Другой выход или как избежать войны?

Это было давно. Тогда, когда Гарри, кажется, учился на пятом курсе. Да, точно на пятом. После смерти Сириуса. Гарри стоял в кабинете Дамблдора — поникший, раздавленный, погружённый в себя настолько глубоко, что внешний мир казался едва различимой рябью. Он не хотел говорить. Ни с кем. Ни о чём. Усталость была не физической — она была тотальной, высасывающей саму способность желать. Ему хотелось лишь одного: лечь и лежать так до самого конца. Вот только до конца чего? Гарри не знал. Он до сих пор не верил, что Сириус… его крёстный, лучший друг отца, единственный настоящий взрослый, который выбрал его сам, — мёртв. Да, Гарри любил Уизли. И они любили его. Но согласитесь: быть принятым в семью друга — это не то же самое, что иметь собственного магического крёстного, связанного с тобой не только кровью обещаний, но и памятью о твоих родителях. Это была иная глубина. И теперь она превратилась в пустоту. Гарри перевёл взгляд на Фоукса. Феникс готовился к Возрождению — спокойно, буднично, словно смерть и рождение были для него всего лишь рутиной. Бедная птица, — подумал Гарри. Умирает и снова рождается. Снова и снова. Наверное, она устала. Так же, как и я. Он смотрел в глаза Фоукса — древние, печальные, полуприкрытые. И вдруг, словно сквозь туман, пришла мысль: если слёзы феникса исцеляют любые раны и нейтрализуют яды, то насколько же могущественна его кровь? Может ли она даровать бессмертие? Неужели он первый, кто задумался об этом? Вряд ли. Хочу спать. Мысль повторилась, настойчивая, как стук в запертую дверь. Гарри перевёл взгляд на стол директора, загромождённый серебряными безделушками. Спать. Когда я спал в последний раз? А ел? Когда был завтрак? Сколько часов я уже здесь? Он обвёл кабинет мутным, ничего не выражающим взглядом. Кроме него и Дамблдора здесь никого не было. Директор молчал. Он просто смотрел на Гарри — тем самым всезнающим, тяжёлым взглядом, в котором не было осуждения, но была бездна понимания. И от этого становилось ещё хуже. Гарри отвёл глаза и внезапно вспомнил: ведь у Дамблдора была сестра. Винит ли он себя в её смерти? Гарри поднял взгляд — директор теперь смотрел на Распределяющую шляпу. Да, винит, — понял Гарри. — Точно винит. А виню ли я себя? Ответ пришёл мгновенно, безжалостный и холодный. Однозначно. Если бы такой идиот, как я, не поверил дурацкому сну, внушённому Волан-де-Мортом… если бы я спокойно сидел в гостиной, а не мчался в Министерство… если бы я не был настолько глуп, Сириус был бы жив. Он бы стоял сейчас где-нибудь у камина и усмехался, гладя клюв Клювокрыла. А его нет. И всё из-за меня. Мысли метались, как раненые звери. Почему я должен всё тащить на себе? Почему именно я — жертва? Из-за какого-то дурацкого пророчества? Гарри посмотрел на камин, на танцующие языки пламени. А что, если бы умер кто-то ещё? Гермиона? Рон? Луна? Кто угодно… и это тоже было бы из-за меня. У Сириуса никого не было, кроме меня, и, может быть, Римуса. Но мне не перед кем оправдываться. Кроме себя. А если бы умер Рон — возненавидели бы меня Уизли? А Гермиона — простил ли бы мне Рон, который давно в неё влюблён? А Луна? Как бы я смотрел в глаза её отцу, который уже потерял жену и остался только с дочерью? Идиот. Мысль была чужой, острой, как лезвие. И тут же родилась следующая: А мои ли это вообще мысли? Мой ли разум подчиняется мне? Или кто-то управляет мной? Гарри не знал. Он вообще ничего не знал о своей жизни. О своём будущем. Рон и Гермиона строили планы, мечтали, надеялись. А он? Нет. Теперь — точно нет. А если бы они умерли? Из-за меня, — снова пронеслось в голове. Гарри не боялся умереть сам — он никогда не боялся смерти, а сейчас и вовсе был бы рад ей, как избавлению. Он боялся потерь. Невыносимо боялся остаться тем, кто не смог спасти. Но разве можно спасти всех, оставаясь одним человеком? Сколько ещё смертей должно упасть на его плечи, прежде чем этот ад закончится? Гарри, наверное, умер бы, если бы не страх оставить друзей в мире, где живёт обезумевший тиран. Маньяк. Псих. Называйте как хотите — суть одна. Гарри медленно, с трудом кивнул собственным мыслям. В пустоту. Хочу спать. Тело ныло. Ноги гудели так, как не гудели даже после самых сложных матчей по квиддичу. Но ведь он ловец, он падал и вставал сотни раз, ещё с детства, когда кузен Дадли и его компания превращали его жизнь в ад. Почему же сейчас так тяжело? Даже на Турнире Трёх Волшебников не было подобной выматывающей пустоты. Турнир, — мелькнуло в сознании. — Седрик. Имя упало в душу раскалённым камнем. И здесь виноват я. Если бы не предложил Седрику взять кубок вместе… если бы я просто схватил его и исчез… он был бы жив. Петтигрю убил его. Беллатриса убила Сириуса. Но виноват — я. Я попался в ловушку и утянул за собой других. Взгляд Гарри скользнул по столу и зацепился за перстень. Чёрный камень в простой оправе. Почему-то этот предмет притягивал его, обещая холод, которого так не хватало в душной, давящей