Коты сводят одинокие души

Максим ненавидел, когда нарушали его границы. Нет, немного не так. Он не то чтобы прям ненавидел, он просто не понимал, зачем кому-то их нарушать. Ведь это же базовое уважение к другим окружающим тебя людям, верно же? У него была квартира, в квартире были стены, бетонные стены и закрытые двери из тяжелого металла довольно ясно давали понять «сюда нельзя». Всё же просто! Он не лез к другим — другие не лезли к нему. Идеальная система работала годами безотказно. А потом появился кот. // Это случилось во вторник. Максим вернулся с работы поздно, уставший и злой — проект горел, дедлайн поджимал, начальник орал, — и мечтал только о душе и тишине. Плечи ныли от напряжения и сумка натирала плечо под рубашкой, в висках стучали будто кувалдой, а в груди поселилось знакомое чувство пустоты — той самой, которая приходит после десяти часов за компом в душном офисе. Он скинул кроссовки у порога, стянул с себя пропотевшую рубашку и бросил её в корзину для стирки, не глядя. Мышцы спины отозвались тупой болью, когда он потянулся к балконной двери. Открыл, впуская вечерний воздух. Когда вернулся с кухни, на балконе сидел кот. Немного пухлый, или это пушистая шерсть его так полнила — Макс не понял  рыжий и судя по всему очень наглый. С круглыми жёлтыми глазами, которые смотрели на Максима с выражением «ну наконец-то, я тебя уже заждался». Шерсть у него была густая, с тёмными полосками на лапах, и он вылизывал её с таким видом, будто находился здесь по праву рождения. — Ты кто? — недоуменно спросил Максим прибывая в легком ступоре. Кот не ответил, ну еще бы он ему ответил, тогда бы Максим решил, что он окончательно сошел с ума и разговаривает с животными.  Хотя погодите. Он уже! Вместо этого он потянулся, выгнул спину, зевнул и улёгся на балконном стуле, как будто он тут жил всегда. Максим замер в дверях, чувствуя, как в груди борются два чувства: раздражение и что-то ещё, чему он пока не мог подобрать названия. Раздражение было понятным — кто-то нарушил его пространство. А вот второе... Оно было похоже на любопытство. На странное, забытое ощущение, когда ты ребёнком находишь во дворе бездомного щенка и понимаешь, что не можешь просто пройти мимо. Он посмотрел на ошейник. Значит, чей-то. Значит, надо вернуть, но был час ночи, и Максим не собирался обходить соседей с рыжим зверем под мышкой. Поэтому он сделал единственное, что пришло в голову: оставил балконную дверь открытой и лёг спать. Засыпал он под тихое мурчание, доносившееся с балкона, и впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким в пустой квартире. На следующее утро кота не было. Максим выдохнул и забыл. А в четверг кот вернулся. На этот раз он сидел не на балконе, а прямо на кухонном подоконнике. Видимо, запомнил путь. Максим застыл в дверях с чашкой чая в руке и смотрел, как рыжий наглец вылизывает лапу, абсолютно не смущаясь. Чай был горячим, пар поднимался к лицу, а Максим стоял босиком на холодном полу и чувствовал, как внутри что-то медленно, нехотя оттаивает. — Ты что издеваешься? — сказал он. Кот поднял голову, зыркнул желтенькими глазками и посмотрел на него с выражением «я вообще-то занят, не мешай». Максим поставил чашку на стол и скрестил руки на груди. Он чувствовал, как внутри борется раздражение и что-то ещё — что-то, чему он не мог подобрать названия. Кот был чужим, этот кот был наглым и вообще-то он нарушал его границы, но при этом он был тёплым, живым и смотрел так, будто Максим был ему интересен. А Максим не помнил, когда в последний раз кто-то смотрел на него с таким выражением. Может, никогда. Он сел на корточки и протянул руку. Кот понюхал его пальцы, фыркнул и уткнулся лбом в ладонь. Шерсть оказалась мягкой, как старая фланелевая рубашка, и тёплой. Максим почувствовал, как под ладонью бьётся маленькое сердце — быстро-быстро, как мотор. И его собственное сердце вдруг сбилось с ритма. — Ладно, — сказал он вслух. — Сиди пока. Кот, казалось, кивнул. // В пятницу Максим купил корм. Он сам не понял, как это вышло. Просто зашёл в супермаркет за хлебом и молоком, а вышел с пакетиком влажного корма для кошек.  «На всякий случай», — сказал он себе, стоя в очереди на кассу и чувствуя, как уши начинают теплеть. — «Вдруг опять придёт».  Кассирша была пожилой женщиной в синем фартуке — посмотрела на него с какой-то понимающей улыбкой, и Максиму захотелось провалиться сквозь землю. Кот пришёл в тот же вечер, как будто знал, что его ждут вместе с лакомством. Максим выложил корм в старую миску — пришлось пожертвовать одной из тех, что достались ему ещё от прежних жильцов и поставил на балкон. Кот поел, облизнулся и улёгся на стуле, свесив хвост. Максим сидел рядом на корточках и смотрел, как рыжая шерсть поднимается и опускается в такт дыханию. В доме было странно тепло. Он вспомнил, как в детстве просил у матери котёнка. Она сказала: «Ещё одна обуза в доме? Нет уж, сам себя прокорми сначала». Ему было восемь, и с тех пор он не просил животных. — Тебе нужно имя, — сказал он. Кот приоткрыл один глаз. — Но я тебя не называю, потому что ты не мой. Ты понял? Кот закрыл глаз и засопел. Его хвост свесился со стула и слегка покачивался, как маятник. Максим смотрел на этот хвост и чувствовал, как в груди что-то тихо, осторожно распускается. В субботу Максим сдался и начал искать хозяина. Он сфотографировал кота на телефон — получилось размыто, потому что тот крутился, — и пошёл по соседям. После нескольких неудачных попыток он нажал на кнопку звонка четвёртой квартиры. Где-то внутри раздалась мелодия — кажется, из какой-то старой игры, — и через несколько секунд дверь открылась. На пороге стоял парень. У него были светлые растрепанные волосы, будто только ото сна и его бессовестно разбудили, из челки выбилось несколько прядей и прилипло к влажному лбу — видимо, только что умывался. Футболка с каким-то странным принтом — то ли аниме, то ли рок-группа, Максим не разобрал. Он был босиком, и пальцы его ног поджимались от холода — в подъезде гулял сквозняк. В руке он держал кружку с надписью «Я не ленивый, я в энергосберегающем режиме». Максима прошиб спазм от кринжевого миллениализма. От него пахло кофе и чем-то сладким — кажется, ванилью. Запах был тёплым, уютным, и Максим поймал себя на том, что вдыхает его глубже, чем нужно. — О, — сказал парень, глядя на кота. — Чеснок. Ты где был? — Чеснок? — переспросил Максим. — ты назвал кота чесноком? — Ну да, — парень поставил кружку куда-то вглубь квартиры и потянулся к коту. — Это мой. Он у вас? — Он у меня на балконе живёт четвёртый день, — сказал Максим и сам удивился тому, как это прозвучало. Как будто он обвинял парня в чём-то, как будто кот был не котом, а чем-то большим. Парень поднял брови: — Четвёртый день? И вы только сейчас пришли? — Я думал, он сам уйдёт. — Это Чеснок-то? — парень фыркнул. — Он не отстанет, если ему где-то понравилось. Он взял кота на руки, и тот тут же заурчал, как маленький трактор, тыкаясь мордой в его плечо. Парень улыбнулся — широко, открыто, — и у Максима внутри что-то дрогнуло. Он не понял, что именно, и решил не разбираться. Но тело отреагировало раньше головы: сердце забилось чаще, ладони стали влажными, а в горле пересохло. Он сглотнул и отвёл взгляд. — Спасибо, что присмотрели за ним, — сказал парень. — Я Илья, кстати. Я тут живу, в четвёртой. — Максим. — Максим, — повторил Илья, как будто пробовал имя на вкус. — Слушай, Максим. Я тебе должен. Чеснок — он наглый, я знаю. Если он опять придёт, ты его гони. Или не гони. В общем, решай сам. — Он всё равно придёт, — сказал Максим. — Это да, — Илья засмеялся. — Он такой. Они постояли ещё пару секунд. Чеснок урчал. Где-то в квартире Ильи играла музыка — тихо, на фоне. Пахло кофе и ванилью. Максим вдруг понял, что не хочет уходить. Это было очень странно. Он никогда не