Неважно

***

Илья давно должен был привыкнуть к паническим атакам и научиться с ними справляться, ведь в последнее время они участились. Он читал в интернете, как можно уменьшить их частоту, и пил много успокоительных, но ничего не помогало, кроме снотворного, которое он не мог принимать слишком часто и в больших дозах. Ко врачу он идти с такой глупостью не хотел, прекрасно зная, что ему скажут: «просто минимизируйте стресс», а у него буквально связана с этим работа — пусть и не каждый день, но все же. Ему не хотелось винить во всех своих проблемах только лишь работу агентом, ведь он считает ее лучшей частью своей жизни, но не без своих оговорок, о которых молчать становилось все тяжелее. Да и других размышлений и мыслей о жизни у него достаточно, и мало какие из них являются положительными, что также лишь ухудшает его состояние. Безусловно, он безмерно любит свою работу — столько знакомых и друзей, столько положительных эмоций и адреналина он бы не получил никогда, если бы работал на обычной работе. Ведь, несмотря ни на что, его работа все равно воспринималась как участие в крутом фильме. Он секретный агент — и это уже звучит невероятно. Он участвует в миссиях и работает на благое дело — на защиту гражданских от аномалий. У него появились близкие друзья и просто хорошие знакомые, с которыми он может обсудить почти что угодно, и это лучшая часть его жизни. Работа помогла ему отвлечься от того хаоса, который был в его жизни до нее, помогла ему систематизировать этот хаос, пусть и добавив новый, и дала ему ту хрупкую стабильность, которая у него сейчас есть. Не сказать, что у него есть все, о чем он когда-либо мечтал, но это вполне себе комфортная жизнь, за которую он благодарен. У него стабильное финансовое положение — и для осиротевшего подростка, который едва переступил порог совершеннолетия, когда вступал в ряды Эпсилона, это было важно. Теперь у него хорошая физическая подготовка и уже есть какой-никакой опыт, а еще он обрел новых людей, которые не безразличны ему и которым не безразличен он. Пусть цена за это была высока — его сжирали собственные мысли, стоило ему оказаться с ними один на один, пусть обострялись они в основном по ночам или после тяжелых миссий, которые он проводил в одиночестве, за редким исключением. Эта ночь как раз была одним из таких примеров — он вроде бы был в отпуске после очередной тяжелой миссии, после которой пока ни с кем и не хотел контактировать, и очередная паническая атака как будто бы была закономерной. Тревожные мысли преследовали его с самого начала этого отпуска, ведь прошло уже, кажется, около трех дней, а он ни с кем не общался, даже в интернете, просто бездумно листал ленту социальных сетей или играл, хотя удовольствия это не приносило. Миссия была тяжелой, выворачивающей его душу наизнанку, хотя он давно должен был привыкнуть. Он снова мог потерять Невера и Леру, сам был на грани срыва и смерти, ему снова пришлось искать выход из ситуаций, в которых его нет, ему приходилось брать ответственность за жизни других людей, действовать здесь и сейчас. У него не было времени ждать разрешения Алисы, за что он вновь получил выговор, и да, это часть его работы, но моральный груз, остающийся после всего этого — осознание того, что у него нет даже такой привилегии, как забыть об этом по щелчку, как все нормальные люди, медленно его убивало. Особенно часто он возвращался к тому делу, которое вытянуло из них страхи, заставив столкнуться с ними лицом к лицу. Да, Илья доказал, что не боится одиночества, что ему на него наплевать. Он больше не один, ведь у него есть друзья, за которых он любому глотки перегрызет и сделает все возможное, чтобы они были живы и здоровы. Но его страх это не умалило — он все еще видел эту тварь, которую нельзя назвать иначе, если только не более худшими прозвищами, каждый приступ. Сначала это был его первоначальный облик — та огромная, шевелящаяся тень с зонтиком, давившая своей властью и неизвестностью, но через некоторое время она адаптировалась и научилась давить на самые больные точки. Она принимала разные, пусть и расплывчатые образы: родителей, лица и голоса которых он уже успел забыть; друзей и коллег из «Эпсилона» — Леру, Петю, Алису, этого подонка Скинера; и самое больное — Невера. Образ последнего эта тварь использовала