тишине кабинета. Гарри вдруг остро, почти физически захотел сжать его в ладони, ощутить этот холод кожей, замереть. — Мальчик мой… — раздался тёплый старческий голос Дамблдора. Рука директора легла на плечо Гарри, и это прикосновение было единственной реальной ниточкой, связывающей его с миром. — Не вини себя. Гарри кивнул. Он знал, что Дамблдор понимает. И всё же слова не помогали — Дамблдор тоже носил в себе эту боль и не избавился от неё за долгие годы. Вдруг из камина донёсся чей-то голос. Гарри не вслушивался — мысли снова накрыли его с головой, отгораживая от реальности. Директор, очевидно, был вызван по срочному делу. Он вышел, не прогоняя Гарри, оставив его одного. Гарри остался в кабинете. Один. Как всегда. В чулане, в комнате, в школе, на улице — везде, где он оказывался, он был один. Нет, нельзя так думать. Это было бы нечестно по отношению к друзьям, которые шли с ним в Министерство, которые рисковали собой. Та же Луна — она даже не знала Сириуса, но пошла ради Гарри. Но сейчас эта мысль не согревала. Она скользила по поверхности, не проникая внутрь. Взгляд снова упал на перстень. Гарри шагнул к столу и, не раздумывая, взял его. Кольцо оказалось ледяным, но этот холод казался… приятным. Живым. Он сунул перстень в карман мантии, и удивительно: совесть молчала. То, что ещё неделю назад было бы немыслимым воровством, сейчас не вызвало ни малейшего отклика. Ему было всё равно. Он взглянул на Фоукса — тот дремал, равнодушный ко всему. Гарри вздохнул, подождал минуту и, не дождавшись возвращения директора, направился в сторону гостиной. По пути ему встречались сокурсники. Их взгляды — привычные, до тошноты одинаковые: сострадание, любопытство, осуждение, восторг… Они не могли определиться, как относиться к «Мальчику-Который-Выжил», и оттого бросали его из крайности в крайность. Гарри хотелось грубо послать их всех, ударить, заставить замолчать, но даже злости внутри не осталось. Только усталость. Глубокая, как пропасть. — Гарри! — Гермиона и Рон встретили его в гостиной. В их глазах читалась тревога. Они видели его потухший взгляд, бледное лицо, неестественную заторможенность. — Всё хорошо, — сказал он, не глядя на них. — Я просто хочу спать. Он покачал головой, давая понять, что не готов говорить. Рон и Гермиона переглянулись, но останавливать не стали. — Ему нужно побыть одному, — тихо сказала Гермиона. — Пока мы ничем не можем помочь. Гарри был благодарен им за это — смутно, на грани сознания. Он вошёл в гостиную Гриффиндора. В лицо ударили любопытные взгляды, и на мгновение в душе всколыхнулось давно забытое желание: чтобы все умерли. Чтобы оставили меня в покое. — Гарри, где ты был?! — раздался чей-то голос. Кто-то с его курса — кажется, Дин Томас. — Ты куда пропал? Нам ничего не говорят! Гарри не ответил. Он просто пошёл в сторону спальни, но ему перегородили путь. — Гарри, я к тебе обращаюсь, — повторил Дин. — Отойди, Томас, — раздался голос одного из близнецов, и Гарри понял, что ему помогли. Дин замялся, а Гарри, не оглядываясь, прошёл мимо. В спальне было почти пусто. Невилл сидел за столом, что-то писал — возможно, эссе, возможно, письмо. Он поднял голову, встретился взглядом с Гарри, но ничего не сказал. Наверное, он привык видеть чужие страдания: его собственные родители были в Мунго, и он знал, что такое терять их каждый день, по капле. Гарри упал на кровать, не раздеваясь. Задернул полог, наложил заглушающие чары — последними остатками магических сил. Лёг, уставился в потолок. В груди болело так, будто что-то вырвали с мясом. Осталась только пустота — тягучая, липкая, бесконечная. Словно кто-то взял за нить, тянущуюся из его души, и потянул. Сначала неохотно, потом сильнее, вытягивая всё живое, оставляя лишь осознание: Сириус не увидит завтрашнего неба. Седрик никогда больше не заговорит с родителями. А Гарри останется сиротой — навсегда. Как бы он ни хотел иначе. Гарри Поттер, — пронеслось в голове. Это имя звучало из каждого угла, с разной интонацией: восторг, злость, презрение, жалость. Произносил ли кто-нибудь его имя с любовью? Настоящей, тёплой, безусловной? Сириус. Да. Для Сириуса он был не просто крестником, а сыном, продолжением Джеймса. Он называл его так, и в этом имени было всё: гордость, нежность, надежда. Но есть ли ещё какая-то любовь? Испытает ли он когда-нибудь то, что называют полноценным чувством? Родительская любовь останется для него загадкой — он может видеть её со стороны, чувствовать тепло семьи Уизли, но испытать самому — не суждено. Любовь друзей? Она была, и Гарри дорожил ею. Но есть ли нечто иное — та самая, романтическая, искренняя и глубокая? Чжоу Чанг… была ли это любовь? Симпатия. Увлечение. Ничего больше. Если бы это была настоящая любовь, он бы боролся за неё, а не смотрел со стороны. Я не знаю. Спать… Глаза закрывались сами собой, но мысли не умолкали. Они душили его, заставляя задыхаться в собственном отчаянии. И наконец — темнота. Сон. Или очередной кошмар?

