Take Me To Church

Черная сутана тебе к лицу. Я стараюсь не смотреть на тебя и так же избегаю взгляда, взяв с тебя пример. Но ебучая колоратка притягивает, словно магнит, и я гляжу, не моргая, как крепко она обхватывает твою шею. Ты бы меня наказал за сквернословие в стенах храма, но, к счастью, не умеешь читать мысли. Твои губы движутся в заученной молитве, и ты задерживаешь свой взгляд на каждом, будто разговариваешь с каждым прихожанином лично. Но меня ты искусно игнорируешь. Наверное, понял, что я грешна. Ты — мой грех. В храме душно, но, кажется, это замечаю только я. Перед глазами плывет от запаха ладана и энергетики, которую ты излучаешь. Стены пестрят иконами, заставляя голову кружиться, и мне приходится смотреть только на тебя. Ты не священник. Ты — мой личный дьявол. Я хожу в церковь только ради тебя. Молитвы слушаю, чтобы слышать твой голос. Но мысли мои не молятся. В мыслях ты раскладываешь меня на алтаре. Люди по обе стороны от меня крестятся, и я вторю им, желая получить твое одобрение. Ты замолкаешь и смотришь ровно на меня. Губы трогает короткая улыбка, но глаза остаются такими же холодными. Куда-то исчезаешь, а затем появляешься вновь. На алтарь ставят вино и хлеб. Твои губы шепчут молитву, пока проводишь ритуал. Затем обращаешься к прихожанам. Они также молятся. Ты берешь гостию и поднимаешь ее над головой, чтобы видели все. — Примите и ядите от него все: ибо это есть Тело Мое, которое за вас будет предано. Маленькие колокольчики начинают звенеть, снова и снова заставляя кружиться весь мир. Ты опускаешься на одно колено перед гостией. Сознание моментально подкидывает еще ясные воспоминания. Несколькими днями ранее ты так стоял передо мной, ублажая. Твой спокойный голос продолжает читать молитву. Вокруг меня снова крестятся и преклоняют колени. На долю секунды во мне вспыхивает ревность. Это я имею право стоять перед тобой на коленях! Я! Но твой голос моментально успокаивает, словно ты шепчешь колыбель. Поднимаешь потир и патену с гостией. — Через Христа, со Христом и во Христе… — Аминь, — все произносят в ответ. Каждое твое последующее действие знакомо мне далеко не из-за веры. Мне пришлось запоминать всю последовательность только ради того, чтобы знать, когда мы, наконец, останемся вдвоем. Прихожане суетятся и выстраиваются в очередь. Я, как всегда, замыкаю. Время тянется долго, и когда доходит моя очередь, чуть ли не сгораю от нетерпения оказаться так рядом. Кожей чувствую, как сбивается дыхание. Ты стараешься не смотреть в мои глаза, но я знаю, что не можешь. На секунду поднимаешь взгляд. Кадык дергается, привлекая внимание. Блядская колоратка заставляет ноги стать ватными. Проследив за моим взглядом, ты легонько качаешь головой, догадываясь, о чем я думаю. А затем поднимаешь гостию. — Тело Христово, — голос ровный и совсем не дрожит. Мой же не такой уверенный. Я знаю, тебе это нравится. — Аминь. Я приоткрываю рот и стараюсь ради уважения к тебе отогнать срамные мысли, когда ты кладешь гостию мне на язык. Знаю, ты тоже об этом думаешь. Остаток мессы мы снова притворяемся чужими. Интересно, ты тоже думаешь обо мне? Спишь ли ты ночами или пытаешься замолить грехи? Молишься ли ты о том, чтобы тяга ко мне прошла? Когда, наконец, прихожане расходятся, я решаюсь подойти к тебе. Ты тяжело сглатываешь, но не уходишь с остальной процессией. — Отец, я согрешила. — Опять? Ты не удивлен. На красивом лице ни одной эмоции, только ледяное равнодушие. — Приходите в отведенные для исповеди часы, — ты слегка наклоняешься к уху и совсем невесомо опаляешь дыханием: — я