все чаще, под стать шатающемуся отношению Ильи к своему напарнику. Невер для него был не просто коллегой или напарником, а чем-то гораздо большим, что он пока боялся даже самому себе назвать — это слишком тяжело и неправильно со всех возможных сторон. Невер был для него всем: наставником, который, несмотря на всю свою язвительность и сарказм, все равно обучал его, объясняя все тонкости и посвящая в каждый план, даже если Илья сотню раз переспрашивал или критиковал этот план. Хотя обычно одного крепкого подзатыльника от Невера хватало, чтобы Илья быстро поменял свое мнение. Он был для Ильи другом, который всегда был тем самым безопасным человеком, кто всегда поможет ему и вытащит из передряги. Да, может быть, не сразу, может быть, будет ворчать, но обязательно поможет. Так было всегда с тех пор, как их отношения вышли за рамки работы — они провели вместе так много времени, что называть себя просто коллегами было бы неправильно. У них появились какие-то свои шутки, свои темы, свои сплетни, даже какой-то «заботы» с их стороны друг к другу стало в разы больше. Илью больше не так раздражало, если Невер заваливался к нему выпивший, чтобы поболтать о жизни или просто побыть рядом, ведь теперь ему были больше понятны причины такого поведения. Да, Илья все еще не одобрял этого и все еще не пил даже за компанию с ним, но он мог понять: Невер варится в этом больше пятнадцати лет, невозможно столько времени бороться с аномалиями и остаться в здравом рассудке. Наоборот, о Невере хотелось заботиться в такие уязвимые моменты, особенно когда он начинал рассказывать что-то о прошлых делах или рассуждать о чем-то, в чем мнение Ильи не то чтобы было важно. Да и вообще, Невер со временем стал относиться к нему чуть мягче, чем когда они только познакомились, становясь кем-то вроде фигуры старшего брата, которого у Ильи никогда не было. Даже несмотря на эту разницу в возрасте, для Ильи было почти удивлением, что нравоучений от Невера было меньше, чем он ожидал — тот учил его самого справляться с проблемами, находить выход и полагаться на свои планы еще с самого первого совместного задания, и, тем не менее, всегда был на подхвате, если что-то шло не так. Невер не обучал его на сухой теории, которую Илья мог изучить и в штабе, но и не кидал в самую гущу событий, не объяснив хотя бы азы. Невер просто был рядом и вел себя так, как считал нужным, но этого оказалось достаточно — он не относился к Илье снисходительно и не оберегал от всего на свете, постепенно посвящая во все, будучи ему учителем или проводником, вовсе нет. Невера, скорее, можно было назвать старшим братом, которого просто вынудили присматривать за младшим какое-то время. Да, Невер обучал его, повторяя очевидное каждую миссию, прежде чем отпустить Илью попробовать устранить аномалию самостоятельно. И все же, когда они провели вместе больше времени, Невер стал постоянно его дразнить. Невер подкалывал его по поводу отношений с Лерой и столь очевидной влюбленностью Ильи в нее, подшучивал над ним, когда Илья в очередной раз просил у него машину, чтобы повыпендриваться, иногда вкидывал в разговор какие-то истории или шутки, чтобы явно его смутить. Отчитывал, если Илья начинал слишком много ныть или капать ему на мозги со своей Лерой, или неуместной паникой, старался научить его мыслить логически и находить выход там, где, казалось бы, его нет. Невер не вел его за ручку по всем проблемам — он задавал наводящие вопросы, скорее помогая Илье обратить внимание на тот или иной аспект, чем делая все за него. Невер был рядом в самый тяжелый период его адаптации к Эпсилону и его миссиям. Пусть Илья и держался вполне себе бодро и даже лучше, чем многие новички, это не означало, что он железный, и Невер понимал это как никто другой. Он выпрашивал у Алисы более частые и длительные отпуска для Ильи на этот период, аргументируя это тем, что пусть молодежь или в штабе сидит, документы пишет, или пусть дома отходит от миссий и изучает положения и правила Эпсилона, потому что Невер понимал, как юноше может быть тяжело перестроиться на совершенно другой темп жизни. Он гораздо чаще навещал Илью, хотя от него этого не требовали, иногда приходил просто узнать, как дела у молодежи и не случилось ли чего, а то мало ли. С этими стажерами и новенькими в Эпсилоне у