Не для чужих глаз

Глава 2.  После того декабрьского вечера прошло несколько дней. Москву замело снегом, трамваи ходили редко, люди кутались во что могли. Есенин жил в маленьком номере на Тверской — не дом, не квартира, а так, временное пристанище. Комната была узкой, с облезлыми обоями, с окном, которое не закрывалось плотно, и оттого на подоконнике всегда лежал иней. Но ему здесь нравилось. Никто не трогал, никто не заходил без стука. Он мог лежать на скрипучей кровати, смотреть в потолок и думать. Думал он в эти дни много.  Он вспоминал огромную фигуру Маяковского, его тёмные глаза, его странные, неуклюжие слова. Вспоминал, как тот тронул отворот его рубахи — будто смахнул пылинку, а на самом деле касался так бережно, словно боялся сломать. И главное — «Я всё про тебя слушаю». Что это было? Что он хотел сказать? Есенин не мог найти ответа. Он привык к другому Маяковскому — громкому, насмешливому, с каменной челюстью и голосом, как иерихонская труба. Они всегда цапались, всегда подкалывали друг друга. Это было почти ритуалом. Есенин называл его «агитатором», а тот в ответ называл его «пастушком». И вдруг — такая странная, почти нежная серьёзность. Это не укладывалось в голове. Он пытался забыть. Пытался занять себя чем-то — ходил в гости, сидел с друзьями, даже пробовал писать. Но строки не шли. Вместо них перед глазами вставал тот взгляд — тёмный, пристальный, с затаённой тревогой. И от этого взгляда внутри всё сжималось, как перед прыжком в ледяную воду. Однажды вечером, когда тоска стала совсем невыносимой, Есенин оделся и вышел на улицу. Пошёл куда глаза глядят. Морозный воздух обжигал щёки, снег скрипел под сапогами. Он брёл по тёмным переулкам, сунув руки в карманы, и сам не заметил, как оказался на набережной Москвы-реки. Здесь было пусто, только ветер гулял вдоль парапета. Лёд на реке лежал чёрный, неподвижный. Где-то далеко горели редкие фонари. Он подошёл к парапету и встал, глядя на лёд. В голове было пусто. Вернее, слишком много всего — мысли теснились, давили, не давали дышать. Одиночество. Неприкаянность. Чувство, что он никому по-настоящему не нужен. Друзья — они любят его, пока он весел, пока он читает стихи, пока он душа компании. А когда ему плохо — кому он нужен такой? Кому нужен Есенин без стихов, без улыбки, просто Серёжа, уставший, растерянный человек? Он вздохнул, и пар от дыхания растаял в тёмном воздухе. И в этот момент он услышал шаги. Тяжёлые, гулкие — такие ни с чем не спутаешь. Сердце вдруг подпрыгнуло и забилось часто-часто. Он не обернулся, но уже знал, кто это. — Замёрзнешь, берёзка. Голос Маяковского прозвучал низко, мягче обычного. Есенин медленно повернул голову. Маяковский стоял в двух шагах — огромный, в расстёгнутом пальто, в своём неизменном жёлтом свитере. Шапки на нём не было, и ветер ерошил его тёмные волосы. Он смотрел на Есенина, чуть наклонив голову, и в глазах его не было ни насмешки, ни вызова — только странное, напряжённое внимание. — А ты что тут делаешь, Володя? — спросил Есенин, и голос его дал петуха. — Шёл из редакции. Увидел тебя. Ты стоял так, будто… — он запнулся. — Будто утопиться хочешь. — Может, и хотел. Это вырвалось само, раньше, чем он успел подумать. И тут же пожалел. Зачем он это сказал? Зачем открылся? Но Маяковский не рассмеялся, не отшутился. Он помолчал, глядя на Есенина, и лицо его стало каким-то другим — мягче, что ли. Потом он вдруг стянул с шеи шарф — грубой вязки, красный, длинный — и, шагнув ближе, обмотал его вокруг есенинской шеи. Движения его были неловкими, осторожными, словно он имел дело с чем-то хрупким, что боялся повредить. — Ты зачем? — спросил Есенин тихо. Он стоял, не шевелясь, чувствуя, как шарф, ещё хранящий тепло чужого тела, мягко ложится на плечи. От шарфа пахло табаком, одеколоном и ещё чем-то — чем-то домашним, живым. — Не хочу, чтобы ты простудился, — ответил Маяковский просто, но пальцы его, поправляя шарф, задержались у щеки. На миг. На одно короткое, жаркое мгновение его ладонь коснулась есенинской кожи, и это прикосновение словно пронзило обоих. Есенин вздрогнул. Маяковский замер. Ветер выл в пролётах моста. Снег кружился редкими хлопьями. А они стояли друг напротив друга — два поэта, два вечных