Не для чужих глаз

Глава 7.  Май в тот год выдался ранним и тёплым. Москва зазеленела быстро — словно природа спешила наверстать упущенное за долгую зиму. На бульварах проклюнулась трава, в палисадниках зацвела сирень, и её запах плыл по вечерним улицам, смешиваясь с дымом самоваров и пылью мостовых. Маяковский чувствовал этот запах даже сквозь табачный дым — горьковатый, сладкий, тревожный, как обещание. Они с Есениным теперь виделись часто. Почти каждый вечер. Это вошло в привычку, стало частью жизни — такой же необходимой, как утренний чай или работа над рукописями. Но эта привычка была странной: она не притупляла чувств, а, напротив, обостряла их. Каждая встреча начиналась с того же трепета, что и в первый раз. Каждое прикосновение — даже случайное — отзывалось внутри долгим тёплым эхом. Маяковский заметил, что стал лучше писать. Слова, которые раньше приходилось выдирать из себя с мясом, теперь текли свободнее. Он не читал Есенину всего, что выходило, — многое было слишком личным, слишком прозрачным. Но сам факт того, что эти строки появляются, радовал его. Значит, внутри что-то развязалось. Значит, любовь не отнимала силы, а давала их. Однажды он попытался сформулировать это для себя. Сидел за столом, вертел карандаш и думал. Раньше ему казалось, что любовь — это слабость. Что она делает человека уязвимым, зависимым, мягким. Что она несовместима с его образом — образом несокрушимого трибуна. А теперь он видел: настоящая слабость — это когда ты прячешься. Когда ты врёшь себе и другим. А любовь — она требует сил. Огромных сил. Чтобы принять себя. Чтобы защитить того, кто тебе дорог. Чтобы каждый день делать выбор в пользу правды, даже если эта правда никому не видна. Он поделился этими мыслями с Есениным. Тот выслушал, подумал и ответил: — Знаешь, Володя, я всю жизнь искал, на что опереться. Сперва на стихи. Потом на женщин. Потом на водку. А опереться-то надо было на себя. Но я сам себя не выносил. Ты мне помог — не тем, что подставил плечо. А тем, что показал: можно иначе. Можно не ненавидеть себя. — Я всё ещё иногда ненавижу, — признался Маяковский. — И я. Но теперь хотя бы знаю, что это пройдёт. Хотя бы на время. Они сидели у раскрытого окна. С улицы тянуло вечерней прохладой и запахом сирени. Есенин курил, Маяковский просто смотрел на темнеющее небо. Молчание было долгим, но не тягостным. — Володя, — сказал вдруг Есенин. — А ты когда-нибудь думал, что будет дальше? Через год, через пять лет? Маяковский помедлил с ответом. — Думал. Но я не знаю. Я даже не знаю, будем ли мы живы через пять лет. Время такое. — Я тоже не знаю, — Есенин затянулся, выпустил дым в окно. — Иногда мне кажется, что всё это — на время. Что нас разведут. Обстоятельства, люди, судьба. Что мы не сможем. — А иногда? — А иногда мне кажется, что я без тебя уже не смогу. Физически. Как без воздуха. Он сказал это просто, без пафоса, и от этого слова прозвучали ещё сильнее. Маяковский повернулся к нему. Лицо Есенина в полумраке казалось особенно бледным, почти прозрачным. — Я тоже не смогу, — сказал Маяковский. — Поэтому мы должны быть осторожны. Очень осторожны. Я не хочу, чтобы это кончилось из-за чужой глупости или злобы. — Я научусь, — пообещал Есенин. — Я уже учусь. В эти дни они выработали свои правила. Не приходить друг к другу слишком часто — не чаще трёх раз в неделю, чтобы не вызывать подозрений у соседей. Не выходить вместе из дома. На людях держаться как обычно — с лёгкой пикировкой, с деланным равнодушием. Не оставлять писем, которые могут попасть в чужие руки. Всё это было унизительно, горько, но необходимо. Маяковский особенно остро переживал эту необходимость. Он, который привык кричать правду в лицо миру, теперь должен был молчать о самом главном. Иногда это доводило его до бешенства. Он ходил по комнате, сжимал