Невера часто были проблемы, отчего следить за своим напарником, которого ему насильно всучила Алиса, он считал почти своей ответственностью. Да и в первые месяцы Невер часто звал Илью к себе в кабинет, якобы для того, чтобы тот отчитался, что он нового изучил и повторил протокол, или для того, чтобы проверить его работу и указать на ошибки. Частично это было так, а частично просто выяснить его состояние — насколько нормально Илья переживает все, что с ним происходит и как справляется с тем, что видит на заданиях. Это постепенно сблизило их, и Илья искренне был благодарен ему за эту поддержку и даже заботу, пусть она была едва ли выражена. Но теперь, когда прошло столько времени, когда они с Невером пережили многое, когда привязались друг к другу настолько, что казалось, что между ними даже установилась какая-то негласная связь, явно крепче, чем должна быть между напарниками, Илья боялся. Боялся, что из-за каких-то своих гормонов, стресса или пережитого на миссиях, стал воспринимать Невера не так, как должен, и он боится, что, возможно, Невер для него стал чем-то большим. Илья боится, что полюбил его. Даже эти мысли были неправильными — и только одними из множества других причин можно было назвать самые очевидные. Илья должен любить Леру, и он любит ее, когда-нибудь, он надеется на это, она станет его женой, и у них будет семья. А Невер — слишком очевидно, что он не заинтересован в таких вещах, мягко говоря, если они вообще его не отвращают. Не сказать, что Невер прямо-таки бабник, вовсе нет, но выраженный интерес у него был лишь к женщинам, и первыми на ум приходят Сирена и Гаечка. Илья даже подозревает, что у него могла быть какая-то связь с Алисой и мало ли какие еще там были женщины. Был важен лишь сам факт того, что Невер предпочитает женщин, и на какое-то одобрение или интерес в сторону Ильи в таком плане даже не стоит рассчитывать. Но эти чувства в груди унять сложно, слишком сложно для того, у кого еще по сути даже лобная доля не сформировалась и кто пережил слишком много для своего еще юного возраста. Илья осознает, что его влюбленность в Леру, его любовь к ней все так же сильна. Он в ней не сомневался ни на миг, он уверен в том, что это его женщина, его дом, его любимый человек, с которым он создаст семью. Но Невер — это совершенно другой уровень, и Илья не знает, как на него реагировать. Зато его страхи и сомнения обретают форму, стоит ему проявить хотя бы частицу уязвимости. Илья не слышит, что ему говорит эта чертова галлюцинация, да и говорит ли вообще. Его состояние, как и всегда при панических атаках, стремительно ухудшается, и едва ли он что-то понимает. Пальцы начинают медленно неметь, его самого трясет то ли от холода, то ли от страха, он тяжело и быстро дышит, потому что кажется, что воздуха нет вовсе, и он пытается вдохнуть его остатки. Глаза бегают по минимально обставленной комнате, пытаясь ухватиться за что-то, но ничего не находят. Свет выключен, недалеко от дивана, на котором он пытался уснуть, стоит что-то, что пришло вновь пытать его разум, и ему страшно. Этот простой и абстрактный страх, который вроде бы даже ничем не обоснован, окутывал его с головой. Илья ничего не видел перед собой — мало того, что темно, так еще и перед глазами пляшут мушки. Он ничего не слышал, кроме собственного сердца, бьющего набатом в ушах, и ничего не чувствовал, кроме холода, страха и тошноты, подкатывающей к горлу от желудка. Ему казалось, что его ведет куда-то в сторону, хотя он все еще лежал. Ему казалось, что его сердце остановится от страха или вовсе вырвется из груди, оставив в ней дыру, или его стошнит на этот же диван, учитывая всю тяжесть в желудке. Его слишком резко бросило в жар, ему казалось, что тело горит, а онемевшие пальцы все еще казались ледяными. Он не мог ничего сказать, он не мог закричать, он не мог даже плакать от бессилия и одиночества, хотя ему так ужасно хотелось. Ему казалось, что он вновь тот маленький мальчик, запертый в темной квартире без кого-либо, кто присмотрел бы за его сном, кого угодно, кто дал бы тепло жизни этой квартире, кого-то, кто мог бы ему помочь. Слезы ручьями текли по его щекам, пока он этого не замечал, стараясь сосредоточиться на чем-нибудь реальном или переждать этот недуг. Это помогало редко, но другого варианта у него нет. Тело