Лучше бати только дед!

Том Марволо Риддл не привык проигрывать в спорах. Он привык, что его слова — как заклинания: точные, неотразимые, оставляющие оппонента без аргументов. За десятилетия политической карьеры он отточил искусство диалога до совершенства. Он знал, когда надавить, когда отступить, когда сделать паузу, чтобы собеседник сам себя загнал в угол. И он ни разу не встречал человека, который не поддался бы этому механизму. До сегодняшнего вечера. Том шёл к трибуне, и в голове его всё ещё звучали слова Поттера. Не оскорбления, нет — к ним он привык. Его цепляла та странная, почти детская прямота, с которой Поттер выплёскивал эмоции. Он не хитрил. Не выбирал выражения. Он просто говорил то, что думал, и при этом краснел, как школьник, пойманный на шалости. «Этот законопроект — настолько оторванная от реальности бюрократическая херня…» Том почти улыбнулся, вспоминая этот момент. Вокруг замерли все, включая его помощника, который, кажется, молился всем известным богам. А Поттер стоял, сжимая бокал, и смотрел на Тома так, будто готов был сражаться до конца. И что самое забавное — Том ни капли не разозлился. Наоборот. Ему захотелось узнать, что ещё скрывается за этой вспыльчивой, взлохмаченной внешностью. Он ступил на ступени трибуны, и зал постепенно затих. Том взял паузу, как делал всегда, но на этот раз его мысли были заняты не текстом речи. Он вспоминал, как Поттер попытался защитить себя, сказав, что он «профессионально анализирует». И как Маттео — его собственный сын — едва не подавился смехом, когда Поттер заявил, что мракоборцы и шпионы почти одно и то же. «Почти одно и то же, если ты работаешь в отделе по борьбе с тёмной магией». Том мысленно отметил эту фразу. Поттер был не просто импульсивным — он был умным. И острым. Он видел суть вещей, хотя и выражал её в самой неподобающей форме. И это было… освежающе. Том начал речь — стандартную, вежливую, о единстве магического сообщества. Он говорил, а сам краем глаза искал в зале знакомую чёрную шевелюру. Поттер стоял у дальней колонны, сжимая в руках бокал, и явно не слушал его. Он смотрел в сторону выхода, и на его лице было такое выражение, будто он решал, не сбежать ли прямо сейчас. Том едва заметно усмехнулся. Он думает, что может сбежать. Это было бы досадно. Я ещё с ним не закончил. Речь закончилась под аплодисменты. Том спустился с трибуны и сразу направился к тому месту, где только что стоял Поттер. Но его уже не было. Вместо него у колонны с бокалом шампанского стоял Маттео и смотрел на отца с выражением, которое Том не мог прочитать — что-то среднее между любопытством и лёгкой тревогой. — Он ушёл, — сказал Маттео, не дожидаясь вопроса. — Сказал, что ему нужно «проветриться». И «ещё шампанское». И что «твой отец сведёт меня с ума, если я останусь». Том поднял бровь. — Я, кажется, не делал ничего, что могло бы его свести с ума. Насколько помню, я был вежлив. И даже предложил обсудить закон конструктивно. — Ты был саркастичен, — поправил Маттео. — А это в десять раз хуже. Он не знает, как на тебя реагировать, потому что ты не злишься, когда он тебя оскорбляет. Это выбивает его из колеи. Том задумался. В этом была доля истины. Он действительно не злился. И это было странно — потому что он привык, что его слово — закон, а любое неповиновение вызывает раздражение. Но сегодня он поймал себя на том, что наслаждается каждой минутой спора. Когда Поттер выкрикнул: «Это убийство времени! Я мог бы за это время спасти людей!», Том пообещал себе увековечить этот момент в своей памяти, чтобы потом пересматривать его через Омут памяти. В Поттере была та страсть, которой так не хватало в этих мраморных залах, наскучивших ему до омерзения. — Он интересный, — сказал