Но она ничего не слышала. Она чувствовала только одно: биение собственного сердца. Тсунаде перелезла через канаты и обняла ее — коротко, но крепко, так что хрустнули ребра и татуировку на них прошило мгновенной болью. — Чемпионка, — шепнула Тсунаде. — Моя чемпионка. Сакура обняла ее в ответ, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Потом отстранилась. Посмотрела в зал. Сотни лиц. Сотни огней. Сотни голосов. Даже если он был там, она бы не смогла различить его среди толпы. Но это было не важно. Он был с ней, на ринге. В его словах в ее голове, в его следах на ее теле, в символе, который он набил своей рукой. В ее победе. *** Камеры щелкали без остановки. Вспышки били в глаза, но Сакура не щурилась. Она сидела за длинным столом — измотанная физически и морально, с припухшей скулой, с розовой ссадиной на переносице от случайного столкновения в клинче, с растрепанными влажными волосами. На ее коленях лежала медаль. Тяжелая, золотая, настоящая. — Сакура, поздравляем с победой! Расскажите, что вы чувствуете прямо сейчас? — Усталость, — честно ответила она, и зал рассмеялся. Потом пошли вопросы посерьезнее. Про тактику. Про второй раунд, когда Сакура пропустила головной. Про то, как изменился ее стиль. Про планы на международный сезон. Сакура отвечала ровно, спокойно, чувствуя рядом молчаливое присутствие Тсунаде, которая сидела слева, сложив руки на груди, и время от времени коротко кивала. — Кого бы вы хотели поблагодарить в первую очередь? Сакура помолчала. — Свою команду, — сказала она. — В первую очередь — Тсунаде. Без нее я бы не стояла на ринге. Ни сегодня, ни когда-либо вообще. Она научила меня всему, что я знаю о том, как быть спортсменкой. Она не сдалась, когда я сама уже почти сдалась. — Сакура повернулась к ней. — Спасибо. Тсунаде не изменилась в лице. Только чуть качнула головой — сдержанно, по-своему. — И еще… Журналист, что-то шустро строчивший в блокноте, поднял голову. Сакура почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Едва заметно, на самом дне. Она отпила воды из бутылки, выигрывая секунду. — Был один человек, — медленно произнесла Сакура. — Он научил меня… — пауза, — не бояться получить удар. — Можете назвать имя? Сакура улыбнулась. Не профессиональной улыбкой для камер, а настоящей — кривой, чуть смущенной. — Давайте оставим это в тайне, — мягко сказала она. — Он не любит прессу. По залу прошел негромкий оживленный гул. Кто-то из журналистов усмехнулся. Камеры защелкали с удвоенной силой. Рядом с Сакурой Тсунаде чуть слышно вздохнула, но промолчала. Модератор перевел тему, и Сакуру больше не спрашивали. *** После конференции были еще интервью — короткие, для отдельных каналов, потом фотографии с организаторами, потом пара автографов для девочек из юниорской секции, которые смотрели на нее так, будто она только что вернулась из экспедиции на Луну. Наруто и Саске ждали в холле. Сакура заметила их еще издалека — Наруто топтался у стены, не в силах устоять на месте, и вытягивал шею, высматривая ее в толпе. Саске стоял рядом, прислонившись плечом к стене, со скрещенными на груди руками, но его взгляд тоже был направлен на дверь. Как только Наруто увидел ее, он расплылся в такой широкой улыбке, что она грозила разорвать его лицо пополам. — ВОТ ОНА! — заорал он на весь коридор, так что оглянулись несколько журналистов. — ЧЕМПИОНКА! И, не выдержав, сгреб ее в объятия прямо с медалью, так что та больно врезалась между ними. — Ты чудовище! — вопил он ей куда-то в плечо. — Ты абсолютное, прекрасное, страшное чудовище! Я чуть не сдох на трибуне! Третий раунд! Я вообще перестал дышать в третьем раунде, честное слово, у меня перед глазами круги плыли! — Ты орал громче