слишком ослабло от резкого стресса, как и всегда — он не мог даже до телефона дотянуться, а его пальцы сдавил какой-то спазм, выворачивающий их и не дававший согнуть. И в этом аду, когда он пытался сохранить хотя бы каплю самообладания, эта тварь начала говорить, и его слова вкупе с искаженным образом Невера добивали его, заставляя скулить, как побитого пса. — Ты мне омерзителен. — искаженный голос Невера, который пытается имитировать эта тварь, вероятно, основываясь на его же воспоминаниях, больно бьет поддых, заставляя непроизвольно заскулить чуть громче. Эти слова — одни из самых болезненных для него, особенно от чего-то, что так напоминало Невера своим силуэтом и голосом в основном, потому что ничего больше Илья и не видел. Он даже ответить ничего не мог, потому что язык отяжелел вместе с телом, и говорить было столь же тяжело, как и двигаться. — Думаешь, я когда-нибудь посмотрел бы на тебя так, как ты хочешь? — с язвительной усмешкой спрашивает «Невер» столь похожим на него голосом, что тошнота Ильи лишь усиливается, как и его душевная боль от этих слов, потому что где-то в глубине души он знает, что эта тварь права. Невер никогда не посмотрит на него так, и причин для этого просто уйма, а Илья — слишком глуп, наивен и слаб, раз изредка позволяет себе мысли в духе «а что, если…», прекрасно зная, что это невозможно. Только боль сердца это не унимает, ведь разум его не владеет тем, кого любит его сердце, и какой любовью. — Ты просто грязный гомик. Принять мою заботу о тебе за такую грязь… — это ощущалось как плевок, от которого хотелось закрыться или хотя бы закрыть уши, чтобы этого не слышать, но Илья не мог даже пошевелиться. Каждая фраза этой твари выкручивала на максимум все его негативные представления о реакции Невера, если бы Илья когда-нибудь случайно выдал бы свой ненормальный интерес. — Обманываешь Леру, меня… пытаешься обмануть себя… — тварь явно наслаждалась его загнанным и беспомощным состоянием, растягивая слова, словно ожидая, когда он превратится просто в рыдающую и не способную ничего сделать массу на диване. Её искажённый голос добавлял какого-то страха в это всё и вроде бы должен был указывать на нереальность происходящего. Илья, в теории, должен был собраться с духом и противостоять этой дряни, как делал множество раз с аномалиями, но он не мог. Потому что Илья знал, что это правда — такие галлюцинации не берутся из воздуха, это что-то вроде проекции его собственного мозга, только извращённой и выкрученной как-то непонятно. Но отрицать правдивость её слов было тяжело — он не мог понять своих чувств к Неверу и боялся признаться даже себе, что это может быть любовь, не то, что остальным. И остальные чужие слова были правдой — Невер не относился к нему как-то особенно, он заботился о нём и поддерживал как коллега или друг, но никогда как кто-то больше. Всё всегда было настолько ограниченно и в рамках приличий, что и мыслей иных возникнуть не должно было, но они возникли. — Заткнись, замолчи… — с трудом, едва ворочая языком, всё же сдавленно и хрипло просит Илья, потому что ничего другого ему не остаётся. Он едва может пошевелиться, ему всё ещё кажется, что его стошнит, у него голова кругом идёт, он ничего не видит и едва ли слышит, а этот страх не отпускает его тело ни на секунду. — Ты же знаешь, что я прав, я всегда прав, — почти беспечно заявляет тварь, если бы её голос не оставался столь спокойным и издевательским одновременно. И Илья не видит, как на этом искажённом лице расплывается жуткая улыбка, пока тварь наклоняет голову, наблюдая за его мучениями и медленно продолжает говорить. — Что было бы, если бы они узнали? Ты ведь знаешь, что было бы… — и она говорит об этом с такой тихой уверенностью, которой сквозит весь её монолог, что Илье не остаётся ничего, кроме как глотать слёзы, которые медленно впитываются в диван, и изредка скулить от той боли, которую он не может вынести. Он слишком жалок и ничтожен сейчас, ему хочется закрыться и спрятаться, и просто хочется, чтобы это закончилось, но он едва ли может что-то сделать с этим. Его собственные загоны сильно отличаются от каких-нибудь аномалий, с которыми он привык работать, это гораздо глубже и труднее перебороть. И он не слышит ничего вокруг — ни то, как ему обрывают дверной звонок, ни как открывается