Том вслух, скорее размышляя, чем обращаясь к сыну. — Я не ожидал, что знаменитый герой окажется таким… импульсивным. Маттео чуть прищурился, но в его голосе не было прежней открытой насмешки — только скрытая настороженность. — Он не всегда такой, — сказал Маттео. — Обычно он сдержаннее. Но ты его задел. Не специально, но задел. Он терпеть не может, когда кто-то смотрит на него свысока. — Я не смотрел свысока, — возразил Том. — Я просто указал ему на его же ошибки. Он не читал закон, но при этом критиковал его. Это непрофессионально. — Он это знает, — вздохнул Маттео. — И именно поэтому он злится. На себя. И на тебя за то, что ты оказался прав. Он привык быть правым всегда. Ты — первый, кто переспорил его за долгое время. Том усмехнулся, и в этой усмешке не было превосходства — только искреннее любопытство. — Значит, я ему запомнился. Маттео промолчал, но в его глазах мелькнула тень. Том заметил это, но не придал значения — у сына были свои тайны, и он не видел смысла в том, чтобы их раскрывать. — Он мне нужен, — сказал Том, возвращаясь к делу. — Не как герой, а как профессионал. Если я хочу реформировать отдел мракоборцев, мне нужен кто-то, кто знает их работу изнутри и не боится говорить правду. Поттер — идеальный кандидат. — Ты хочешь втянуть его в свои реформы? — спросил Маттео с явным сомнением. — Я хочу, чтобы он прочитал этот закон, — ответил Том. — И подготовил аргументированную критику. Если он сможет доказать, что я ошибаюсь, я изменю закон. Это честно. И эффективно. Маттео хмыкнул, но в его голосе послышалась лёгкая насмешка: — Или ты просто хочешь увидеть его снова. Том посмотрел на сына с лёгким раздражением. — Я хочу, чтобы он работал. Это моя обязанность — заставлять людей работать эффективно. И если для этого нужно пригласить его на чай… значит, я приглашу его на чай. С папкой документов. Маттео пожал плечами, но его взгляд стал чуть настороженнее. — Ты не думаешь, что он может отказать? — Он согласится, — спокойно сказал Том. — У него нет выбора. Я — министр. А он — мракоборец. В конце концов, ему нужна моя подпись на его годовом отчёте. Маттео усмехнулся, и в его усмешке снова появилась та знакомая легкость: — Ты слишком самоуверен, отец. — Это не самоуверенность, — ответил Том. — Это опыт. И знание человеческой природы. Он повернулся к выходу, чувствуя спиной взгляд сына. Маттео явно хотел сказать что-то ещё, но промолчал. Том не стал его подталкивать — у них всегда были сложные отношения, и он знал, что сын не всегда делится с ним своими мыслями. Том вышел в коридор и остановился у окна. Внизу, на улице, мелькнула тень — высокая, взлохмаченная, стремительно исчезающая в ночи. Поттер уходил. Том смотрел, как тот исчезает в темноте, и чувствовал странное, почти забытое чувство предвкушения. Ты думаешь, что сбежал, Гарри? — подумал он. — Нет. Ты только что ввязался в игру, которую не сможешь выиграть. Или, возможно, сможешь. Это будет интересно проверить. Он усмехнулся своим мыслям. На мгновение ему показалось, что он слышит голос Поттера, который говорит: «Вы невыносимы, министр». И Том улыбнулся шире. Взаимно, Поттер, — прошептал он про себя. — Взаимно. Том развернулся и направился обратно в зал, где его ждала ещё дюжина скучных разговоров с нужными людьми. Но внутри, под слоем привычной невозмутимости, пульсировала одна мысль: встреча с Гарри Поттером была самым интересным событием за последние несколько лет. И Том не собирался позволять этому исчезнуть просто так. Когда он снова вошёл в зал, Маттео стоял у колонны и смотрел на него с выражением, которое Том не смог расшифровать. В глазах сына мелькнула тревога — и что-то ещё, почти ревность. Том отогнал эту мысль. Наверняка показалось.