всех, — заметил Саске, стоя чуть поодаль. Но в его глазах было что-то теплое, что он обычно прятал за безразличием. — Весь сектор оборачивался. — И правильно делал! — не сдавался Наруто, наконец отпуская Сакуру и держа ее за плечи на вытянутых руках, будто проверяя, настоящая ли она. — Такое кричать не стыдно! Сакура смотрела на них обоих, и что-то в груди сжималось — тепло, до боли. — Вы пришли, — сказала она, и голос предательски дрогнул. — Ты чего? — Наруто нахмурился, будто она сказала глупость. — Конечно, пришли. Как мы такое могли пропустить? — Мы бы это ни за что не пропустили, — подтвердил Саске. — И вообще, это тебя было не видно не слышно последние пару месяцев, — выпалил Наруто, наставив на нее палец. — Пропадала неизвестно где. На звонки отвечала через раз, в баре не появлялась. Чем хоть занималась? Сакура пожала плечами, стараясь, чтобы это вышло непринужденно. — Тренировалась, — сказала она. — А в свободное время в основном плавала. Наруто моргнул. — Плавала? — В озере, — добавила Сакура невинно. Саске, до этого спокойно наблюдавший за сценой, поднял бровь. Уголок его рта едва заметно дернулся. — Да что это за озеро такое?! — Наруто всплеснул руками, окончательно теряя терпение. — Второй раз про него слышу и до сих пор ни хрена не понимаю! Может, мне тоже туда сходить поплавать? Раз оно так помогает? У меня, между прочим, скоро тоже важный матч, вдруг там какая-то волшебная вода! Сакура посмотрела на него — на его абсолютно искреннее, непонимающее, возмущенное лицо, на то, как он размахивал руками, — и не выдержала. Она рассмеялась. Откровенно, громко, от души — так, как не смеялась уже очень давно. Смех вырывался толчками, ей пришлось согнуться и упереться ладонью в колено, а медаль на шее покачивалась в такт. По щеке скатилась то ли слеза от смеха, то ли просто слеза — она уже не разбирала. — Что? — Наруто оглядывался то на нее, то на Саске, окончательно сбитый с толку. — Что смешного?! Я серьезно спрашиваю! — Не надо тебе… — Сакура попыталась выпрямиться, но снова прыснула. — Не надо тебе в это озеро, Наруто. Поверь. — Почему это?! — Утонешь, — коротко сказал Саске. Наруто перевел на него взгляд, потом снова на Сакуру, которая все еще давилась смехом, и лицо его вытянулось от подозрения. — Так, стоп. Вы опять? Опять эта ваша шпионская хрень? Я что-то не понимаю, а вы двое переглядываетесь! — Наруто, — Саске похлопал его по плечу с редким для него терпением. — Некоторые вещи лучше просто не понимать. — Я НЕНАВИЖУ, когда вы так делаете! Сакура наконец выдохнула, вытирая уголок глаза и все еще улыбаясь, притянула Наруто к себе за шею и коротко ткнулась лбом ему в плечо. — Спасибо, — сказала она тихо. — Что пришли. Правда. Вы даже не представляете, как это важно. Наруто мгновенно смягчился, обнял ее в ответ, неловко похлопав по спине. — Да ладно тебе, — пробормотал он. — Мы же всегда готовы. «Мы все станем чемпионами», помнишь? Ты вот стала. Первая из нас, между прочим. Теперь проставляйся. — Проставлюсь, — согласилась Сакура. — Но не сегодня. Устала смертельно. Саске смотрел на нее внимательно, как всегда. Долгую секунду. Как будто читал по лицу больше, чем она говорила вслух. *** Когда Сакура наконец вышла из здания спорткомплекса, уже начало темнеть. Воздух был холодным, вечерним, от которого уши под влажными прядями начинали неметь. На улице у служебного выхода царил контролируемый хаос — журналисты, горстка фанатов, случайные зеваки, охрана. Тсунаде шла рядом молча. Ее черный седан стоял в конце дорожки — аккуратно припаркованный, с работающим двигателем. Водитель ждал. — В машину, — сказала она коротко. — Подброшу домой, тебе нужен отдых. Сакура кивнула, но потом ее взгляд скользнул