его входная дверь и как кто-то кричит его имя, прежде чем в комнате наконец-то загорается верхний свет. Но состояние Ильи от этого резко не улучшается, что загоняет его в ужас ещё сильнее. — Илья? Илья! Эй-эй-эй, ты слышишь меня? Черт возьми, что случилось, ты что-то принял? Так-так-так, глаза не закрывай, сейчас мы… — он слышит какой-то бубнеж рядом с собой, который едва ли прорывается сквозь весь тот гам, что стоит в его ушах из его мыслей, биения сердца и отголосков искаженного говора той твари, и не верит своим ушам. Кажется, что он сошел с ума, но сложно обращать внимание на то, что к нему кто-то прикасается, изредка матерясь и заваливая вопросами о его самочувствии, когда сам Нео просто тонет в этой ненависти к себе и вине. — Прости меня, прости… — первые извинения напополам со слезами срываются с его губ почти истерически, когда он, прилагая колоссальные усилия, хватается за руку этого образа Невера, не обращая внимания на то, что это галлюцинация. Он не мыслит сейчас вообще — ему просто жизненно необходимо извиниться — он не хочет, чтобы Невер, даже такой, уходил от него, ведь его уход он не сможет пережить. Невер стал для него кем-то гораздо большим — он не может объяснить, кем именно, и пусть, возможно, он лишь грязный гомик, ему плевать. — Я клянусь, я обязательно…я обязательно избавлюсь от этого…я никогда не пристану к тебе с этой глупостью, только пожалуйста… Будь рядом, прошу… — его слова были ужасно сбивчивыми, он заикался и изредка переходил на шепот, отчего смысл половины его слов, если не всех, наверняка потерялся, но это неважно. Илья постарался подтянуться к этой руке и устало опереться о нее, буквально рыдая, смешивая рыдания со словами и заверениями, в которых он был не уверен, но ему плевать. Он настолько поглощен той болью от одной мысли, что Невер покинет его — что узнает обо всех его порочных мыслях в свой адрес и отречется от него, забрав все, что привнес хорошего в его жизнь, что не может даже помыслить о чем-то ином. — Я клянусь тебе, это пройдет…это временно…прошу, не уходи…я остановлю это…пожалуйста… — он не помнит, сколько еще бормотал и что вообще успел наговорить — он сосредоточился на мнимом тепле от этой руки на его лбу, он хотел зацепиться за это иллюзорное ощущение, что Невер запустил руку в его волосы и прижал к себе ближе, подарив ту безопасность, которая ему нужна была сейчас. Но все это глупость — он один в своей квартире, наедине со своими страхами и домыслами, и никто не утешит его, кроме этого славного забвения, в которое все же погружается его тело, полностью обмякая в руках того, кто его держит и искренне за него переживает.

***

Приходить в себя утром сложно: тело все еще ощущается тяжелым и уставшим, несмотря на часы сна, хотя Илья совершенно не помнил, как вообще уснул. Пока сознание было ослаблено сном, он не вспоминал то, что произошло, зато медленно начинал осознавать обстановку вокруг, которая заметно изменилась. Под головой Ильи материализовалась подушка, сам он был укрыт пледом, хотя он ясно помнил, что ничего такого не было, когда он лежал вечером. Возле постели был таз, и чуть поодаль стоял стул с графином и стаканом воды, какими-то таблетками и его телефоном. — Невер… — хрипло произносит Илья, не контролируя голос и заходясь коротким кашлем, растирая грудь, когда замечает знакомую фигуру в дверном проеме комнаты. Когда он попытался сесть на диване, то, вероятно, издавал какой-то шум, отчетливо слышимый по всей квартире в этой тишине. На этот звук вышел Невер с чашкой чая в руках, глядя на него слегка озабоченно, хотя едва ли это отражалось на его лице, разве что в сведенных к переносице бровях. — Лежи, — хмуро оборвал его Невер, скорее по привычке, выдыхая и подходя ближе, садясь на свободный от вещей стул, чтобы дотянуться до стакана воды и протянуть его Илье, внимательно наблюдая за его состоянием. Внешне Нео выглядел вполне нормально, по крайней мере, его вчерашняя мертвецкая бледность сошла с лица, и на том спасибо. И вроде бы юнца больше так не трясло, да и не потел он больше так, что вытирать его влажной тряпкой было единственным вариантом как-то облегчить страдания, что было хорошим знаком. — Болит что-нибудь? Выпей, — по привычке, стараясь позаботиться и быть вежливым, спросил Невер, дожидаясь, пока Илья возьмет