спорщика, два одиночества, — и между ними звенела такая тишина, что было слышно, как стучат два сердца. Есенин медленно поднял руку и накрыл ладонь Маяковского своей. Легко, робко. Ни слов, ни требований — только вопрос. Только проверка. Маяковский не отдёрнул руку. Он замер, глядя на Есенина сверху вниз, и в его тёмных глазах промелькнуло что-то похожее на испуг — и на огромное, невыразимое облегчение. — Я… — начал он, но осёкся. — Молчи, — прошептал Есенин. — Ничего не говори пока. Они простояли так несколько секунд. Потом Маяковский медленно, очень осторожно накрыл его ладонь своей второй рукой. Получилось неуклюже, почти по-детски — большая ладонь, сверху ещё одна, а под ними — бледная, замёрзшая рука Есенина. Но это было самое честное, что случалось с ними за долгое время. — Пойдём ко мне, — сказал Маяковский хрипло. — Чай попьём. Не дело — на морозе такие разговоры разговаривать. — А мы разве разговариваем? — спросил Есенин, и на губах его появилась слабая улыбка. — Мне кажется, мы с тобой уже год как разговариваем, — ответил Маяковский тихо. — Только не словами. Есенин ничего не ответил. Он просто кивнул, поправил шарф на шее и пошёл следом. В Лубянском проезде было тихо. Они поднялись по тёмной лестнице, Маяковский долго возился с замком, чертыхался вполголоса, наконец открыл дверь. В комнате было почти так же холодно, как на улице, но хотя бы не дуло. Маяковский сразу кинулся к буржуйке, загремел дровами, чиркал спичками. Есенин стоял у порога, не решаясь пройти дальше. Он оглядывал комнату: рулоны плакатов у стены, груды бумаг на столе, патефон в углу, простая тахта, застеленная серым одеялом. Ничего лишнего. Суровое, рабочее жилище. — Проходи, не стой, — бросил Маяковский через плечо. — Сейчас тепло будет. Есенин медленно разделся, повесил полушубок на гвоздь у двери. Шарф снимать не стал — так и остался стоять, закутанный в красную шерсть. От шарфа всё ещё пахло табаком, и этот запах почему-то успокаивал. Маяковский разжёг огонь, поставил чайник. Потом выпрямился и повернулся к Есенину. Они посмотрели друг на друга, и вдруг обоим стало неловко. Что теперь? О чём говорить? Как быть? — Садись, — Маяковский кивнул на тахту. — В ногах правды нет. Есенин сел, аккуратно, на краешек. Маяковский остался стоять, прислонившись к столу. Молчание тянулось, густое, почти осязаемое. Чайник начинал закипать, тоненько посвистывая. — Я, знаешь, Серёжа, — заговорил Маяковский, глядя куда-то в угол, — всегда боялся тишины. Я её стихами забиваю, как досками заколачиваю. А с тобой… — он помолчал. — С тобой тишина не страшная. Ты сам — как тишина перед песней. Перед хорошей песней. Есенин поднял на него глаза. Лицо Маяковского было напряжённым, неловким. Он явно не привык говорить такие вещи. И от этого они звучали ещё честнее. — Володя, — голос Есенина сорвался. — Ты меня зачем позвал? Я ведь не дурак. Я всё вижу. Маяковский наконец посмотрел на него прямо. Чайник засвистел сильнее, но он не снимал его с печурки. — А если я сам не знаю зачем? — сказал он глухо. — Если я знаю только, что мне без тебя теперь как-то… никак? Что я ловлю твой голос в каждом зале? Что я ищу твою шапку в толпе? Есенин слушал, и внутри у него всё дрожало. То, что говорил Маяковский, было так близко тому, что он сам чувствовал, что стало страшно. Они оба, оказывается, думали друг о друге. Оба не находили себе места. Оба боялись — и оба тянулись. Он встал с тахты и подошёл к Маяковскому. Встал так близко, что пришлось запрокинуть голову. — Это страшно, Володя, — прошептал он. — Это… неправильно. Что скажут? Что подумают? — А кто узнает? — спросил Маяковский, и в голосе его прозвучала почти ярость. — Кто посмеет? Это наше. Только наше. Я никому не позволю в это лезть. Он снял наконец закипевший чайник и поставил на стол. Потом повернулся к Есенину и вдруг, решившись, поднял руку и коснулся его лица. Осторожно, самыми кончиками пальцев. Провёл по виску, по скуле, словно запоминая. Есенин закрыл глаза и замер. Ему казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. — Какой ты, — прошептал Маяковский. — Какой ты… золотой. — Перестань, — Есенин открыл глаза, но не отстранился. — Я не золотой. Я просто Серёжа. — Вот и