***

Гарри Поттер твёрдо решил, что больше никогда в жизни не пойдёт на подобные мероприятия. Ну, по крайней мере, на те, где присутствует его начальство. Или его потенциальное начальство. Или кто-то, кто может уволить его с работы, просто щёлкнув пальцами и едва заметно приподняв левую бровь. Потому что нормальные люди после светских раутов возвращаются домой с пачкой визиток богатых знакомых, с лёгким чувством выполненного долга и, может быть, с парой сомнительных обещаний о совместных проектах. Он же — Гарри Поттер, чёртов избранный, сражавшийся с Гриндевальдом и выживший вопреки всем статистикам, — вернулся домой после того, как публично послал министра магии куда подальше, назвав его законопроект бюрократической херней, и при этом умудрился не быть уволенным на месте, а наоборот, вызвать у этого непроницаемого мудака ухмылку, которая теперь будет сниться Гарри в кошмарах. — Ну? — спросил Рон, даже не поднимая головы от кружки с огневиски, когда Гарри плюхнулся на соседний стул в их любимом пабе «Нора», который, вопреки названию, не имел никакого отношения к семейству Уизли, но был единственным местом в Лондоне, где Гарри мог выпить, не опасаясь, что его будут фотографировать для «Ведьмополитена». — Что «ну»? — переспросил Гарри, жестом заказывая себе порцию чистейшего виски, потому что шампанское, которое он пил на вечере, явно не справлялось с масштабом катастрофы. — Как прошло свидание? — Рон наконец поднял глаза, и в них уже плясали те самые чёртики, которые говорили о его жажде сплетен. — Отлично, — отрезал Гарри, хватая стакан и залпом осушая его почти наполовину. — По твоему лицу не скажешь, — хмыкнул Рон, откидываясь на спинку стула с видом человека, готовящегося к представлению. — Потому что я поругался с министром, — сказал Гарри, чувствуя, как алкоголь начинает разливаться по телу, смягчая острые углы его нервного напряжения. Повисла та самая пауза, которую Гарри уже успел возненавидеть за этот вечер. Такая, когда собеседник переваривает услышанное, а мозг Гарри уже начинает экстренно искать пути отступления. Рон медленно, очень медленно поставил кружку на стол, и в этом движении было столько театральности, что Гарри захотелось немедленно его задушить. — Ты... — начал Рон, и голос его дрогнул от сдерживаемого смеха. — Да, — кивнул Гарри, предвидя следующий вопрос. — В первую же встречу? — Ага. — Ты вообще можешь не ссориться с людьми? — Рон уже откровенно ухмылялся, явно наслаждаясь каждой секундой этого разговора. — Могу, но только когда они молчат.— огрызнулся Гарри, и Рон расхохотался так громко, что бармен, стоявший у стойки, недовольно покосился на них и покачал головой, но не стал вмешиваться — они были постоянными клиентами, и их вечерние пьяные истерики давно вошли в местный фольклор. Гарри открыл рот, чтобы начать рассказывать всё с самого начала — про Маттео, про ту самую ужасную минуту, когда он понял, что министр стоит у него за спиной, — но не успел сказать и слова, потому что дверь паба распахнулась с такой силой, что стекло в витрине жалобно звякнуло, и в зал влетела Гермиона. Она была слегка запыхавшаяся, с неизменной стопкой пергаментов под мышкой и выражением лица, которое ясно давало понять: она уже всё знает, она уже всё переварила, и она готова читать нотации, которые, по её мнению, Гарри заслуживает сполна. — Ну, — сказала она, садясь за их стол без приглашения и жестом приказывая бармену принести ей чай с ромашкой, — и какого хрена, Гарри? Рон посмотрел на неё с искренним недоумением. — Ты откуда узнала, что мы тут? — спросил он, приподнимая бровь. Гермиона закатила глаза так выразительно, что Гарри почти физически ощутил этот жест где-то в районе своего самолюбия. — Рон, у нас есть магическая сеть связи, а у меня есть доступ к дюжине информационных каналов, — сказала она с тем самым тоном, которым обычно объясняют прописные истины тупым первокурсникам. — Кроме того, я работаю в Министерстве, а не в пещере с троллями. Весть о том, что один из самых известных мракоборцев в открытую назвал закон министра магии хернёй, а