заканчиваю в восемь. Уходишь, оставив за собой шлейф из запаха ладана и хвои. Вхожу в исповедальню около восьми, убедившись, что никто не будет мешать. Становлюсь на колени в центре кабинки, и дыхание перехватывает от осознания, что ты через стенку. — Благослови меня, Отец, ибо я согрешила. — И что же ты сделала? — Позволила скверным мыслям заполонить свой разум, — сглатываю. — Я думала о себе. На коленях перед Вами. В интимном плане. Ты появляешься передо мной, обдавая своим запахом. Смотришь сверху вниз как хищник. — Иногда желания сбываются, — хмыкаешь ты, не смея оторвать взгляд от покорной меня. — Позволь, — я облизываю губы, но прикоснуться к тебе не могу. Знаю, тебя легко отпугнуть. Колеблешься. Принять решение трудно. Ты уже давно предал сан, но почему-то до сих пор веришь, что сможешь остановиться. Я — твой грех. Ты не можешь противиться. Оттягиваешь колоратку, будто это даст больше кислорода. С моих губ чуть не срывается честное мнение о белом воротничке, когда ты прикладываешь палец к губам. Твоя настороженность неоднократно нас спасала. — Отец, Вы закончили? На языке тлеет ругательство. — Да, сейчас подойду, — дверь так и не открывается, сохраняя наш секрет. — Жди у алтаря и запри дверь. Я войду через другой вход. Твой шепот растворяется в тишине, и ты уходишь. Я же делаю как велено и встречаю на коленях у алтаря. Запираешь вторую дверь, отрезая нас от внешнего мира. Твоя нерешительность очаровательна. — Нам нельзя. Трогаешь свой большой крест, который висит на шее, и качаешь головой. — Нам нужно, — парирую. — Нужно это прекращать, — киваешь. — Ты не готов отказаться. Молчишь. На меня не смотришь. Я даю нужное тебе время. — Я совершаю грех. Нарушаю целибат. — Ты его уже нарушил. Мы встречаемся глазами. Я не знаю, как внушить тебе, что это нормально. Мы — нормальные. Но твой сан — священен, и не имеешь права выходить за рамки. — Церковь — вся моя жизнь, — ты упираешься руками на алтарь и тяжело вздыхаешь. — Я предаю не только себя, но и Бога, и людей, которые мне верят. — Сходи, покайся и тебе станет легче, — цитирую твои слова, сказанные в начале знакомства. Ты невесело хмыкаешь. — Если бы это меня спасло… зачем ты пришла в мой храм? — Чтобы увидеть тебя. — Раньше. — Чтобы поверить в Бога. — Поверила? — вопрос риторический. Ответ всем известен. — Да, — выгибаешь бровь, удивленный таким ответом. — Ты — мой Бог. Если я и буду молиться, то только тебе. — Гореть мне в аду, — выдыхаешь с горечью, но я знаю, твои барьеры рухнули. Целуешь крест, прикрыв глаза. Наверное, снова молишься. Но молитвы не помогут, когда дьявол-искуситель на коленях перед тобой. — Гореть нам в аду. А теперь сними свою блядскую колоратку и накажи меня за то, что я назвала ее блядской. От мата в церковных стенах кривишься. Я же знаю, что это именно то, что тебе нужно. Садишься на скамью и, слегка разведя ноги, хлопаешь себя по бедру. Я ползу и уже через миг лежу у тебя на коленях. Ты укладываешь удобнее и проводишь горячей ладонью от шеи до поясницы. По позвоночнику пробегает дрожь от желанного прикосновения, заставляя ерзать. Рука с приглушенным хлопком оказывается на ягодице и сжимает ее. Воздух наэлектризован от напряжения. Сильнее кутаюсь в твою сутану, вдыхая головокружащий запах. Гладишь тело размашистыми движениями, пока левой рукой зарываешься в мои волосы. Тянешь за них, запрокидывая голову. — Молись, грешница. И тогда, возможно, Бог тебя простит. — Ты? — Да, — рука лезет под одежду и нетерпеливыми движениями снимает до ужаса короткие шорты. Вместе с ними к щиколоткам падает белье. Ты не даешь