Красный угол

Сакура припарковалась возле «Кацуяги», пошарила на заднем сиденье и выудила оттуда первый попавшийся чистый комплект формы. Толкнула стеклянную дверь, кивнула охраннику, прошла в раздевалку. Рашгард надевать не стала, мазаться тональником — тоже. Только намотала свежие бинты и прошла в зал. Она опоздала на полтора часа. Всю дорогу от «Джашина» она намеренно растягивала время, проверяя себя на прочность. Каждую клетку тела тянуло в обратную сторону — в промзону, к железной двери с красным символом. Но она дала слово. И, что было важнее, он попросил. Тсунаде сидела на скамье с непроницаемым лицом и что-то изучала в планшете. Не подняла головы, когда Сакура переступила порог. — Ты опоздала, Харуно, — ровным голосом констатировала она, скользя взглядом по экрану. — Пробки, — ответила Сакура. Тсунаде наконец посмотрела на нее. В ее взгляде не было ни злости, ни ледяного отчуждения. Она смотрела так, словно вчерашнего разговора и вовсе не было, а опоздание Сакуры внесло лишь легкий сумбур в ее расписание. Бегло оглядев ее демонстративно выставленные отметины, Тсунаде только поджала губы. — Разминайся, — коротко бросила она, откладывая планшет в сторону. — У нас много работы. И если ты думаешь, что я буду жалеть тебя из-за твоего… сложного периода, ты ошибаешься. Сакура сглотнула и от неожиданности нахмурилась. Никаких угроз. Ни слова про ультиматум и про Хидана. Она не спросила, какое решение Сакура приняла. Тсунаде просто закрыла эту дверь, оставив только ринг. — Я не жду жалости, — тихо ответила Сакура. — Тогда покажи мне, чему ты научилась в темноте. Сакура на секунду замерла. Формулировка была слишком точной, чтобы быть случайной. Но Тсунаде больше не вернулась к этой теме ни словом, ни взглядом. Только молча натянула лапы и влезла на ринг. *** Сакура больше не пыталась разделять свою жизнь надвое, но от этого было не легче. Тело помнило два языка — и они конфликтовали друг с другом, как две программы, запущенные одновременно на слишком слабом компьютере. Она вставала в идеальную стойку и пробивала красивые чистые комбинации, но мышцы требовали грязного, быстрого, уличного ритма Хидана. В клинче локоть сам летел наверх, удары были сильнее, чем нужно. Она отступала после двойки, возвращаясь на дистанцию — а тело кричало: «Вперед! В размен! Не отступай!». Тсунаде видела все. — Ты дерешься, как два разных человека, — сказала она спустя неделю, когда до четвертьфинала оставалась пара дней. — И ни один из них не выигрывает. Сакура вытерла пот со лба, тяжело дыша. — Я пытаюсь… — Не пытайся. Синтезируй. — Тсунаде поморщилась, словно у нее заболел зуб. — Что он тебе дал? Сакура замерла. Тсунаде произнесла «он» без имени, но обе знали, о ком речь. — Умение принимать удар, — тихо сказала Сакура. — Злость. Грязные приемы. — Вот и пользуйся. Но только тем, за что тебя не дисквалифицируют. Хочешь быть жестче — будь, хочешь нападать — не уходи в защиту. Не сдерживайся, не обрывай себя. Слушай свое тело. — Вы хотите… чтобы я била грязно? — Я хочу, — твердо сказала Тсунаде, — чтобы ты дралась так, чтобы судья не мог снять балл, а соперница не могла спать по ночам. Это возможно. Но тебе придется выработать свой стиль прямо во время отборочных. Сакура продолжила работать. Она приходила в «Кацуяги» рано утром, отрабатывала классическую технику до седьмого пота — джебы, хуки, удары ногами. Все то, что вбивала в нее Тсунаде годами: чистота движения, экономия энергии, работа ногами, которая позволяла ей скользить по рингу как по льду. Но на спаррингах она выпускала из темного подвала то, что когда-то вытащил из нее Хидан. Легкое смещение баланса в клинче, незаметный локоть под ребра — обидный и болезненный укол, призванный не травмировать соперницу, но выбить ее из колеи. Яманака охнула, ее защита на долю секунды раскрылась, и Сакура тут же пробила четкий, классический хук. Ино отступила, злобно глянув на нее исподлобья. — Стоп! — крикнула Тсунаде. Сакура опустила руки, тяжело дыша. Тсунаде подошла к ней, ее глаза сузились. — Это локоть в клинче. На национальном турнире за такое выносят предупреждение. — Нет, если рефери стоит под другим углом, — спокойно ответила