хорошо. Вот и пусть Серёжа. Маяковский убрал руку и отошёл к столу, словно сам испугался того, что сделал. Налил чай в две гранёные кружки, придвинул одну Есенину. — Садись. Пей. С морковной заваркой, прости, другой нет. Есенин взял кружку, сел обратно на тахту. Руки у него дрожали. Он сделал глоток — горячо, сладко, пахнет летом, огородом, чем-то детским. Маяковский сел рядом, не близко, но и не далеко. На расстоянии одного движения. Некоторое время они пили молча. Но молчание это было другим — не тяжёлым, не неловким, а тёплым. Словно они оба наконец выдохнули. — Почитай мне, Серёжа, — попросил вдруг Маяковский. — Что-нибудь новое. Или старое. Всё равно. — Сейчас? — удивился Есенин. — Сейчас. Я хочу просто сидеть и слушать тебя. Не на сцене. Не перед публикой. А вот так — одного. Есенин задумался. Потом отставил кружку, прислонился спиной к стене и негромко, почти шёпотом, начал: «Не жалею, не зову, не плачу, Всё пройдёт, как с белых яблонь дым…» Он читал тихо, без обычного надрыва. Просто говорил слова, и слова эти ложились в тишину, как листья на воду. Маяковский сидел, закрыв глаза. Лицо его разгладилось. Никакой трибунности, никакого грохота. Только человек, который слушает другого человека. Когда Есенин закончил, наступила пауза. Потом Маяковский открыл глаза и посмотрел на него долгим, странным взглядом. — Хорошо, — сказал он. — Так хорошо, что даже не хочется ничего добавлять. Ты знаешь, я ведь… я никогда никому так не завидовал. — Чему завидовать? — не понял Есенин. — У тебя свой голос. Громкий. Сильный. — Сильный — да. Но ты умеешь говорить так, как будто не в зал, а одному человеку. Как будто только ему. Я так не умею. Я всегда на публику. А ты… ты сейчас читал — и мне казалось, что ты мне одному это говоришь. Есенин опустил глаза. Ему вдруг стало жарко — от чая, от шарфа, от этих слов. — Может, я и говорил тебе одному, — сказал он тихо. Маяковский ничего не ответил. Он сидел, глядя в свою кружку, и на губах его была странная, почти детская улыбка. Так они просидели до поздней ночи. Читали друг другу стихи. Спорили — но уже не яростно, а мягко, с интересом, словно пробовали на вкус чужое. Потом просто молчали, глядя, как огонь в буржуйке догорает, оставляя алые угли. И в этом молчании было больше слов, чем во всех их прежних спорах. Когда часы пробили два, Есенин встал. — Мне пора. Маяковский поднялся тоже. — Останься, — сказал он, и в голосе его не было требования. Только просьба. Только надежда. Есенин замер. Остаться? Здесь? На всю ночь? Он представил, как они лежат в темноте, рядом, быть может, касаясь друг друга плечами. От этой мысли стало горячо и страшно одновременно. — Не могу, Володя. Не сегодня. Маяковский кивнул. Он не стал уговаривать. Просто подошёл, снял с гвоздя есенинский полушубок, подал ему. — Тогда я тебя провожу. — Не надо. Тут близко. — Провожу. Мне так спокойнее. Они вышли на улицу. Мороз к ночи окреп, снег скрипел под ногами. Они шли по тёмной Москве, и Маяковский шагал рядом, огромный, надёжный, как утёс. У дверей есенинского дома остановились. — Спокойной ночи, Серёжа. — Спокойной ночи, Володя. Есенин снял шарф и протянул его Маяковскому. — Оставь себе, — сказал тот. — У меня ещё есть. А тебе нужнее. Есенин хотел возразить, но передумал. Он просто кивнул, сжал шарф в руке и вошёл в подъезд. Поднимаясь по лестнице, он слышал, как внизу затихают тяжёлые шаги. В номере он не стал зажигать свет. Сел на кровать, не раздеваясь, и прижал шарф к лицу. Закрыл глаза. И впервые за долгое время внутри было не пусто. Там что-то теплилось — маленькое, робкое, но очень живое. А в Лубянском проезде Маяковский сидел за столом и смотрел на чистый лист бумаги. Он снова пытался писать. На этот раз слова пришли легче. «Мне бы хотелось и жить, и петь, и любить, как ты…» Он зачеркнул последние два слова. Слишком прямо. Слишком наголо. Но улыбка, тёплая, почти счастливая, так и не сошла с его лица до самого рассвета. Вы правы, я запутался в деталях. Во второй главе действительно не было поцелуя — только шарф, касание рук, чай, стихи и тихое «останься». Ниже — новая, полноценная Глава 3, которая продолжает события строго оттуда, без поцелуев, с усиленным внутренним страхом и драмой.