теперь сидит в пабе, разлетелась быстрее, чем совиная почта по пятницам. Гарри тяжело вздохнул и уткнулся лбом в столешницу. — Великолепно, — провыл он куда-то в дерево. — Значит, это уже знает всё Министерство. — Не всё, — поправила Гермиона. — Пока не всё. Но к завтрашнему утру — точно. — Мерлиновы яйца, — сказал Гарри в столешницу. Рон уже открыл рот, чтобы выдать очередную остроту, но Гермиона предупреждающе подняла палец, и он послушно захлопнул его, потому что перечить ей в таком состоянии было себе дороже. — Так, — сказала Гермиона, скрещивая руки на груди. — Гарри, подними голову, не будь драматичной дурой. Рассказывай всё с самого начала. Без утайки. Гарри поднял голову, сделал ещё один глоток виски и начал рассказывать. Всё. Каждую деталь. Каждую интонацию министра. Каждую паузу, в которой он чувствовал себя последним идиотом. Несколько раз. С комментариями. С изображением лица министра, который смотрел на него так, будто перед ним была какая-то надоедливая муха, а не действующий мракоборец с боевым опытом. С пародией на его интонацию, которую Гарри пытался воспроизвести, но в итоге у него выходила какая-то смесь из голосов их бывшего профессора по зельеварению и обозлённой пикси. — "...Мистер Поттер, возможно, вам стоит сначала прочитать закон, прежде чем выносить ему столь категоричные суждения..." — Гарри изобразил министра, выпрямившись и сложив руки на груди с максимально возможным высокомерием. — Вот именно так он и говорил! Спокойно. Медленно. Будто объяснял тупому инферналу, как пользоваться столовой ложкой! Рон уже буквально рыдал от смеха, утирая слёзы рукавом. — Гарри, — выдавил он между всхлипами, — ты осознаёшь, что ты назвал закон министра «бюрократической хернёй» прямо ему в лицо ? На благотворительном вечере, где была вся магическая элита? — Да, — ответил Гарри, с гордостью поднимая стакан. — И прямо перед журналистами? — продолжил Рон, уже не скрывая своего злорадства. Гарри задумался на пару секунд, перебирая в голове лица людей, которые окружали его в тот момент. И чем дольше он вспоминал, тем бледнее становилось его лицо. — ...Там были журналисты? — переспросил он с замиранием сердца. — Конечно были! — рявкнул Рон, хлопнув ладонью по столу. — Это же благотворительный вечер! Весь «Ежедневный пророк» был там! И ты устроил им шоу, которое они не забудут до конца своих дней! — Бля, — только и выдохнул Гарри, утыкаясь лбом в столешницу и чувствуя, как всё его внутреннее спокойствие испаряется в одночасье. Гермиона медленно отпила свой чай — настолько медленно, что даже Рон перестал смеяться и насторожился. Это был тот самый опасный знак: она была в ярости, и в такие моменты лучше было не дышать и притворяться камнем, чтобы не спровоцировать взрыв. — Гарри, — начала она тем самым тоном, которым обычно читают лекции о важности правильного заполнения формуляров. — Нет, — сказал Гарри, не поднимая головы. — Я ещё ничего не сказала. — Но скажешь, — вздохнул он. — Ты всегда скажешь что-то, что я не хочу слышать, а потом окажется, что ты была права, и это будет ещё хуже. — Скажу, — согласилась Гермиона, ставя чашку на стол с таким расчётливым стуком, что Гарри вздрогнул. — И знаешь что? Ты меня выслушаешь. — Не надо, — простонал Гарри, но уже понял, что спорить бесполезно. — Надо, — отрезала она. — Итак, слушай меня очень внимательно, потому что я не собираюсь повторять это дважды. Ты больше никогда не будешь спорить с министром. Ни при каких обстоятельствах. Ты будешь молчать. Ты будешь улыбаться. Ты будешь делать вид, что он самый умный человек на планете, даже если он скажет, что земля плоская. — Любимая, мы же волшебники, — тихо возразил Рон, — земля может стать плоской, если наложить на неё соответствующее заклинание. — Это не важно! — рявкнула Гермиона так громко, что несколько посетителей обернулись. — Я пытаюсь спасти его карьеру, а ты вставляешь свои дурацкие шутки! Гарри поднял голову и посмотрел на неё с надеждой, которая почти сразу угасла. — Ты думаешь, меня уволят? — Я думаю, — сказала Гермиона, скрещивая руки на