Сакура, вытирая пот со лба. — Удар был скрыт моим корпусом. Это не фол, это психологическое давление. Тсунаде долго смотрела на нее. В ее взгляде читалось отвращение к самой идее такого боя, но за ним пряталось что-то еще — не признание, но легкое допущение, что такое вообще возможно. — Ты играешь на грани, Сакура. Одно неверное движение, и тебя дисквалифицируют. — Я не перейду грань, — Сакура посмотрела ей прямо в глаза. — Я знаю, где проходит черта. Тсунаде вздохнула, потирая переносицу. — Ты стала циничной. — Я стала устойчивой, — поправила Сакура. — Карин будет пытаться залезть мне в голову. Она будет бить грязно. Если я буду отвечать ей по учебнику, я проиграю. Я должна говорить на ее языке. Тсунаде молчала несколько секунд. Потом кивнула, принимая неизбежное. — Еще раз. И если на турнире ты проиграешь только из-за того, что с тебя сняли слишком много баллов, клянусь, я выброшу тебя в окно. Сакура улыбнулась — кривой, хищной улыбкой с заточенными клыками. *** Тяжелее всего было по ночам, когда тренировки заканчивались, тело гудело от усталости, а квартира встречала ее знакомой стерильной тишиной. Сакура тосковала. Это была не романтическая, поэтическая тоска. Это был физический, почти наркотический лом. Ее тело привыкло к определенному ритму: изнурительная тренировка днем, адреналин боя ночью, а потом — раздевалка или жесткий матрас, или скользкий настил ринга. Грубые руки, терпкий запах, удары о металлические шкафчики, животная страсть, в которой не было ни капли нежности, но было абсолютное, тотальное принятие ее тьмы. Теперь ее вечера были пустыми. Она возвращалась в свою идеальную квартиру. Принимала душ. Съедала сбалансированный ужин. Ложилась в кровать. И смотрела в потолок, чувствуя, как кожа горит от фантомных прикосновений. Она не ходила в «Джашин» ни разу за эти две недели. И это сводило ее с ума. В среду накануне четвертьфинала, ее животная тоска достигла пика. Сакура лежала в своей постели на простынях из дорогого египетского хлопка, гладких и прохладных. Квартира была погружена в абсолютную тишину, нарушаемую лишь гулом кондиционера. За окном мерцали огни ночного города — цивилизованного, безопасного, предсказуемого. На тумбочке догорала ароматическая свеча с успокаивающей композицией, увлажнитель воздуха работал. Все, как в журнале. Все, как должно было быть у успешной молодой спортсменки. Она лежала на спине, откинув одеяло. На ней была только длинная футболка с логотипом одного из спонсоров. Сакура запустила под нее руку и провела ладонью по своей груди, спускаясь ниже, к животу. Кожа была горячей. Ее готовили к определенной версии счастья. С детства. Школа, секция, правильные друзья, правильные амбиции. Она должна была стать подтянутой и белозубой чемпионкой. Встретить красивого, успешного мужчину. Ходить с ним в дорогие рестораны, где подают устрицы и белое вино. Заниматься любовью на таких вот дорогущих простынях при мягком свете дизайнерских ламп. Их секс должен был быть эстетичным, аккуратным, правильным. Без синяков. Без крови. Без хриплых, грязных слов. Она всегда думала, что именно этого и хочет. Сакура скользнула пальцами ниже, запуская руку под трусики. С ее сухих от поверхностного дыхания губ сорвался тихий вздох. Тело мгновенно вспомнило другое. Ободранный дермантин скамейки в подвале «Джашина». Отблески тусклой лампы в разбитой плитке. Хидан, который прижимает ее к холодному металлу шкафчика, разрывая на ней одежду, потому что не может ждать. Она начала двигать пальцами быстрее и закрыла глаза. В темноте за веками вспыхивали образы. Не свечи и лепестки роз. Потолок с темными балками. Разбитые губы Хидана. Его безумные глаза, смотрящие на нее с голодным восторгом, когда она впивалась ногтями ему в спину. «Зубастая сука». Хриплый шепот. Его стон в ее приоткрытый рот. Сакура уперлась затылком в подушку, ее пальцы внизу скользили ритмично и влажно. Она представила его вес. То, как он наваливался на нее, лишая воздуха, заставляя чувствовать себя маленькой и одновременно всемогущей. То, как он впивался поцелуями в ее шею, оставляя метки, которые она потом прятала под тремя слоями тональника. Это не была любовь из женских