хотел оставаться у чужих людей. Он вообще не любил чужих людей, но сейчас…, глядя на Илью, который почёсывал Чеснока за ухом и улыбался уголком рта, он почувствовал что-то похожее на... голод. Не физический — другой. Как будто ему не хватало чего-то, о чём он даже не подозревал. — Ладно, — сказал он. — Я пойду. — Заходи, если что, — бросил Илья. — В смысле, если Чеснок опять. Или просто так. Максим кивнул и пошёл к себе. В груди что-то гудело — тихо, как кот на чужих руках. Он зашёл в квартиру, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, ладони всё ещё были влажными, сердце всё ещё колотилось.  «Что за хрень?» — подумал он и потёр лицо руками. Но ответа не было. Был только образ Ильи, стоящего босиком на пороге, с кружкой в руке и котом на плече. // Чеснок пришёл через день. Максим не удивился. Он уже ждал. На этот раз кот притащил с собой что-то в зубах — кажется, игрушечную мышь. Максим не знал, гордиться тем что он принес «добычу» к нему домой, или ему все же нужно ужаснуться. Он открыл балкон, кот прошёл на кухню, как к себе домой, и уселся у миски. Максим насыпал корм, сел на пол рядом, скрестив ноги. Смотрел, как кот ест, и думал. Он думал о том, что в его жизни было мало существ, которые приходили бы просто так. Мать приходила с претензиями. Коллеги — с дедлайнами. Даже Даня, лучший друг, приходил с вопросами «ты как?», на которые Максим не умел отвечать. А кот просто приходил. Ел, спал, урчал. Ничего не требовал. И от этого было странно легко — как будто с плеч сняли что-то, о чём он даже не подозревал. Как будто он всё это время ходил с камнем за пазухой, а теперь камень исчез. А ещё он думал об Илье. Это было неожиданно и неприятно — как заноза, которую не можешь вытащить. Максим не думал о людях просто так. Но Илья почему-то застрял в голове: его ужасно стремная кружка, его «я тебе должен», его смех, его пушистые волосы, которые выбивались из челки. Максим поймал себя на том, что хочет увидеть его снова. Не кота — Илью. Это было странно. Это было неправильно. Это было... — Да блин, — сказал он вслух. Кот поднял голову, дожёвывая корм. Максим попытался разложить это чувство по полочкам. Ну, симпатичный парень. Ну, смешной. Ну, кот у него классный. Но это же не значит ничего. Это просто сосед. Просто сосед с уродской кружкой и ванильным запахом, от которого у Максима почему-то учащается пульс. Ничего особенного. Абсолютно. Он верил себе с трудом. Вечером он постучал в четвёртую дверь. Илья открыл почти сразу — как будто ждал. На этот раз он был в другой футболке, с логотипом какой-то игры, и волосы были уже уложены аккуратнее. Они падали на лицо светлыми волнами, и Максим залип на секунду дольше, чем нужно. Илья это заметил и улыбнулся уголком рта. — Чеснок опять? — спросил он. — Нет. То есть да, он у меня, но я не за этим. — А за чем? — Илья удивленно выгнул бровь. Максим открыл рот и закрыл. Он не знал, за чем, он…просто пришёл, просто захотел увидеть, просто что-то внутри требовало проверить — здесь ли ещё этот странный парень. В горле пересохло, ладони снова стали влажными. Он чувствовал себя идиотом — стоял в дверях чужой квартиры и не мог объяснить, зачем пришёл. — Ты говорил «заходи просто так», — выдавил он наконец. — Да, говорил, — согласился Илья. — Ну, заходи. В квартире Ильи был бардак. Не грязный, а скорее жилой. На столе стоял ноутбук с открытым стримом, рядом валялись наушники, пустая кружка и упаковка печенья. На подоконнике сидел Чеснок — видимо, вернулся, пока Максим шёл. Илья прошёл на кухню, включил чайник и обернулся через плечо: — Ты кофе будешь? Или чай? — Чай. — С сахаром? — Без. — Скучный ты. — Я не скучный. Я... — Максим осёкся. Он хотел сказать «я просто не люблю сахар», но понял, что это прозвучит глупо. Илья уже смеялся — тихо, необидно. Они сели на кухне. Чай был горячим, кружка — с надписью «Я не сплю, я просто заряжаюсь». Максим вертел