***

Он открыл глаза, оказавшись… нигде. Огромный, безразмерный зал с высоким каменным сводом. Серость, полумрак, пара свечей. Гарри не испытал ничего, кроме той же апатии, что преследовала его наяву. Только холодное, равнодушное «всё равно». — Ужасно. Как же отвратительно быть в руках старого маразматика, да ещё и притворяться мёртвым. Раздражённый, бархатный голос раздался со спины. Гарри лениво обернулся и замер. Перед ним стоял Том Реддл. Молодой, красивый, невозможно харизматичный. Лет двадцати шести, с чёрными, уложенными назад волосами, в простой, но дорогой одежде. И — красные глаза. Те самые, что принадлежали змееподобному Волан-де-Морту. Но здесь, в этом сером пространстве, он был живым, настоящим. Часть души. Из кольца. Реддл медленно приблизился, рассматривая Гарри с почти хирургической внимательностью. Но Гарри не дрогнул. Он не испугался. Ему было всё равно — сражаться, убегать, умирать. Он просто стоял, глядя в красные глаза. — Чего застыл? — процедил тот, остановившись почти вплотную. Гарри молчал. Силы закончились — даже на ненависть. — Кто умер на сей раз? — с ленивой, ядовитой усмешкой спросил Реддл. — Опять кто-то из твоих? Гарри хотелось ударить его. Но руки не поднимались. Он просто смотрел — пусто, устало, бесконечно одиноко. — Знаешь, — продолжил Реддл, — возможно, я должен сказать «спасибо». За то, что ты забрал меня со стола этого старого дурака. Гарри понял: это Реддл из кольца. Тот самый, что показался ему красивым. — Но, — Реддл наклонился ближе, — я могу помочь тебе избавиться от твоего горя. И прежде чем Гарри успел ответить, тёплые пальцы сжали его похудевшие щеки, приподнимая голову. — Сначала ответь: да или нет? — с ухмылкой спросил Реддл. — Нет, — коротко, не думая, сказал Гарри. — Почему? Боишься? Или просто не хочешь рискнуть? — Не доверяю тебе, — ответил Гарри, отводя взгляд. Реддл усмехнулся, сжал пальцы сильнее, почти до боли. — Отчего же? Мы разве знакомы? А… возможно, знакомы, — он наклонился к самому уху. — Ты принёс мой дневник. Гарри напрягся. Рефлекс — старый, отточенный годами. Реддл заметил. — Думаешь, смог разрушить оболочку? — прошептал он. — Думаешь, душа умерла? Как же ты ошибаешься, «герой». Его пальцы сильнее сжали скулы Гарри, раздвигая челюсть. — Чего молчишь, мальчишка? Гарри невольно закатил глаза — и в этом жесте читался вызов. — Что ты думаешь, Поттер? Часть моей души умерла? — А где она, если не сдохла? — выдавил Гарри сквозь сжатые зубы. Реддл смотрел на него, прищурившись. Затем расслабил хватку, провёл большим пальцем по скуле, словно стирая невидимую грязь. — Хочешь избавиться от чувства потери? — повторил он. — Да, — коротко выдохнул Гарри. — Умничка. — Но не твоей помощью, — перебил Гарри. — Так что нет. Реддл застыл. Затем — усмехнулся. — Наглец, — тихо произнёс он, вглядываясь в зелёные глаза. Его пальцы скользнули выше, в спутанные чёрные волосы. — А ведь ты симпатичен, Поттер. Не только магией, но и внешностью. — Что? — растерялся Гарри. Реддл не ответил. Он опустил голову, провёл носом от шеи Гарри до уха, вдыхая его запах, касаясь горячим дыханием кожи. И в этот момент по телу Гарри пробежали мурашки — не от страха, а от чего-то чужого, непонятного. — Ты что творишь?! — Гарри попытался отстраниться, но хватка Реддла была стальной. — Что такое? — с притворным удивлением спросил тот. — Боишься? Он всмотрелся в лицо Гарри, и в его красных глазах мелькнул хищный огонёк. — Так ты девственник, Поттер? — в его голосе звучала откровенная насмешка. Гарри вспыхнул от стыда и злости: — А ты удивлён? Извини, сложно думать о личной жизни, когда тебя преследует уродливый маньяк! Он неожиданно