романов. Это была почти животная случка — грубая, лишенная всякой романтики. Но именно это оказалось ей нужно. Ей нужно было, чтобы ее ломали и собирали заново. Ей нужно было чувствовать боль, чтобы знать, что она жива. Ей нужен был мужчина, который любил так, будто дрался, и дрался — будто молился. Сакура ускорила темп. Ее дыхание стало рваным. Она прикусила нижнюю губу, чтобы не кричать, хотя некому было слышать — квартира была пуста, город за окном спал. Она вспомнила вкус его крови, когда они впервые поцеловались. Вспомнила, как он входил в нее в раздевалке, грубо, глубоко, заставляя смотреть ему в глаза. Она представила его руки вместо своих. Жесткие. Горячие. Знающие ее тело лучше, чем она сама. Знающие, где нажать, где задержаться, где ускориться. Знающие, что ей нужна не ласка, а столкновение. Сакура выгнулась, ее бедра напряглись, и оргазм настиг ее резко, как удар. Она сжала зубы, вцепившись свободной рукой в простыню, и простыня смялась под ее пальцами, теряя свою идеальную гладкость. Когда волна отступила, Сакура осталась лежать, тяжело дыша и глядя в потолок. Тело гудело. Кожа горела. Между бедер было мокро и тепло. И пусто. Так пусто, что хотелось выть. Сакура медленно убрала руку, вытерла пальцы о простыню — о дорогую, цвета слоновой кости простыню, которую она битый час выбирала в бутике и которая теперь была смята и испорчена. Она слабо, хрипло рассмеялась. *** Утро перед четвертьфиналом выдалось ясным и холодным. Сакура проснулась за час до будильника, чувствуя то особое, тягучее спокойствие, которое иногда наступает перед важным событием, когда все страхи уже пережиты заранее, во сне или в бессонных мыслях, и остается только пойти и встретиться с ними лицом к лицу. Она позавтракала, размялась дома, заплела волосы и доехала до спортивного комплекса, где проходили отборочные. Тсунаде ждала ее у входа для спортсменов — собранная, в спортивном костюме федерации, с неизменным выражением бесстрастной строгости на лице. — Готова? — спросила она, окидывая Сакуру профессиональным взглядом с головы до ног. — Да. — Тогда пошли. Раздевалка была светлой, продезинфицированной, выложенной чистой плиткой без единого скола — полная противоположность той, что осталась в подвале «Джашина». Сакура переоделась в форму сборной, замотала руки бинтами, надела перчатки и капу — привычными, отточенными, аккуратными движениями. Соперница — девушка из соседнего региона по имени Дзюнко, техничная, но не особо агрессивная, — уже разминалась в синем углу, когда Сакура вышла на площадку. Трибуны были заполнены на три четверти: в основном родственники, коллеги, немного прессы, еще не такой голодной и жадной до крови, какой она станет перед финалом. Сакура забралась на ринг. Выслушала напутствие от Тсунаде, глотнула воды, сплюнула. На секунду прикрыла глаза. Она слышала в своей голове два голоса — оба знакомых, оба важных. Они не спорили, не кричали в унисон, скорее торопливо договаривали друг за другом. Держи дистанцию. Работай на счет. Экономь энергию. Не жди. Иди внутрь. Покажи ей зубы. Руки почти не дрожали. Рефери свел их в центре ринга, стукнул обеих по плечам, пожелал честного боя. Прозвучал сигнал. Сакура отскочила, вскинув руки к лицу. Первый раунд прошел по классической схеме: Сакура держала дистанцию, прощупывала почву, набирала очки чистыми, аккуратными сериями. Дзюнко пыталась атаковать, но каждый ее выпад натыкался на выверенную защиту. Во втором раунде Сакура впервые вошла в клинч. Легкое смещение веса, шаг внутрь вместо отступления, и вдруг соперница оказалась прижатой к канатам, а короткий, почти незаметный локоть скользнул между ними так гладко и стремительно, что судья не успел среагировать. Потом дал свисток, обязывая их расцепить клинч. Сакура мгновенно отошла, отступая на безопасную дистанцию. Никакого превышения, никакой агрессии после свистка, все по регламенту. Соперница пошатнулась, глянула на нее зло и растерянно. Сакура слегка пожала плечами, будто ничего не произошло. Она заметила, как Тсунаде в углу опасно прищурилась, но тут же отвела взгляд. Третий раунд стал решающим. Соперница, уже уставшая и растерянная, попыталась сократить дистанцию