её в руках и чувствовал, как тепло от керамики проникает в ладони, поднимается выше, к запястьям, к локтям, растворяется где-то в плечах. Илья сидел напротив и рассказывал про Чеснока: как подобрал его котёнком, как тот сбегал три раза, как научился открывать балконную дверь лапой. Максим слушал и смотрел на его руки — они двигались, когда Илья говорил, рисовали в воздухе какие-то фигуры, и это было завораживающе. — Он у тебя гений, — сказал Максим. — Он у меня бандит, — поправил Илья. — Но да, гений. Максим хмыкнул. Сделал глоток чая. Чай был вкусный — с чем-то травяным. В квартире пахло ванилью и печеньем. Чеснок спрыгнул с подоконника и улёгся у ног Максима, прижавшись тёплым боком к его щиколотке. Максим замер и кот заурчал. Вибрация от мурчания передалась через ногу, поднялась выше, и Максим почувствовал, как внутри что-то отпускает. — Ты ему нравишься, — сказал Илья. — Я ему миску купил. И корм. — Не в этом дело. Чеснок к кому попало не ложится. Ты особенный. Максим поднял глаза. Илья смотрел на него — не так, как смотрят на случайного соседа. Как-то иначе… теплее даже. Максим почувствовал, как сердце пропускает удар, и тут же одёрнул себя.  «Не выдумывай. Он просто дружелюбный. Он со всеми такой». Но почему-то легче не становилось. // Они стали видеться чаще. Сначала — раз в неделю, потом — два раза, потом Илья зашёл просто так, без повода, с пачкой печенья и вопросом «как дела?». Максим не знал, как отвечать на такие вопросы, но с Ильёй было проще, он вообще не давил, он просто сидел на кухне, пил чай и болтал о всякой ерунде: о стримах, о подписчиках, о том, как Чеснок стащил у него носок и спрятал под диван. Максим слушал, иногда хмыкал, иногда вставлял редкие фразы. Он не умел говорить долго, но с Ильёй молчание не было неловким. Как будто им не нужно было заполнять паузы словами. Максим начал замечать за собой странности. Он ловил себя на том, что ждёт этих визитов. Что специально покупает вторую пачку печенья. Что оставляет балкон открытым на ночь, даже когда холодно. Что прислушивается к шагам в подъезде. Это было глупо. Это было по-детски, но он ничего не мог с собой поделать. Однажды Илья пришёл поздно. Без кота или печенья, просто встал на пороге, и Максим сразу понял: что-то случилось. Глаза у Ильи были красными, но он не плакал — просто уставший, вымотанный, как будто из него выкачали весь воздух. Плечи опущены, пальцы теребят край рукава. Он стоял в дверях и выглядел так, будто его сейчас ветром сдует. — Привет, — сказал он. — Можно я у тебя посижу? — Заходи, — сказал Максим. Они сидели на кухне. Илья молчал, обхватив кружку с чаем обеими руками. Пальцы у него дрожали — мелко, едва заметно, — и Максим смотрел на эти пальцы с какой-то щемящей беспомощностью. Ему хотелось накрыть их своей ладонью — просто чтобы согреть. Но он не знал, можно ли. Он вообще не знал, что можно, а что нельзя, когда дело касалось людей. — Мне отец звонил, — сказал Илья наконец. — Они с мамой разводятся. Он сказал, что это из-за меня. Что я выбрал «несерьёзную профессию» и разочаровал его. Голос у него был глухим, как будто он говорил сквозь подушку. Он не плакал, но слова выходили рваными, сбитыми, и Максим слышал, как они царапают горло. — Это неправда, — сказал Максим. — Я знаю. Но всё равно больно. Максим замолчал, он не умел утешать. Он сам рос без поддержки — мать никогда не говорила, что гордится им, и он привык, что опираться можно только на себя, но сейчас перед ним сидел Илья — живой, тёплый, ранимый, — и Максиму хотелось сделать что-то. Ну хоть что-то! Он протянул руку и неуверенно, осторожно накрыл ладонь Ильи своей. Илья поднял глаза, посмотрел на их руки, а потом на Максима. Взгляд был мокрым, но в нём мелькнуло что-то ещё — удивление, может быть, или благодарность. — Ты тёплый, — сказал он. — Ты тоже. Они сидели так какое-то время. Кот пришёл и улёгся у их ног, соединив их всех