кулаки, ругался сквозь зубы. Есенин в такие минуты сидел тихо и ждал. Он понимал: Володе нужно выплеснуть. И он не боялся его гнева — потому что знал, что гнев этот направлен не на него, а на мир, который не позволяет им быть собой. — Мы как в тюрьме, — сказал однажды Маяковский, остановившись посреди комнаты. — Только тюрьма невидимая. Из слов. Из взглядов. Из законов, которые даже не записаны. — В тюрьме, — согласился Есенин. — Но ты уж прости, Володя, а я предпочту сидеть в этой тюрьме с тобой, чем на свободе без тебя. Маяковский замер. Потом медленно выдохнул и сел рядом. — Ты иногда говоришь такое, Серёжа, что у меня всё внутри переворачивается. — А я просто говорю как есть. Я больше не умею иначе. С тобой — не умею. В июне они впервые за долгое время выбрались за город. Маяковскому предложили выступить в доме отдыха под Звенигородом, и он согласился — не столько ради выступления, сколько ради возможности увезти Есенина из душной Москвы. Поехали вместе, но в разных вагонах — для конспирации. День выдался ясный, солнечный. После выступления, когда публика разошлась, они ушли вдвоём на берег Москвы-реки. Нашли тихое место, у старой ивы, сели на траву. Вокруг никого не было. Только вода плескалась о коряги да где-то далеко куковала кукушка. Есенин лёг на спину, раскинул руки и закрыл глаза. — Хорошо-то как, Володя. Трава. Солнце. Ты рядом. Чего ещё человеку надо? — Ничего, — ответил Маяковский, глядя на него. Он смотрел, как солнечные пятна дрожат на лице Есенина, как ветер шевелит его волосы, и думал, что никогда в жизни не видел ничего красивее. Эта мысль была простой, даже банальной, но оттого не менее сильной. — Серёжа, — позвал он тихо. — М? — Я люблю тебя. Он сказал это впервые. Не в стихах, не намёками. Прямо. Словами. Есенин открыл глаза и посмотрел на него. Потом медленно сел. — Повтори, — попросил он, и голос его дрогнул. — Я люблю тебя, Серёжа. Я больше не могу это держать в себе. Я люблю тебя. Есенин долго молчал. Потом вдруг улыбнулся — не криво, не насмешливо, а открыто, светло, как улыбаются дети. — И я тебя, Володя. И я тебя люблю. Они сидели на берегу и смотрели друг на друга. Никто не двигался. Слова всё ещё висели в воздухе, и каждый боялся спугнуть их неосторожным жестом. Потом Маяковский медленно, очень медленно протянул руку и коснулся лица Есенина. Кончиками пальцев провёл по виску, по скуле, по линии подбородка — так, словно видел это лицо впервые и хотел запомнить навсегда. Есенин замер. Глаза его стали огромными, тёмными, в них плескалось всё сразу — страх, надежда, голод, которому он так долго не давал выхода. — Володя, — выдохнул он, и голос его сорвался, превратился почти в шёпот. — Я не знаю… я никогда… — Я тоже, — ответил Маяковский. — Но я хочу. Если ты хочешь. Есенин не ответил словами. Он подался вперёд — порывисто, отчаянно, словно прыгнул в ледяную воду, — и прижался губами к его губам. Поцелуй вышел неуклюжим. Сначала — просто столкновение, сухое и горячее. Но уже через секунду Маяковский обнял его за плечи, притянул ближе, и всё изменилось. Губы Есенина оказались мягкими, податливыми, и от их вкуса — табака, чая, чего-то ещё, неуловимо своего, — у Маяковского закружилась голова. Он чувствовал, как Серёжа дрожит в его руках, как часто и неровно бьётся его сердце — или это его собственное сердце колотится так, что отдаёт в виски? Они целовались жадно и неумело, словно навёрстывали годы молчания. Есенин запустил пальцы в его волосы, и это прикосновение обожгло, пронзило насквозь. Маяковский, забыв об осторожности, повалил его на траву — мягко, но настойчиво. И Есенин не сопротивлялся. Он смотрел на него снизу вверх, и в его расширенных зрачках было такое откровенное, такое беззащитное желание, что у Маяковского перехватило дыхание. — Серёжа, — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, хриплым. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — Понимаю, — выдохнул Есенин. — Продолжай. Пожалуйста. И Маяковский продолжил. Он целовал его снова и снова — в губы, в скулы, в шею, туда, где билась тонкая голубая жилка. Есенин тихо, сквозь зубы, застонал, и этот звук ударил Маяковскому в голову сильнее любой водки. Он чувствовал, как Серёжа выгибается под ним, как его пальцы впиваются ему в плечи, как его дыхание становится всё более неровным и частым. Они были одни. Вокруг — ни души. Только старая ива склонялась над ними, укрывая зелёным пологом, и река тихо плескалась о коряги, и где-то далеко куковала кукушка. Мир сузился до этого клочка травы, до этих двух тел, до этого жара, который разливался между ними, как расплавленный металл. Маяковский оторвался от его губ и сел, чтобы снять рубаху. Пальцы дрожали и не слушались — он рванул пуговицы, почти не замечая, как одна отлетела и упала в траву. Есенин смотрел на него, не отрываясь, и в его глазах было восхищение пополам с голодом. Он впервые видел Маяковского таким — без привычной брони из одежды и позы. Широкие плечи, сильные руки, грудь, поросшая тёмными волосами. От него исходил жар, почти осязаемый. Есенин протянул руку и коснулся его груди — просто чтобы почувствовать. Кожа была горячей, влажной от пота, и под ней бугрились мышцы. Маяковский замер под этим прикосновением, закрыл глаза, и на его лице отразилась такая мучительная, такая острая нежность, что у Есенина перехватило горло. — Теперь ты, — сказал Маяковский хрипло и потянул край его косоворотки. Есенин сел. Рубаха соскользнула с плеч, и он остался обнажённым по пояс — тонкий, светлокожий, с выступающими ключицами и родинкой над левой лопаткой. Ему вдруг стало стыдно. Он машинально прикрыл грудь рукой, отвёл глаза. Маяковский мягко отвёл его руку. — Не прячься, — сказал он. — Ты… ты красивый. Я всегда это знал, но теперь вижу. И это… — он осёкся, не находя слов. — Это слишком. Слишком для меня. Он наклонился и поцеловал его в плечо, в ключицу, в ту самую родинку над лопаткой. Губы его скользнули ниже, к груди, и когда он коснулся языком маленького, напрягшегося соска, Есенин вздрогнул всем телом и тихо, гортанно застонал. Маяковский чувствовал, как под его губами бьётся частый-частый пульс, как кожа покрывается мурашками, как соски становятся твёрдыми, и это вызывало в нём самом волну тёмного, почти пугающего возбуждения. Он целовал его грудь, живот, спускался ниже, оставляя влажные дорожки, и каждая капля пота, каждая дрожащая жилка на теле Серёжи отзывалась в нём эхом. Есенин вцепился пальцами в траву, разрывая стебли. Возбуждение скручивало низ живота тугим, горячим узлом. Он чувствовал, как его собственное тело предаёт его — как дрожат руки, как подгибаются колени, как становится тесно в брюках. И он чувствовал ответное желание Маяковского — такое же острое, такое же неудержимое. Оно упиралось ему в бедро, горячее и твёрдое, и от этого осознания у Есенина темнело в глазах. Маяковский расстегнул его брюки. Дрожащие пальцы справились не сразу — он чертыхнулся, Есенин тихо рассмеялся, и этот смех снял напряжение. Они снова встретились взглядами, и в этот миг между ними пробежала искра — не страсти даже, а какого-то глубокого, почти молитвенного понимания. Вот мы. Вот оно. Случилось. Когда Маяковский коснулся его — сначала робко, почти невесомо, обхватив ладонью, — Есенин задохнулся. Его тело отозвалось мгновенно, выгнулось навстречу. Он сам не ожидал от себя такой силы реакции. Маяковский двигал рукой медленно, изучающе, чувствуя каждую венку, каждый изгиб, каждое вздрагивание. Большим пальцем он обвёл головку, влажную и горячую, и Есенин вскрикнул, закусив губу. Его бёдра непроизвольно подались вперёд. — Тише, тише, — прошептал