сама, надеясь переломить ход боя силовым давлением. Сакура встретила ее не отступлением, она пошла в размен — быстрым, напористым, хищным движением, которое еще год назад она бы ни за что не выбрала. Джеб, хук, снова джеб, мидл-кик. Чистые и точные удары с вложением силы, на которые Дзюнко, не успевала реагировать. Она не упала — но покачнулась достаточно, чтобы рефери начал отсчет. Сакура стояла в центре ринга, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце — не от паники, а от чистого, острого азарта. Дзюнко подняла руку. Махнула ей — устало, обреченно. Бой закончился единогласным решением судей в пользу Сакуры. Зал загудел, как растревоженный улей, послышались хлопки, возгласы — радостные, недоуменные, всякие. Сакура не знала, какая часть толпы болела за нее, и к собственному удивлению поняла — ей все равно. Когда рефери поднял ее руку, Сакура посмотрела в сторону Тсунаде. Та стояла у канатов со сложенными на груди руками, и на ее лице не было привычной сдержанности — было что-то, очень похожее на гордость, смешанную с легкой, почти незаметной тревогой. Сакура улыбнулась ей — искренне, устало, с облегчением. Оставался полуфинал. Затем финал. Карин. А потом она заставит Хидана закрыться с ней в «Джашине» по меньшей мере на неделю. Сакура дала короткое интервью, вернулась в раздевалку, приняла душ и переоделась. Покрутила в руках телефон. Хидан запретил ей приходить к нему, но не запрещал писать. По крайней мере, его слова нельзя было трактовать однозначно. «Четвертьфинал мой. Я выиграла», — набрала она после короткого раздумья. «Тоже мне новость», — тут же прилетело в ответ. «Ну ты и скотина», подумала Сакура и улыбнулась. *** Полуфинал был назначен на следующую пятницу. За дверями раздевалки стоял густой шум. В этот раз трибуны спорткомплекса были забиты под завязку. Воздух казался наэлектризованным, пах мазью для разогрева мышц и чужим волнением, но Сакура сидела на скамье, вытянув ноги, и смотрела только в экран телефона. До выхода на ринг оставалось пятнадцать минут. Тсунаде отошла обсудить какие-то организационные вопросы, оставив ее настраиваться. И тут пришло сообщение. «Трясешься, принцесса?» Она глянула на экран, стянула одну перчатку, быстро отстучала ответ: «От нетерпения». «Хорошая девочка. Что на тебе под этой ублюдской формой сборной?» Сакура моргнула. Почувствовала, как по позвоночнику скользнула горячая волна. Она закусила губу, бросив короткий взгляд на дверь — не возвращается ли Тсунаде, — и быстро набрала: «Ты серьезно?» «Более чем». Сакура сглотнула. Глубоко вдохнула и нырнула в это с головой. «Спортивный топ и шорты. Ничего интересного». «Смотря как снимать. Я бы стянул этот топ зубами прямо сейчас. Зажал бы тебе руки над головой, чтобы ты не дергалась». Сакура прерывисто выдохнула. Сердце, которое должно было биться ровно перед боем, сорвалось в галоп. Низ живота потянуло сладко и тяжело. Она догадывалась, что он пытался сделать. Он не просто заводил ее — он выжигал нервозность перед боем чистой, животной похотью. Адреналин в крови от этого становился гуще, злее. И Сакура поддалась, не представляя, куда это ее заведет. «Не успел бы», — набрала она непослушными пальцами. — «Я бы тебе врезала, чтобы не отвлекал перед боем». «Врешь. Ты бы застонала. Я бы раздвинул тебе ноги прямо на скамейке и вошел так глубоко, что ты бы забыла, как тебя зовут, не то что какие-то там комбинации. Ты уже течешь, признайся?» Она закрыла глаза, чувствуя, как под формой горит кожа. Он был прав. До одури, до неприличия прав. Сакура начала набирать ответ, откровенный, грязный, такой, за который ей потом, возможно, стало бы стыдно перед самой собой: «Если бы ты был здесь, я бы…» — Сакура! На выход! — дверь распахнулась, и голос Тсунаде разрезал тяжелый воздух раздевалки как скальпель. — Надевай капу, пошли. Сакура вздрогнула. Пальцы сжались на телефоне. Она не дописала сообщение, бросила мобильный в сумку, сглотнула вязкую слюну и поднялась. Тело гудело. Внутри бушевал пожар, и теперь ей нужно было выплеснуть его на ринге. Ее соперницей была Темари. Едва уместившаяся в весовую категорию, высокая, с жестким взглядом и длинными руками. Она была