груди, — что если ты ещё раз откроешь рот в присутствии этого человека с чем-то, кроме «вы совершенно правы, министр», то увольнение покажется тебе божьей милостью. — А я думаю, что никого не уволят, — вставил Рон с таинственным видом, явно собираясь огласить свою гениальную теорию. — И почему же ты так уверен? — спросил Гарри, насторожившись. — Потому что, — Рон наклонился ближе к столу, понижая голос до таинственного шёпота, — министру понравилось. — Что?! — выдохнули они с Гермионой в один голос. — Ты же сказал, что он ухмыльнулся, — продолжил Рон с видом всезнающего эксперта. — Мой отец двадцать лет работал в Министерстве, и он рассказывал мне, что этот человек никогда не улыбается, когда его оскорбляют. Он просто уничтожает людей. А ты ушёл домой живым и вполне здоровым. Это должно что-то значить. Гарри задумался. Слова Рона прозвучали логично, но от этого становилось только хуже, потому что если министру действительно понравилось, то это означало, что Гарри влип в ещё более запутанную историю, чем он предполагал. Гермиона хотела возразить, но замолчала, переваривая информацию. — Это не значит, что он тебя не уволит, — сказала она наконец, но голос её прозвучал неуверенно. — Это может значить, что он, возможно, оставит тебя в живых для собственного развлечения. — Обнадёживает, — пробормотал Гарри и допил остатки виски.

***

Утро следующего дня встретило Гарри тем, что он проснулся раньше будильника, перерыл весь свой шкаф в поисках чего-то более менее презентабельного, чем джинсы и футболка, и в итоге пришёл в отдел мракоборцев с таким видом, будто готовился к бою с тёмным лордом. Первое, что он увидел, войдя в общий коридор, была его собственная голова на доске объявлений с надписью «розыскивается за оскорбление министра». Он даже не удивился — друзья Уизлей в этом отделе были мастерами розыгрышей, и, судя по всему, весть о его вчерашнем подвиге разнеслась быстрее, чем совиная почта. — Поттер! — окликнул его начальник отдела, появляясь из-за угла с такой внезапностью, что Гарри едва не схватился за палочку. — Ты опоздал на пятнадцать минут! — Я всего лишь хотел найти достойный костюм, — ответил Гарри, поправляя ворот рубашки. — Костюм тебя не спасёт, если ты не можешь держать свой язык за зубами — вздохнул начальник. — Тебя вызывает министр. Гарри почувствовал, как его уверенность испаряется так же быстро, как деньги на счету Уизли. — Куда? — В свой кабинет. — Я... — Сейчас. — Но... — Прямо сейчас. — За что? Начальник пожал плечами с выражением лица человека, давно привыкшего к хаосу, который приносит с собой его подчинённый. — Может, за вчерашнее, — сказал он с абсолютной невозмутимостью. — Он там один? — В смысле? — Там нет палача? У меня есть хоть какой-то шанс выжить? — Поттер, это не казнь, — начальник понизил голос до почти отеческого, и в его глазах плясали искорки усталого веселья. — Это просто разговор. — Разговор с человеком, который одним словом может сделать мою жизнь невыносимой, — мрачно сказал Гарри, идя по коридору, как на эшафот. Весь путь от отдела до кабинета министра Гарри сопровождали шепотки и взгляды, которые могли бы сделать честь любой светской сплетнице. Две женщины из отдела магических происшествий перешёптывались за спиной так громко, что Гарри слышал каждое слово, хотя он даже не пытался подслушивать. — Это он? — прошептала одна. — Ага, — отозвалась вторая. — Тот самый, который назвал закон министра хернёй. При всех. — Смелый, — заметила первая, в голосе её слышалось уважение. — Или идиот, — поправила вторая. — Скорее второе. — Согласна. Но знаешь, это даже забавно: обычно никто не смеет перечить Тому Риддлу, а этот Поттер пришёл, высказался и ушёл. И его даже не уволили. Может, он знает что-то такое, чего не знаем мы? — Считаю, что он просто самый везучий идиот в мире, — констатировала первая. — Хотя, как знать, может, он просто хочет внимания? Гарри остановился, медленно повернулся и посмотрел на них с выражением лица, которое ясно давало понять: «Я слышу вас, суки». Сотрудницы покраснели и быстро отвернулись, делая вид, что