Маяковский, хотя у самого голос сел до хрипа. — Я здесь. Я держу тебя. — Володя… — простонал Есенин, заметавшись головой по траве. — Я не могу… я сейчас… — Потерпи. Я хочу, чтобы ты почувствовал всё. Маяковский убрал руку, вызвав у Есенина почти жалобный стон, и потянулся к его брюкам. Он стянул их вместе с исподним — осторожно, приподняв бёдра Серёжи, — и на мгновение замер, глядя на него. Тот лежал перед ним полностью обнажённый, бесконечно уязвимый, и его бледное тело в зелёной траве казалось почти светящимся. Грудь его часто вздымалась, на висках блестел пот, а в паху, под тонкой кожей, пульсировала заметная жилка. Маяковский сглотнул. Ему казалось, что он сейчас умрёт от переизбытка чувств. Он сбросил остатки одежды и снова лёг рядом — кожа к коже. Это прикосновение обожгло обоих. Есенин обвил его руками, прижался всем телом, и Маяковский почувствовал, как тот весь дрожит — не от холода, а от возбуждения, от нетерпения, от страха и желания одновременно. Он поцеловал его в висок, чувствуя губами бьющуюся жилку, и прошептал: — Ты доверяешь мне? — Да, — выдохнул Есенин. — Полностью. Маяковский перевернул его на живот — бережно, но настойчиво. Есенин не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в согнутые руки, и его лопатки напряглись, обозначившись под кожей острыми крыльями. Маяковский провёл ладонью по его спине — медленно, вниз, по каждому позвонку, чувствуя, как под его пальцами пробегает дрожь. Кожа здесь была нежной, почти бархатной, с едва заметным пушком. Он склонился и поцеловал ложбинку между лопатками, потом ниже, потом ещё ниже, и Есенин застонал в согнутые руки, прогибаясь в пояснице. Маяковский понимал, что нужно быть осторожным. У него не было опыта, только смутные знания, почерпнутые из случайных разговоров и намёков. Он смочил пальцы слюной — другого не было, и сама эта неловкость, сама эта простота казалась им обоим до странности правильной. Когда он коснулся Есенина там, осторожно, едва надавливая, тот вздрогнул и замер, задержав дыхание. — Больно? — спросил Маяковский, и голос его предательски дрогнул. — Нет… странно… продолжай. Он продолжил — медленно, мучительно медленно, чувствуя, как тело Серёжи постепенно принимает его, как напряжённые мышцы расслабляются, уступая. Каждое движение пальцев отзывалось в Есенине новой волной дрожи. Он дышал часто и неровно, кусал губы, сжимал в кулаках траву, а его тело покрывалось испариной — капельки пота скатывались по вискам, по шее, по ложбинке позвоночника. Маяковский видел всё это, и его собственное возбуждение становилось почти невыносимым. — Я больше не могу ждать, — выдохнул он наконец. — Тогда не жди, — ответил Есенин, поворачивая голову. Их взгляды встретились, и в глазах Серёжи было столько доверия, столько отчаянной, безоглядной любви, что у Маяковского перехватило горло. Он вошёл в него — медленно, очень медленно, придерживая за бёдра. Есенин замер, закусив губу, и Маяковский чувствовал, как напряглось всё его тело, как пульсирует жилка на шее, как дрожат мышцы на спине. Он остановился, давая ему привыкнуть, и гладил его плечи, шептал что-то бессвязное — «Серёжа, родной, потерпи, сейчас пройдёт». И действительно, через несколько мгновений Есенин выдохнул и чуть подался назад, навстречу. — Теперь… теперь хорошо, — прошептал он. — Двигайся. Маяковский начал двигаться — сначала медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому вздоху, каждому стону. Но постепенно ритм ускорялся, становился более глубоким, более властным. Он держал Есенина за бёдра, чувствуя под пальцами выступающие кости и горячую, влажную кожу, и каждый толчок отдавался в нём самом волной острейшего наслаждения. Есенин больше не сдерживал стонов — он вскрикивал, задыхался, его спина выгибалась, лопатки сходились и расходились, мышцы