мне откинуть мешающую одежду в сторону, сразу обрушивая ряд шлепков. Кожа о кожу. В храме. Подле алтаря. Тело пылает от огня. Возможно мы уже в аду, но тогда почему так хорошо? Развожу ноги в стороны, чуть ли не теряя равновесие. Поза до ужаса неудобная, но ведь это наказание. Держать себя в руках все труднее и труднее. Хочу как можно дольше насладиться моментом, но град шлепков слишком сильный. Машинально руками тянусь к тебе, чтобы остановить, хватаю тебя за колено и сильно вцепляюсь в бедро, но ты умело перехватываешь кисти и прижимаешь к пояснице, придавливая. Теперь я полностью в твоей власти. Мой Бог. Кожа горит от увесистых шлепков и совсем скоро боль перестанет приносить удовольствие. Ты этого и добиваешься. Ты — Садист, с радостью играющий своей жертвой. Священник-садист, как забавно. — В следующий раз будут розги. Сердце пропускает удар. Охаю, когда длинные пальцы пробираются ниже, размазывая природную смазку. Не выгибаться навстречу ласкам трудно, поэтому нетерпеливо ерзаю, без слов умоляя войти. Ты же медлишь. Я знаю, как трудно тебе держаться, ты же никогда не заходил дальше. Продолжаешь придерживаться своих установок в голове. Протяжно стону, когда круговыми движениями ласкаешь клитор. Останавливаешься лишь на доли секунды, чтобы прислушаться к посторонним звукам. — Тише. Нам не нужно лишнее внимание. Приходится согласиться. Для надежности руку, обхватывающую мои кисти, перемещаешь на рот, крепко прижимая. Теперь, когда ответственность за посторонние звуки лежит не на мне, могу полностью отдаться ласкам. Прикосновения сводят с ума. И как только человек с такими ловкими пальцами может принять целибат? Ответ на вопрос я никогда не узнаю. Ты избегаешь тем о себе. Держишь невидимую дистанцию. Чувствуя подступающий оргазм, расставляю ноги как можно шире. Боже, позволь мне кончить. Замираешь, а с тобой и весь мир. Нельзя так мучить. Нельзя томить. Посмотри! Я ведь сгораю рядом с тобой. Добиваешься разочарованного вздоха и, наконец, продолжаешь, ускоряясь. Напряжение сносит волной оргазма, и тело расслабляется по-настоящему, оставляя лишь легкую дрожь в ногах. Я лишь пластилин в твоих умелых руках. Хоть ты и одержим мной и из-за меня, (а может и ради), неоднократно нарушаешь церковные правила, но мы оба знаем, что правила в нашей игре диктуешь ты. Натягиваешь на меня одежду, словно ничего и не произошло, а затем хлопаешь по бедру, призывая подняться. Я не хочу прощаться, удача, кажется, со мной. Опускаюсь на колени подле. Эта поза кажется правильной. Я одержима тобой. — Продолжим начатое в исповедальне? В раздумьях закусываешь нижнюю губу. Пожалуйста, не искушай. Твои губы на первом месте в списке несбыточных желаний. Затем член. — Черт с тобой, — кривишься, но не можешь отвести от покорной меня взгляд. Тяжело сглатываю от долгожданного момента, но ты встаешь. Удивляюсь. — Неужели думаешь, что так легко прощу твои ругательства в стенах храма? Ты пропадаешь лишь на мгновение. Рассыпаешь сухой горох по полу. — Блять… — вырывается на выдохе совершенно случайно. Широкая улыбка трогает твои губы. Ты этого ждал. — Прошу, — рукой указываешь на место моего наказания. Если бы хотел наказать по-настоящему, заставил бы молиться и не отпускал, пока не выучу молитвы. Но сейчас… ты настоящий Садист. Сердце стучит в ушах, ты что-то говоришь, но я не слышу. Подхожу к тебе, но опускаться не решаюсь. Обходишь сзади, обдавая запахом, и кладешь руки на мои плечи. Пока что не надавливаешь, и я спешу это сделать самостоятельно, пока ты не применил силу. Сухой горох моментально впивается в