троих в один тёплый узел. За окном шумел ветер и качались голые ветки деревьев. В квартире пахло чаем и ванилью. И Максим вдруг понял, что его границы больше не имеют значения. Что он хочет, чтобы этот парень с рыжим котом приходил к нему. Всегда-всегда. — Знаешь, — сказал он, и голос прозвучал тише, чем обычно, — я рад, что Чеснок залез на мой балкон. Илья повернул руку ладонью вверх и переплёл их пальцы. Его ладонь была прохладной, но пальцы — тёплыми, и это сочетание отозвалось где-то в груди Максима глухим, глубоким эхом. — Я тоже, — сказал он. — очень рад. // Осень переходила в зиму незаметно. Деревья за окном окончательно облысели, и теперь ветер гулял между голых веток с каким-то сиротливым свистом. Максим купил обогреватель, Чеснок облюбовал место прямо перед ним и лежал там часами, раскинувшись на спине и подставив рыжий живот тёплому воздуху. Выглядел он при этом так, будто лично оплатил счета за электричество. Ну и наглость. Илья заходил теперь почти каждый день. Иногда — с продуктами («я тут мимо магазина шёл, взял на всякий»), иногда — с каким-нибудь дурацким поводом («Чеснок про тебя спрашивал»), иногда — без повода вовсе. Максим перестал удивляться. Он привык к звуку шагов в подъезде, к стуку в дверь, к тому, как Илья разувается в прихожей и проходит на кухню, как к себе домой. Он привык к запаху ванили, который теперь поселился в его квартире навсегда. Он привык к тому, что по вечерам они сидят вдвоём и смотрят какую-нибудь ерунду на ноутбуке, и Илья комментирует каждую сцену, а Максим делает вид, что его это раздражает. И он привык к тому, что внутри него что-то растёт. Что-то большое, тёплое, чему он боялся дать имя. Однажды вечером они сидели на диване. Илья смотрел какой-то стрим на телефоне, Максим читал книгу. Чеснок лежал у них на коленях, раскинувшись на два тела, и урчал, как маленький дизельный двигатель. В комнате было тепло, пахло чаем и ванилью, и Максим вдруг поймал себя на мысли, что он счастлив. Не «нормально», не «терпимо», не «бывало и хуже», а счастлив действительно по настоящему. Он отложил книгу и посмотрел на Илью, тот сидел, поджав под себя одну ногу, и хмурился, читая что-то в телефоне. Свет от экрана падал на его лицо, делая черты мягче. Максим смотрел на него и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. — Илья, — позвал он. — Мм? — Ты... — он замолчал. Слова застряли в горле, как кость. Он хотел сказать «ты мне нравишься». Хотел сказать «я хочу, чтобы ты оставался здесь всегда». Хотел сказать «я, кажется, никогда не чувствовал ничего подобного и мне страшно до чёртиков», но вместо этого сказал: — Ты опять не выключил чайник. Илья фыркнул: — Ой, точно. Я вечно забываю. Он встал и пошёл на кухню. Максим остался сидеть, глядя ему вслед. Чеснок недовольно мяукнул — его потревожили, ну или он очень осуждает Максима за трусость , — и переполз на колени Максима. Тот машинально погладил кота за ухом и подумал: «Я скажу ему. Когда-нибудь. Не сегодня, но обязательно скажу». За окном падал первый снег, крупные хлопья кружились в свете фонаря и ложились на подоконник, на балконные перила, на голые ветки деревьев. В квартире было тепло. На кухне Илья гремел чайником и напевал что-то себе под нос — фальшиво, но весело. Чеснок урчал. Максим смотрел на снег и улыбался — впервые за долгое время открыто. И думал, что, наверное, границы нужны только для того, чтобы кто-то однажды их переступил. Как рыжий кот на балконе или как снег, который падает, не спрашивая разрешения. Илья вернулся с кухни с двумя кружками в руках — одна с надписью «Я не сплю, я просто заряжаюсь», вторая с каким-то ужасным единорогом. Он поставил кружки на стол и сел обратно на диван, поджав под себя одну ногу. Максим взял свою кружку и обхватил её обеими ладонями. Керамика обожгла пальцы, но он не отдёрнул рук, просто смотрел на Илью. Тот сидел совсем близко. Ближе, чем обычно. Их