у них есть какие-то срочные дела. — Великолепно, — пробормотал Гарри, продолжая путь. — Просто великолепно. Он тяжело вздохнул и ускорил шаг, чувствуя, как сплетни начинают плестись вокруг него, словно паутина в старом замке. Он вспомнил, как в детстве мечтал, чтобы его заметили, чтобы о нём говорили, чтобы он был не просто мальчиком под лестницей. Теперь же он готов был отдать всё, чтобы стать невидимкой. Ну, или хотя бы чтобы его перестали сравнивать с персонажами дешёвых романов. К сожалению, зачастую наши желания исполняются не так, как мы планировали, и теперь о Гарри Поттере было известно всему Министерству. Хотя, если честно, он уже давно привык быть объектом всеобщего интереса. Ещё в Хогвартсе на старших курсах его постоянно пытались отравить лёгкими любовными зельями — некоторые особо настойчивые поклонницы и поклонники считали, что это отличный способ завоевать сердце Избранного. Гарри тогда выработал рефлекс: если напиток пахнет странно или имеет нехарактерный для сливочного пива цвет — не пить. Периодически этот рефлекс спасал ему жизнь, а иногда — просто спасал от неловких ситуаций, которые могли закончиться свадьбой с кем-то, чьё имя он даже не запомнил. Потом была победа над Гриндевальдом. И вот тогда внимание стало совсем другим. Журналисты преследовали его везде, даже в туалете, что, было практически невозможно, но они, как выяснилось, умудрялись. Тёмные маги, оставшиеся верными Гриндевальду, пытались убить его в среднем раз в две недели. Гарри привык проверять каждую посылку, каждое письмо, каждый подозрительный свёрток, который ему приносили. Иногда внутри оказывались ядовитые зелья. Иногда — проклятые артефакты. Иногда — довольно безобидные вещи, вроде трусиков с надписью «Спаси меня, Избранный», и тогда Гарри просто сжигал их, не глядя. Так что сплетни в коридорах Министерства его не пугали. Он давно научился не обращать внимания на шепотки за спиной. Но, блядь, это не значило, что они его не бесили. Когда он подошёл к кабинету министра, у дверей его уже ждал тот самый бледный секретарь, который на вечере выглядел так, будто всю его жизненную энергию высосали через трубочку. Сегодня он выглядел чуть лучше — возможно, потому что ему не приходилось слушать, как его начальник обменивается остротами с дерзким мракоборцем. — Мистер Поттер, — произнёс секретарь, открывая дверь. — Министр Риддл ожидает вас. Гарри глубоко вздохнул, готовясь войти в логово дракона. — Если через полчаса я не выйду, — сказал он, поворачиваясь к секретарю с максимально серьёзным лицом, — передайте моей сове, что она была хорошей девочкой. Секретарь впервые за всё время их общения не выдержал — уголки его губ дрогнули, а в глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на улыбку. Он кашлянул, чтобы скрыть эмоции, и сказал почти по-человечески: — Мистер Поттер, будьте осторожны. Он гораздо опаснее, когда улыбается. Гарри почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику. — Очень обнадёживающее начало, — пробормотал он, поправляя галстук. И шагнул в кабинет. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, и Гарри остался один на один с человеком, который держал в своих руках всю магическую Британию, включая, как он уже успел понять, судьбу самого Гарри Поттера. Министр сидел за столом, как всегда безупречный, с лёгкой полуулыбкой на губах, которая, как подозревал Гарри, была притворной и обозначала только одно: его жизнь в этом кабинете может измениться навсегда, и он не знал, в какую именно сторону. Но почему-то, несмотря на весь этот страх и неопределённость, в глубине души Гарри ощущал что-то странное, похожее на предвкушение. Потому что с этим человеком, драккл его дери, никогда не было скучно. И, по крайней мере, сейчас он смотрел на него как на достойного соперника. — Рад вас видеть, мистер Поттер, — сказал Том, и его голос звучал ровно, как всегда. — Я бы сказал то же самое, — ответил Гарри, садясь на стул без приглашения, — но это было бы ложью, а я, как вы знаете, предпочитаю говорить правду, даже если она звучит как полная хуйня.