старше, опытнее и намного опаснее Дзюнко. Темари не была Карин — в ней не было садизма и желания сломать оппонентку просто ради удовольствия, но она была танком. Машиной, сметающей все на своем пути. Первый раунд оказался адом. Темари отлично пользовалась преимуществом в росте, держала Сакуру на дистанции и пробивала жесткие двойки. Ее джебы были тяжелыми, как камни. Сакура уходила в защиту, скользила по рингу, пытаясь разорвать дистанцию, но Темари настигала ее раз за разом. Во втором раунде Темари прижала ее к канатам. Сакура попыталась нырнуть под бьющую руку, но не успела. Удар пришелся прямо в голову. Это был не скользящий тренировочный джеб. Это был плотный, мощный боковой, пробивший блок. Голова Сакуры дернулась, перед глазами взорвалась ослепительно белая вспышка. Во рту появился солоноватый привкус. Толпа ахнула. Рефери свистнул. Тсунаде в углу ринга подалась вперед, вцепившись в канаты. На долю секунды время остановилось. Мозг инстинктивно попытался запустить старую программу: паника, белая вспышка, звук ломающейся кости. Тело захотело сжаться и опуститься на ринг. Но потом в голове вспыхнуло кое-что другое. Жар от незаконченного разговора. Невозможность проиграть. Упрямство, вбитое в нее Хиданом. — Я в порядке, — бросила она склонившемуся к ее лицу рефери. Тот кивнул и дал сигнал. Сакура мотнула головой, стряхивая звон в ушах, выплюнула кровь на ринг и, вместо того чтобы отступить, шагнула прямо на Темари. Та не ожидала. Сакура влетела в ее личное пространство, сокращая дистанцию до минимума. Потом ударила тяжелым прямым джебом. Темари охнула, ее защита раскрылась. И Сакура обрушила на нее шквал. Классический, идеальный, отточенный Тсунаде хук справа, затем апперкот, и жесткий лоу-кик в опорную ногу. Темари пошатнулась, попыталась ответить, но Сакура уже поймала ритм. Грязный ритм подвала, наложенный на безупречную олимпийскую технику. Она не дала ей выдохнуть, не дала опомниться, методично и зло разбирая защиту соперницы, пока рефери не вклинился между ними, останавливая бой. Судьи совещались недолго. Сакура выиграла раздельным решением — два голоса против одного. Когда рефери поднял ее руку, она почувствовала не эйфорию. Просто — выдох. Долгий, глубокий, с самого дна легких. Она вернулась в раздевалку, стянула перчатки трясущимися руками, отказалась от помощи медика, попросив Тсунаде дать ей пять минут одиночества. Как только дверь закрылась, она бросилась к сумке. Сакура вытерла кровь с лица тыльной стороной ладони, тяжело опустилась на скамью и открыла их недописанный чат. Адреналин после боя смешался с нерастраченным возбуждением, превращаясь во взрывоопасный коктейль. Она стерла черновик и набрала новое: «Я в финале. Раздельное решение, двое против одного». Ответ пришел быстро: «Один из судей был слепым?» «Я пропустила головной». Молчание. Потом снова сообщение, короткое, неожиданное: «Как ты?» «Уделала ее», — написала Сакура, не моргнув глазом. «Умница. Моя. Так что там насчет моего последнего вопроса?» Сакура зажмурилась. Дыхание снова сорвалось. Она напечатала, не позволяя себе думать о приличиях: «Если бы ты был здесь, я бы залезла на тебя сверху. И двигалась бы так долго, что ты бы начал умолять меня остановиться. Когда все закончится, я сделаю это с тобой». «Ловлю на слове, принцесса». Сакура заблокировала телефон и откинула голову на прохладную стену раздевалки. Как же было сложно. Невыносимо, физически больно не сорваться прямо сейчас. Она могла бы прыгнуть в машину. Плевать на разбор полетов с Тсунаде, плевать на режим. Минут двадцать — и она оказалась бы в его комнате под крышей, в его руках, отдавая ему этот сумасшедший жар. Тело изнывало, требуя немедленной разрядки, требуя его запаха, его грубости, его темноты. Она сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. «Не лезь ко мне, пока не выиграешь». Это было самым жестоким, что он с ней вытворял. Сакура сделала глубокий, дрожащий вдох. Она дала слово. Ему и себе. Она не растратит этот огонь до финала. Она сохранит эту злость, этот голод, эту жажду, чтобы обрушить их на Карин. Сакура поднялась, бросила телефон на дно сумки и пошла в душ. Оставался один шаг. Всего один бой.