плечи почти соприкасались, и Максим чувствовал тепло его тела даже через ткань футболки. Илья повернул голову и посмотрел на него. Взгляд у него был странный — внимательный, тёмный, с чем-то таким, от чего у Максима перехватило дыхание. — Ты чего? — спросил Максим. — Ничего. Просто смотрю. — На что? — На тебя. Максим сглотнул, в горле пересохло, хотя он только что сделал глоток чая, сердце забилось быстрее, и он почувствовал, как кровь приливает к щекам. Илья смотрел на него не так, как обычно — не с усмешкой, не с любопытством. Совсем иначе, намного глубже, как будто он видел что-то, чего Максим сам о себе не знал. — Ты красивый, — сказал Илья тихо. — Я, наверное, должен был сказать это раньше, но говорю сейчас. У Максима внутри всё перевернулось, он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли. Он не привык к такому, не привык, чтобы на него так смотрели, да, в конце концов, чтобы ему вообще такое говорили. Он отставил кружку в сторону и повернулся к Илье всем телом. — Илья, — начал он, но Илья уже поднял руку и коснулся его щеки. Кончиками пальцев, легко, почти невесомо. Провёл по скуле, по линии челюсти, и Максим почувствовал, как кожа под его пальцами начинает гореть. Дыхание сбилось, а в груди разливалось что-то огромное и горячее — страх пополам с желанием. — Можно? — спросил Илья. Максим не ответил словами, ибо не понял о чем он конкретно спрашивает, но все равно уже был согласен на любое требование. Вместо этого он наклонился вперёд и поцеловал его. Первый поцелуй был осторожным — как будто они оба пробовали воду, не зная, холодная она или горячая. Губы Ильи были мягкими и тёплыми, с привкусом чая и шоколада . Максим замер на секунду, прислушиваясь к ощущениям — сердце колотилось будто он пробежал марафон, внутри всё дрожало, — а потом Илья ответил. Его ладонь скользнула на затылок Максима, пальцы запутались в волосах, и поцелуй стал глубже, увереннее. Максим выдохнул в поцелуй и подался ближе, хватаясь за плечи Ильи. Мышцы под его пальцами были твёрдыми и тёплыми, и он почувствовал, как Илья чуть вздрагивает от этого прикосновения. Они целовались всё более жадно. Уже не пробуя — беря. Илья притянул Максима ближе, и тот почти упал на него, опираясь ладонями в спинку дивана по обе стороны от его головы. Илья засмеялся в поцелуй — тихо, хрипло, — и его руки скользнули вниз по спине Максима, сжимая ткань футболки в кулаки. — Ты даже не представляешь, — выдохнул Илья между поцелуями, — как долго я этого хотел. — Даже представить не хочу, — ответил Максим. — но я тоже. Он отстранился на секунду и посмотрел на Илью. Волосы у того растрепались, щёки раскраснелись, губы уже припухли. Он был прекрасен. Максим провёл большим пальцем по его скуле — нежно, почти благоговейно, — и сказал: — Я хотел тебе сказать ещё давно, но не знал как. — Ты только что сказал. — Я ещё ничего не сказал. — Ты поцеловал меня. Это лучше любых слов. Максим почувствовал, как внутри что-то пролилось через край — тёплое, светлое. Он снова наклонился и поцеловал Илью, теперь уже нежно, медленно, смакуя каждое движение. Их губы двигались в унисон, дыхание смешивалось, и в этом поцелуе было всё, что они не могли сказать словами. Но нежность всегда очень быстро переливается в жар. Илья углубил поцелуй, и его руки скользнули под футболку Максима, прошлись по голой спине, сжали лопатки. Максим застонал ему в рот и выгнулся под этим прикосновением. Кожа горела везде, где проходили его пальцы. Илья потянул футболку вверх, и Максим послушно поднял руки, позволяя стянуть её через голову. Ткань улетела куда-то в сторону. — Ты прекрасен, — сказал Илья, глядя на него. — Я, кажется, никогда тебе этого не говорил, но ты прекрасен. Особенно сейчас. — Сейчас я потный и взъерошенный. — Именно. Он наклонился и поцеловал Максима в грудь — туда, где сердце. Задержался губами, чувствуя, как оно колотится — быстро, сильно, как пойманная птица. Максим запустил пальцы в его волосы и притянул ближе. Илья переместился ниже, поцеловал ключицу, шею, снова ключицу, и каждое прикосновение отзывалось в теле Максима горячей волной. Он чувствовал, как Илья возбуждён — так же, как он сам, — и от этого осознания кружилась голова. — Я хочу тебя, — сказал Илья прямо в губы. — Прямо сейчас.  — Тогда бери. Илья не заставил просить дважды. Он перевернул Максима на спину, укладывая на диван, и навис над ним. Волосы рассыпались, их кончики щекотали голую грудь Максима. Он смотрел сверху вниз, и в его взгляде было столько голода и нежности одновременно, что Максим забыл, как дышать. — Я люблю тебя, — сказал Илья. — так сильно, что хочу тебя за что-то укусить. У Максима перехватило дух. Он смотрел на Илью — растрёпанного, раскрасневшегося, счастливого, — и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, горячий узел. — Я тоже, — выдохнул он. — Я тоже тебя очень люблю. Илья улыбнулся — широко, открыто, — и поцеловал его снова. Теперь уже не нежно, а глубоко, влажно и очень требовательно. Его рука скользнула вниз под домашние штаны и сжала плоть, Максим шумно выдохнул и протяжно через зубы застонал, а потом и стянул их вовсе вместе со своими. Они остались лежать на диване переплетённые и тяжело дышащие. Чеснок, который всё это время спал на подоконнике, поднял голову, посмотрел на них с выражением «ну наконец-то», спрыгнул и ушёл на кухню подальше от этих странных человеческих ритуалов. Илья тихо засмеялся: — Кажется, он нас одобряет. — Чеснок нас давно одобряет. Это ты тормозил. — Я не тормозил. Я ждал. — Чего? — Когда ты будешь готов. Максим потянулся и поцеловал его — нежно, в уголок рта. — Я готов. Я, кажется, был готов с того самого дня, как ты открыл дверь с этой уродской кружкой. — Это была отличная кружка. — Это была ужасная кружка. — Ты просто завидуешь. — Чему? Тому, что у тебя кот гений, а у меня только обогреватель? — У тебя теперь тоже кот гений. И я тоже гений. Хотел Максим что-то еще сказать, но почувствовал, что Илья плюнул на пальцы, ибо смазки у них не было, и приставил к сжатому колечку мышц. — Расслабься, Макс, иначе будет довольно больно. — мурлыкнул Илья куда-то ему за ухо и медленно погрузил первый палец. Максим вздрогнул всем телом и сипло выдохнул. Через некоторое время добавился второй, а вместе с ним и пошли движения ножниц, растягивающие мышцы. Максим протяжно застонал, и прикусил костяшку указательного пальца, пытаясь заглушить постыдные звуки. Он и не знал, что вообще способен на такие.  Илья посмотрел на его смущенные глаза и свободной рукой нежно отнял пальцы от лица, давая возможность очередному вздоху-полустону вырваться на волю с неприличной громкостью. — Я хочу тебя слышать. — на лице Ильи растянулась хитрая кошачья улыбка. — Ты красиво звучишь. Максим на это только шикнул и попытался чем-то возразить, но пальцы Ильи нашли ту самую точку и с любопытством нажали. Максим застонал во все горло, и голова откинулась и стукнулась о подлокотник дивана. Илья на это только хмыкнул и продолжил массировать пальцами. Грудь Максима часто вздымалась, будто он бежит, а соски стали твердыми бусинами. Илья двумя пальцами взял сосок и несильно сжал, прокрутив в сторону. Грудь начало сильно жечь, но боль была приятной, той, от которой адреналин разливался по венам. Максим руками вцепился в плечи Ильи и крепко сжал, оставляя ногтями полумесяцы на коже, точно синяки останутся. Наконец вытащив из Максима пальцы с пошлым хлюпоньем, внутри все откликнулось пустотой, что было неприятно. Чувство пустоты продлилось совсем недолго, Илья стянул с себя уже мокрые боксеры и откинул их куда-то в угол комнаты. Взяв в руку возбужденный член, он провел рукой вверх-вниз и с облегченным вздохом тихо простонал. Максим посмотрел на его лицо и понял, что ничего красивее он в жизни не видел, серо-голубые глаза скакали то от