на руках вздувались от напряжения. Маяковский видел, как на его шее бьётся бешеная жилка, как по вискам стекает пот, как мокрая прядь прилипла ко лбу, и это зрелище доводило его почти до исступления. Он наклонился, не прекращая движения, и поцеловал Есенина в плечо. Потом в шею, туда, где тонкая кожа была влажной и солёной. Потом в висок, где часто-часто билась синяя венка. Есенин всхлипнул — не от боли, от переполненности чувствами — и потянулся рукой назад, чтобы коснуться его лица. Их пальцы встретились, переплелись на мгновение, и от этого простого жеста обоих накрыло новой волной жара. — Володя, я сейчас… я не могу… — голос Есенина сорвался в почти рыдание. — Давай, Серёжа, давай, — выдохнул Маяковский, и его движения стали рваными, неистовыми. — Я с тобой. Я здесь. Есенин кончил первым — сдавленно вскрикнув, содрогаясь всем телом, вжимаясь лицом в траву. Его тело сотрясала крупная дрожь, мышцы спины ходили волнами, и Маяковский чувствовал, как эта дрожь передаётся ему, как она сжимает его, вытягивает, выпивает до дна. Это ощущение стало последней каплей. Он рухнул следом, с хриплым стоном, и несколько долгих мгновений мир состоял только из жара, темноты и биения двух сердец. Они лежали на скомканной, примятой траве. Солнце медленно клонилось к закату, и длинные тени протянулись от ивы к реке. Где-то далеко всё ещё куковала кукушка. И было тихо, так тихо, что слышно было, как стучат два сердца — сначала бешено, потом всё медленнее, успокаиваясь. Маяковский приподнялся на локте и посмотрел на Есенина. Тот лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. На губах его играла слабая, пьяная улыбка. Ресницы дрожали. На щеках горел румянец. На виске всё ещё пульсировала голубая жилка, но уже не так отчаянно. Капли пота блестели на ключицах. Он был так красив в этот момент, что у Маяковского снова перехватило дыхание. — Серёжа, — позвал он тихо. — М? — Ты как? Есенин открыл глаза и посмотрел на него. Взгляд был долгим, тёплым, немного ошеломлённым. — Никак, — ответил он. — То есть — так, как никогда. У меня голова кружится. — У меня тоже. Они помолчали. Потом Есенин вдруг тихо рассмеялся. — Ты чего? — спросил Маяковский. — Я подумал: если бы кто-то мне год назад сказал, что я буду лежать на берегу с Маяковским и… ну, ты понял… я бы плюнул тому в лицо. А теперь — вот. Маяковский усмехнулся. — Я бы тоже плюнул. А теперь — вот. Он наклонился и поцеловал Есенина в лоб. Потом в веки. Потом в губы — на этот раз нежно, почти целомудренно. — Это было… — начал он и осёкся. — Я не знаю, как сказать. — Не надо, — ответил Есенин. — Я и так всё знаю. Они привели себя в порядок. Маяковский нашёл в траве отлетевшую пуговицу и сунул в карман. Есенин, одеваясь, всё время украдкой посматривал на него — словно не верил своему счастью. И на душе у обоих было светло и покойно, как не было уже много лет. Когда они наконец поднялись и пошли к станции, Маяковский вдруг сказал: — Это теперь навсегда. Ты понимаешь? — Понимаю, — ответил Есенин. — Я и раньше понимал. Но теперь — особенно. Они снова ехали в разных вагонах и снова переглядывались украдкой. Но теперь в этих взглядах было что-то новое. Глубина. Память. Общий секрет, который уже не тяготил, а грел. Ночью, оставшись один, Маяковский долго не мог уснуть. Он лежал и думал: вот оно, случилось. Он перешагнул. Они перешагнули. И теперь обратной дороги нет. Но её и не нужно. Потому что то, что он чувствует сейчас, стоит любого риска. А Есенин в своём номере сидел на подоконнике и смотрел на звёзды. На коленях у него лежал красный шарф. Он больше не прятал его. Он носил его с собой — как талисман, как напоминание. Он думал о том, что сегодня впервые в жизни не чувствовал себя грязным. Сегодня он чувствовал себя живым. И это было самое большое чудо из всех возможных.