В тени крыльев

Месяц спустя. Осень по-тихоньку отдавала права зиме. Листья падали с деревьев, устилая землю мягким ковром, и воздух стал прозрачным и холодным, как горный ручей.  Каждое утро Сынмин просыпался и замечал, как мир вокруг него меняется — становится ярче, глубже, в нём появилась радость предвкушения встречи с начальником. Они часто выезжали на охоту. Почти каждый день Минхо находил повод увести Сынмина в лес — то показать новое место, то проверить дальний пост, то просто поскакать по дороге, где ветер свистел в ушах и нельзя было думать ни о чём, кроме свободы.  Они сидели на полянах, глядя на закаты, и Сынмин замечал, как блестят глаза Минхо в свете уходящего дня. Он замечал, как тот улыбается, когда Сынмин попадает в цель, как его голос становится мягче, когда он обращается к нему. И Сынмин начал замечать, что его собственный мир становится цветным. Он больше не был серым и плоским. В нём появились оттенки — золото листьев, синева неба, тёплый свет свечей по вечерам. И в центре этого мира всегда был Минхо. Но с каждым днём его господин становился всё серьёзнее. Хмурые складки появлялись на его лбу, взгляд делался тяжелее, а улыбка — реже. Он больше времени проводил в кабинете, склонившись над картами, и реже выходил в лес. Сынмин чувствовал это напряжение, но не знал, о чём и как спросить. Однажды вечером, когда они с бойцами сидели в казарме, Чанбин подсел к Сынмину и тихо сказал: — Ты заметил, что наш тигр стал хмурым? — Заметил, — ответил Сынмин. — Что с ним случилось? Чанбин понизил голос: — Король едет в соседний город — договариваться о свадьбе. Он уже достиг возраста женитьбы, и кланы давят на него. Стране нужен наследник. А в дороге в этот раз особенно опасно будет. Минхо готовит отряд, но он боится, что мы можем не справиться. — Он боится? — удивился Сынмин. — Минхо? — Он человек, Сынмин, — усмехнулся Чанбин. — Он тоже может бояться. Особенно когда речь идёт о тех, кого он любит. «Любит» —  эхом отозвалось в голове у Сынмина. Он не знал что такое любовь, кроме любви к родителям, и ту он уже почти не помнил. За 10 лет из него выбили не то что любовь, а вообще все человеческие чувства.  Поздно ночью, когда казарма уже спала, Сынмин услышал шаги в коридоре. Дверь приоткрылась, и в проёме появился Минхо. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но при виде Сынмина его лицо чуть смягчилось. — Ты не спишь? — спросил он.  — Еще нет, — ответил Сынмин, садясь на койке. — Что-то случилось? — Идём, — сказал Минхо. — Сделаем обход. Я должен с тобой поговорить.  Они шли по тёмным коридорам дворца, и факелы отбрасывали пляшущие тени на стены. Минхо шёл впереди, и Сынмин видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Они остановились на крепостной стене. Ночь была холодной, ветер пронизывал до костей, и звёзды казались особенно яркими. — Сынмин, — сказал Минхо, поворачиваясь к нему. — Скоро будет выдвигаться королевский кортеж. Наш отряд будет на передовой. В случае чего, весь удар примем на себя. Это будет опасно. — Я знаю, — ответил Сынмин. — Мне рассказали. — Ты будешь рядом со мной. Всё время. Ни шагу в сторону. Понял? — голос Минхо стал твёрже, почти резким.  — Как прикажете, — сказал Сынмин. — Но.. я не боюсь. — А я боюсь! — вырвалось у Минхо, и его голос дрогнул. Он шагнул ближе, и в его глазах Сынмин увидел что-то, чего раньше не замечал — страх. Настоящий, живой страх. — Я боюсь за тебя, Сынмин. У тебя нет опыта в таких делах. Ты готов, но я... я всё равно переживаю.  Сынмин замер. В его груди разрасталось странное тепло, смешанное с тревогой. Он не знал, как называть это чувство, но оно было там — глубоко, в самом сердце. Он смотрел на Минхо, на его сжатые кулаки, на его дрожащий голос, он не понимал почему он так говорит, почему он переживает…за него? Разве хоть кто-то в этом мире может переживать за него? Мысли одна за другой одолевали Сынмина и тогда он склонил голову и произнес: — Я сделаю всё так, как вы скажете, господин Ли.  — Вот и хорошо, — Минхо похлопал его по плечу. — А теперь иди спать.  *** Приближался конец октября. Ветер стал ледяным, предвещая близкую зиму. Тени готовились к сопровождению короля Чонина каждый день.  И в один из таких холодных дней наступил день рождения Минхо.  Отряд решил отметить праздник в лесу, у костра, подальше от дворцовых глаз.  Они взяли рис, сушёное мясо и несколько кувшинов рисового вина. Чанбин рассказывал смешные истории, Хан подливал всем вина, Ёнбок и Хёнджин пытались украсть у Чанбина кусок мяса. Чан смотрел на всех и улыбался.  Сынмин сидел рядом с Минхо. Он чувствовал тепло его плеча, когда тот поворачивался к нему, слышал его смех, который впервые за месяц звучал легко и свободно. Минхо выпил больше обычного — не много, но достаточно, чтобы его глаза заблестели и щёки чуть порозовели. Но Сынмин заметил, как иногда Минхо хмурится и машинально касается рукой спины. Его пальцы сжимались, когда он садился или вставал, и в его глазах мелькала едва заметная боль. Когда все начали расходиться по палаткам, Сынмин остался сидеть у затухающего костра. Он ждал, пока Минхо останется один. Тот сидел неподвижно, глядя в огонь, и рука его снова потянулась к спине. — Господин, — тихо сказал Сынмин. — У вас что-то болит? Минхо вздрогнул, словно его застали врасплох. — Нет, — ответил он, но голос его дрогнул. — Я видел, как вы держитесь за плечо, — сказал Сынмин.  Минхо молчал. Затем он выдохнул и опустил плечи. — Старый шрам, — признался он. — Когда холодает, он тянет. Всегда болит, когда погода меняется. — Это тот шрам, о котором все говорят? — спросил Сынмин. Минхо кивнул. На следующее утро Сынмин поднялся раньше всех. Он знал, какие травы нужны для мази — его научили этому в Солоне, потому что целительство было частью подготовки. Он знал, где растут нужные растения в этой местности, и знал, как их готовить. Каждый день, когда отряд еще спал, он уходил в горы. Он собирал корни, поздние цветы и листья, высушивал их и измельчал в порошок. Он смешивал их с маслом, которое достал у помощника Ана, и варил мазь на медленном огне. Никто не знал, что он делает. Но Сынмин чувствовал, что это важно — что он должен сделать это для Минхо. Он не знал, почему, но это чувство было сильнее любого приказа или здравого рассудка.  Прошло две недели. Мазь была готова. Сынмин хранил её в небольшом керамическом горшочке, завёрнутом в ткань, и ждал подходящего момента. Он знал, что Минхо часто сидит в кабинете допоздна. Однажды, когда ночь была особенно тёмной, он подошёл к дверям кабинета и постучал. — Войдите, — раздался голос Минхо. Сынмин вошёл. В кабинете горели свечи, и свет их падал на стол, за которым сидел Минхо. В его руках была тонкая кисть, и на столе лежала рисовая бумага, покрытая изящными линиями. Сынмин замер. Он никогда не видел Минхо за этим занятием, но когда он увидел рисунки, у него перехватило дыхание. На бумаге были журавли. Десятки журавлей — парящих, танцующих, одиноких, парных. Они были такими живыми, такими свободными, что казалось, они вот-вот взлетят со страниц. — Вы... — выдохнул Сынмин. — Это вы нарисовали? Минхо вздрогнул, словно его застали врасплох. Он быстро прикрыл листы рукой, но Сынмин уже видел их. — Это же картины того художника, о котором говорят в городе, — сказал Сынмин, и в голосе его было изумление. Это всё вы? — Никто не знает об этом, — сказал он тихо. — Только несколько человек.  Сынмин медленно подошёл к столу. Он смотрел на рисунки, и в груди его разрасталось тепло. — Они прекрасны, — прошептал он. — Вы — настоящий художник. Минхо опустил глаза. — Я просто... рисую, когда не могу спать, — сказал он. — Это помогает мне освободиться от мыслей.  — Жаль, что я раньше не знал о вашей бессоннице. Я бы принёс лекарство.  — Лекарство? — в изумлении поднял бровь Минхо.  И тут Сынмин вспомнил, зачем пришёл. Он достал из-за пазухи керамический горшочек и протянул Минхо. — Я сделал это для вас, — сказал он. — Это мазь. От боли в спине. Минхо удивлённо посмотрел на него. — Ты... сделал..сам? — переспросил он. — Но как? — Меня учили целительству, — ответил Сынмин. — Я знаю, какие травы помогают. Я собирал их в горах на росе.  — Сынмин... — начал он, но Сынмин перебил его: — Я могу нанести её сейчас, если вы позволите.  Минхо замер. Его дыхание сбилось, и Сынмин увидел, как напряглись его плечи. — Х..х..орошо, — сказал он, и голос его был хриплым. — Хорошо. Он медленно отложил кисть и поднялся. В комнате было тихо, только свечи потрескивали искрами.  — Что нужно делать? — спросил Минхо, и в голосе его слышалась робость. — Вам нужно снять ханбок с одного плеча, — ответил Сынмин дрогнувшим  голосом. — Чтобы я мог нанести мазь на шрам. Минхо стоял неподвижно. Затем он медленно, очень медленно, отвернулся и опустил ткань с правого плеча и сел на пол. Кожа его была бледной в свете свечей, и мышцы были напряжены, словно он ждал удара. Сынмин шагнул ближе и сел позади него.  На спине Минхо, чуть ниже плеча, был огромный шрам, по форме напоминающий лапу хищника. Шрам от ожога был старым, но всё ещё заметным — кожа вокруг него была натянута, и не давала покоя.  — Поэтому вас называют Огненным тигром? — спросил Сынмин, совсем притихшим голосом.  — Да, — ответил Минхо, не поворачиваясь. — Горячая балка упала на меня, когда я выносил принца из огня. Я думал, что умру. Но я как-то выжил. Сынмин сидел, глядя на шрам. Он видел боль, которую Минхо носил на себе всё это время. И внутри него поднялась волна нежности, такой сильной, что у него перехватило дыхание. Он открыл горшочек и зачерпнул мазь пальцами. Затем, собрав всё своё мужество, он прикоснулся к коже. Минхо вздрогнул. Его плечи напряглись, и Сынмин почувствовал, как мышцы под его пальцами сократились. Он начал втирать мазь в шрам — медленно, осторожно. Его пальцы скользили по грубой коже, и он чувствовал, как под его руками Минхо начинает расслабляться. Сынмин продолжал втирать мазь. Он чувствовал тепло кожи Минхо, слышал его дыхание, которое сбивалось, когда его пальцы касались самых чувствительных мест. Минхо почти не дышал. Его тело плавилось от прикосновений Сынмина — от смеси удовольствия и боли, когда пальцы касались поврежденной кожи. Его то прошибало жаром, то холодом, и он не хотел, чтобы это заканчивалось. Но Сынмин закончил. Он положил сверху чистую ткань и аккуратно помог Минхо надеть ханбок обратно.  Его пальцы дрожали, когда он касался плеч Минхо, и он чувствовал, как кровь приливает к его щекам, ушам и низ живота начинает сводить.  — Готово, — сказал он, и голос его был еле слышным. Минхо медленно повернулся. Его уши горели, глаза блестели, и он смотрел на Сынмина так, будто видел его впервые. — Спасибо, — сказал он, и голос его был таким же хриплым, как у Сынмина. — Я... я не знаю, что сказать. — Не нужно слов, — ответил Сынмин, отводя взгляд. — Я хотел сделать это для моего господина. Он поставил горшочек на стол и направился к выходу. Но в дверях он обернулся: — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Сынмин, — ответил Минхо. Когда дверь закрылась, Сынмин прислонился к стене в коридоре и закрыл глаза. Его сердце билось так быстро, что он слышал его гул в ушах. Он прикоснулся к пальцам, которые только что касались кожи Минхо, и почувствовал, как они всё ещё горят. А в кабинете Минхо продолжал сидеть и смотреть на горшочек с мазью, оставленный Сынмином. Он прикоснулся к плечу, где только что были руки Сынмина, и закрыл глаза. — Чёрный журавль, — прошептал он в пустоту. — Что же ты делаешь со мной?