торса, то от груди, то от колом стоящего возбуждения, на розовой головке выступили капли естественной смазки. На секунду Максим вздрогнул, осознавая что это откажется в нем через пару минут. Он перевел взгляд на лицо и столкнулся с ясными голубыми глазами напротив. В них было столько обожания и нежности, что в груди что-то защемило, на него никогда так никто не смотрел. Илья вошёл медленно, давая привыкнуть, и Максим на секунду замер, задержав дыхание, стало больно, очень, но после боли пришло долгожданное наслаждение. Максим громко, уже не стесняясь, застонал в голос. — Я и не знал, что ты можешь такие звуки издавать. Много скрытых талантов в себе хранишь, Максим. — Взгляд Ильи был темным и голодным, от него у Максима побежали мурашки по всему телу. — Заткнись. Руки сами вцепились в плечи Ильи, и он почувствовал, как тот замер, ожидая. Максим выдохнул и подался навстречу, без слов прося продолжения. Илья начал двигаться — глубоко, размеренно, и ритм был идеальным. Таким, от которого мысли исчезали вообще. Максим обхватил его ногами и притянул ближе, и они двигались вместе, кожа к коже, дыхание к дыханию. Илья наклонился и поцеловал его — не в губы, а в висок, в скулу, в уголок глаза. И от этих невесомых поцелуев у Максима внутри всё сжималось сильнее, чем от глубоких толчков.  — Смотри на меня, — попросил Илья, и Максим открыл глаза. Их взгляды встретились, и в этот момент всё остальное исчезло. Не было ни квартиры, ни снега за окном. Были только они двое и это было всем. — Я люблю тебя, — повторил Илья, и голос его дрогнул. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Он повторял это снова и снова, как заклинание, как молитву, и каждое слово отдавалось в теле Максима горячей волной. Тот вцепился ногтями в его плечи и застонал — громко, не сдерживаясь. Он не мог больше ничего сказать, не мог думать, не мог дышать, только чувствовать Илью внутри себя. Его руки на своих бёдрах, его губы на своей шее, его слова, которые бились где-то под рёбрами и пульсировали в такт сердцу. Он кончил первым, вскрикнув и выгнувшись дугой. Илья последовал за ним через несколько движений и рухнул сверху, уткнувшись лбом в его ключицу. Несколько секунд они лежали неподвижно, пытаясь отдышаться. Сердца колотились друг напротив друга — быстро, громко, в унисон. Максим чувствовал, как его грудь вздымается и опускается под тяжестью Ильи, и это было самое лучшее ощущение в его жизни. — Это было... — начал Илья. — Ага, — согласился Максим. Илья медленно вышел и перевернулся на бок, прижимаясь к Максиму. Тот тут же обнял его, притянул ближе, зарылся носом в спутанные волосы. От них пахло чаем, ванилью, сексом и чем-то ещё — чем-то, что Максим теперь всегда будет ассоциировать с домом. С тем домом, которого у него никогда не было. Но теперь был. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Я, наверное, никогда этого не говорил, никому, но тебе говорю. Илья поднял голову и посмотрел на него. Глаза у него были влажными — не от слёз, а от переполняющих чувств. Он поцеловал Максима в плечо — нежно, почти не касаясь. — Я знаю. Ты показал это раньше, чем сказал. — Я не умею говорить. — Ты умеешь, ты только что сказал. За окном всё ещё падал снег — первый снег в этом году, это их первая совместная зима. Он ложился на подоконник, на балконные перила, на пустой стул, где когда-то сидел Чеснок. Кот вернулся с кухни, запрыгнул обратно на подоконник и свернулся калачиком, прикрыв нос хвостом. В квартире было тепло и пахло любовью. — У тебя теперь тоже кот гений, — пробормотал Илья, уже засыпая. — И я. Всё это твоё. — Моё, — согласился Максим. — Навсегда. Он поцеловал его в макушку и закрыл глаза. Сердце всё ещё колотилось, но теперь это было не страшно. Как будто что-то, что было сломано, наконец встало на место. Как будто границы нужны были только для того, чтобы кто-то однажды их переступил. Как рыжий кот на балконе.