поверх крыши машины и она замедлила шаг. Потом остановилась. Чуть в стороне от парковки, у края тротуара, под фонарем, бросившим на мокрый асфальт косую желтую полосу, стоял мотоцикл. Черный, потрепанный зверь. И рядом с ним, привалившись плечом к фонарному столбу, стоял Хидан. В кожаной куртке, со скрещенными на груди руками. Шлем лежал на сиденье. Он не двигался, не махал рукой, не звал ее через толпу. Просто стоял — достаточно далеко, чтобы не бросаться в глаза, но достаточно близко, чтобы она его увидела. Он оставил ей место для маневра. Дал возможность сесть в машину к Тсунаде и уехать в светлое, правильное будущее. Сакура уставилась на него в упор. Тсунаде проследила за ее взглядом и не сдержала тяжелого вздоха. Жилка на ее виске дернулась. — Господь всемогущий… Сакура повернулась к ней. Тсунаде стояла, потирая переносицу двумя пальцами, с таким выражением, словно давно смирилась с неизбежным, но все равно надеялась, что обойдется. Не обошлось. — Иди уже, — сказала Тсунаде устало. Сакура моргнула. — Что? — Иди, — повторила Тсунаде, не открывая глаз. — Но предупреждаю как твой тренер, это — глупо. Сакура смотрела на нее еще секунду. Потом улыбнулась — широко, открыто, так, как не улыбалась на камеру ни разу за весь вечер. — Спасибо, — сказала она тихо. Тсунаде только махнула рукой. *** Сакура пошла через парковку. Шаг. Еще шаг. Потом быстрее. Хидан выпрямился, отлепившись от столба, когда она оказалась в нескольких метрах. Его глаза в полумраке были темными, внимательными. На лице — никакой улыбки, никакой бравады. — Ты пришел, — сказала Сакура. — Проезжал мимо, — ответил он. — Врунишка. Он хмыкнул. Открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но Сакура не дала ему договорить. Она шагнула вперед и поцеловала его. Не робко. Не в щечку. Она вцепилась в его куртку обеими руками, потянула его к себе и прижалась губами к его губам — горячо, жадно, на виду у не успевших разъехаться журналистов. Это был поцелуй, который не оставлял места для сомнений. Он говорил: «Да, он мой». «Да, мы вместе». «Да, насрать на ваше мнение». Хидан на мгновение замер — от неожиданности, от того, что она сделала это открыто, под камерами, под чужими взглядами, — а потом ответил. Его руки легли ей на талию, притянули ближе, и он поцеловал ее так, как целовал всегда: жестко, глубоко, до последней капли. Когда они наконец оторвались друг от друга, Хидан посмотрел на нее сверху вниз с выражением, в котором смешались опасение и восторг. — Ты чего натворила, принцесса? — Прошептал он, и в его голосе не было ни капли сожаления. — Завтра тебя сожрут заголовки. — Пусть попробуют, — Сакура провела ладонью по его скуле. — Я чемпионка. Я могу позволить себе скандальную личную жизнь. Он смотрел на нее еще секунду. Потом легко и искренне рассмеялся, сел на мотоцикл, протянул ей шлем. Сакура застегнула ремешок, устроилась сзади, ее руки обвили его талию уже привычным движением. Мотор взревел. Хидан нажал на газ, и мотоцикл рванул с места, унося их прочь от белого света прожекторов и щелканья затворов. Сакура прижалась к его спине. Ветер хлестал по плечам, фонари слились в длинные оранжевые полосы, город распахнулся перед ними — ночной, мокрый, бесконечный. Медаль покачивалась у нее на шее. Впереди были заголовки, скандалы, вопросы, на которые придется отвечать. Тсунаде будет хмуриться. Федерация будет нервничать. Кто-то напишет что-нибудь гадкое, кто-то — что-нибудь восторженное. Карин, вероятно, скажет что-то ядовитое, а потом замолчит, потому что проигравшие быстро теряют голос. Но все это будет потом. А сейчас была только ночь, скорость, его тело под ее ладонями. И впервые за очень, очень долгое время — ни единого страха.