стакан в слегка дрожащие руки и сделает несколько глотков. Сначала неохотно и явно морщась, словно бы вспоминая вкус воды, а после допивая все почти залпом. — Я… я что-то говорил тебе вчера? — после затянувшейся тишины тихо и осторожно спрашивает Илья, когда его разум и воспоминания о вечере начали медленно возвращаться к нему, как и липкий страх. Невер не произнес ни слова о том, что было, по крайней мере, пока что, и спрашивать было страшно. Илья не имел понятия, в какой момент пришел Невер, сколько он видел и сколько слышал, да и понял ли что-то из его сбивчивых слов? Нео надеялся, что нет. Может быть, Невер просто нашел его с утра уже в обмороке или нечто подобное — так было бы лучше для всех. — Нет, Илья, — с тяжелым вздохом, поразмыслив над ответом несколько секунд и сделав глоток чая, все же отвечает Невер, по мелким, едва заметным жестам замечая, насколько встревожен Илья. Насколько он понял, у Нео случилась паническая атака, и тот был не в себе. Конечно, может, и говорил он что-то, только Невер больше был сосредоточен на том, чтобы помочь Илье, а не вслушиваться в его непонятный бубнёж, перемешанный с рыданиями такими, будто у него умер кто-то. — Отлежись несколько дней, тебе нужно отдохнуть, — как бы между делом продолжает Невер, когда Илья ему ничего не говорит и не пытается что-то спросить, словно бы обдумывая этот самый вопрос, сидя с таким задумчивым и серьёзным выражением лица, словно бы ответ на него мог стоить ему жизни. Невер в свою очередь чуть более расслаблен от самого факта, что Илья жив, с ним всё хорошо и ему не пришлось вызывать скорую или кого-то из Эпсилона, иначе это обернулось бы проблемами, что для него, что для Нео. — А ты… в какой момент ты пришёл? — медленно массируя пальцы на руках, смотря куда-то в сторону и скрывая неловкость за очередным коротким кашлем, который можно было бы спихнуть на першение в горле, интересуется Илья. Вопрос рискованный, но животрепещущий для него — ему важно знать, сколько видел Невер, сколько слышал, пусть сам Илья помнит всё фрагментарно и в основном по своим ощущениям, но всё же он надеется, что Невер не слышал ничего из его жалких слов и воя. — Неважно. — Невер смотрит на него долго и пристально, видя всю скованность и нежелание говорить об этом, а вся комната буквально медленно пропитывается столь явным нежеланием Ильи, чтобы Невер знал хоть что-то о том, что произошло вчера ночью, что этот ответ кажется единственным правильным. Бывают такие вещи и темы, которые не хочется поднимать, о которых не хочется говорить и выносить из собственной души напоказ — и Невер это понимает, и он уважает пространство Ильи и его право на это. Да и он всё равно едва ли что-то понял из того несвязного бреда, кроме того, сколько вины и ненависти к себе Илья несёт на своих плечах, если в самый уязвлённый момент он выглядит так. — Тебе не нужно беспокоиться о том, как много я видел или слышал. Это никак не повлияет на моё отношение к тебе, хорошо? — Невер встаёт и делает шаг ближе к постели, ударяясь об этот таз, который сам поставил на случай того, если Илью начнёт тошнить, и быстро отодвигая его в сторону, чтобы не портить настрой. Он говорит искренне, положив руку на плечо Нео, чтобы хоть как-то его приободрить, но глаза у того затуманены какой-то неясной эмоцией, а губы свои Илья поджимает так, будто Невер ему только что нож в спину всадил, а не подбодрить попытался. — Ты всё ещё мой напарник, мой друг… и тебе нужен отдых, — всё же со вздохом говорит Невер, убирая руку с чужого плеча и вновь отходя на шаг назад, давая Илье пространство, когда он сам сложил руки на груди и сделал ещё один глоток из кружки. Он видит подавленность Ильи, видит, что его что-то гложет так сильно, что это спровоцировало эту паническую атаку, но лезть в душу к молодому парню, у которого и так, наверное, полный хаос в голове, он не будет. — Чай сделать тебе? — находя предлог, чтобы на время дать Илье ещё больше личного пространства и не давить на него своим присутствием слишком сильно, спрашивает Невер буднично и дожидается его кивка, прежде чем кивнуть в ответ и скрыться за поворотом, прикрыв дверь в комнату. И когда Невер уходит из комнаты, оставляя его одного, по щеке Ильи стекает одинокая, горькая слеза, капая на плед, и он даже не пытается её стереть.