колени, и я порываюсь встать, но ты давишь, не позволяя этого сделать. — Дыши. Тихий и уверенный голос подчиняет. Ты ждешь несколько мгновений, прежде чем появиться передо мной. Слегка разводишь руки в стороны и помогаешь справиться с сутаной. Тяжело сглатываю, когда тянусь навстречу. Каждое движение отдается болью в коленях, но если это твои условия, то я согласна. Наконец обхватываю губами головку, тут же ощутив солоноватый привкус. Круговыми движениями ласкаю языком, а после смазанными поцелуями прихожусь по длине. Отстраняюсь. — Это и есть искупление, Отче? С твоих губ срывается тихий стон. Ты резко насаживаешь на член. Как же мне нравится, когда ты такой; когда получается пробить броню. Из-за руки в волосах моя воля ограничена, поэтому, не имея права отстраниться, стараюсь взять как можно глубже. Прикрываешь глаза, а чтобы не потерять равновесие, упираешься руками в алтарь. Я же хватаюсь за твои бедра, чтобы не упасть. Ты — моя гравитация. Сосредоточившись только на движениях ртом, совсем не обращаю внимания на острую боль в коленях. Я так долго этого ждала, что все преграды кажутся мелочью. О, мой Бог, как же я грешна. Возвращаешь правую руку в мои волосы и нежно массируешь, наверное, забывшись. Мне льстит, что я могу доставить тебе удовольствие. приглушенные стоны лучшая награда. Пару раз даже толкаешься навстречу, желая большего. Сжимаешь пальцы, перехватывая сильнее. Власть снова в твоих руках. Поддаюсь. Я стараюсь не думать о своем развратном виде в стенах храма. Пусть душевные муки мучают потом. Если ад и существует, то ради этого стоят все его девять кругов. Если же нет — я готова уверовать в рай. Личный Бог уже есть. Финальными толчками поддаешься навстречу и изливаешься в рот. Отстранившись, не даешь сплюнуть, сразу же зажимая мой рот ладонью. Батюшки, да ты настоящий извращенец. А на службе кажешься таким невинным. Я покорно глотаю, желая поскорее подняться на ноги, но ты не позволяешь этого сделать. — Постой. Ты возвращаешь свой образ священника, будто ничего и не было. Затем протягиваешь тонкую и слегка потрепанную тетрадку. А там, где несколькими минутами ранее стоял сам, появляется лавка. Протягиваешь ручку. — Бог уже знает твой грех, но Я хочу, чтобы ты в подробностях записала о грешных мыслях, мешающих тебе молиться на службах. Через плечо оборачиваюсь, но ты пальцем указываешь на тетрадь. Открываю и удивляюсь, увидев несколько исписанных страниц. — Молился? — Ждал тебя, — отрицательно качаешь головой. — Пиши все, о чем думаешь. Ты же так хотела покаяться. Нахожу пустой лист, но замираю. — Ты веришь, что это испытания… Бога? — Он проверяет нашу веру… мою веру, — моментально поправляешься. Неужели смирился? — И я пока что не справляюсь. — И это поможет? — Нет, но мне от этого станет легче, — удивляешь своим ответом. — Передо мной тяжелый выбор и я буду грешить, пока иду по этой шаткой дороге. Ты сводишь меня с ума. — Но видимо недостаточно, раз между нами стоит твой сан. Наклоняешься к уху, опершись рукой о лавку, и опаляешь кожу горячим дыханием: — После смерти гореть мне в аду, но глупо при жизни отказываться от рая, — я снова хочу заглянуть в глубокие глаза. Ты загадка, которую мне не по силам разгадать. — Пиши, вплоть до этого момента. Больше ты ничего не говоришь, но и не отходишь, лишь внимательно читаешь. Твой тяжелый крест касается моего затылка, а я впервые чувствую себя нашкодившей девочкой. Рука болит от долгого письма, но я уже заканчиваю. Твой выбор непрост, и прежде чем примешь решение, разложишь меня на алтаре, чтобы любоваться своим грехом.