резко дёрнулся, укусив Реддла за пальцы. Тот вскрикнул от неожиданности, на мгновение ослабив хватку, но тут же схватил Гарри за воротник и второй рукой — за щёки, раскрывая ему рот. Два пальца скользнули внутрь, прижимая язык, изучая зубы, влажное тепло. Гарри распахнул глаза. Пытался отстраниться, кашлял, давился — тщетно. Реддл не отпускал. Он водил пальцами по внутренней стороне щёк, по языку, по острым клыкам-клычкам, и в его взгляде было странное, почти заворожённое любопытство. Из уголка губ Гарри по его костяшкам скатилась тонкая струйка слюны, и это зрелище, казалось, доставляло Реддлу странное удовольствие. — Ты же хотел избавиться от чувства потери, — прошептал он, не вынимая пальцев. — Зачем отказываться? — Отвали! — выдавил Гарри нечленораздельно. Он извивался, но Реддл держал крепко, одной рукой сжав его волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову. И в какой-то момент — когда Гарри уже почти перестал сопротивляться, обессилев, — Реддл резко отпустил его лицо, но тут же схватил за щёки снова, притянул к себе и впился в его рот поцелуем. Гарри замер. Губы Реддла были горячими, властными. Он целовал грубо, настойчиво, вминаясь в приоткрытый от неожиданности рот Гарри, проникая языком глубже. Гарри на мгновение потерялся — от удивления, от слабости, от странного, острого ощущения близости, которого он никогда не испытывал. Реддл прижал его к себе за талию, приподнимая над полом. Гарри стало трудно дышать, и когда он уже начал задыхаться, он инстинктивно сжал челюсти, с силой кусая Реддла за язык. Реддл вскрикнул, отшатнулся, отпустил Гарри. Тот упал на пол, закрывая рот дрожащей рукой. Реддл замер, глядя на него сверху вниз. В его красных глазах плясал торжествующий огонь — смесь злости, боли от укуса и... наслаждения. Он медленно облизал губу, пробуя собственную кровь, и его взгляд скользнул по распахнутому вороту мантии Гарри, по его дрожащим плечам, по влажным от слюны губам, по бледной шее, на которой выступили капли пота. — Ах ты мелкий... — зло прошипел Реддл, но в голосе сквозила почти ласковая хрипотца. Он не договорил, потому что картина, открывшаяся перед ним, стоила любых слов. Гарри лежал на полу — растрёпанный, обессиленный, всё ещё не понимающий, что только что произошло. Его грудь тяжело вздымалась, он пытался отдышаться, и в этом хаосе — в спутанных волосах, в приоткрытых губах, в лихорадочном румянце на бледных щеках — было что-то до безумия прекрасное. Реддл наклонился, задерживая дыхание, и с наслаждением втянул запах страха, замешательства и чужого тепла, исходящего от Поттера. Его губы изогнулись в медленной, почти ленивой усмешке. — Отличная игра, Поттер, — прошептал он, любуясь каждой деталью: тем, как дрожат ресницы Гарри, как он судорожно сглатывает, пытаясь прийти в себя. — Ты даже не представляешь, как прекрасен, когда сломлен. Он выпрямился, но продолжал смотреть — жадно, внимательно, наслаждаясь каждым мгновением чужой беззащитности. В его взгляде не было жалости. Только торжество и странная, почти собственническая нежность. Гарри вскочил на ноги, чувствуя, как в груди нарастает паника. Реддл сделал шаг вперёд — и Гарри, не думая, бросился бежать, разрывая сон, вырываясь из этого серого пространства, оставляя позади холодный смех и красные глаза. Но даже просыпаясь, Гарри чувствовал во рту чужой привкус, а на губах — нестерпимый жар, который не имел ничего общего с холодом одиночества. Он проснулся в своей кровати, в гриффиндорской спальне, и первым делом коснулся пальцами губ. Они всё ещё горели. А в груди — пустота. Но к ней примешивалось что-то ещё, новое, неизведанное, отчего хотелось закричать или, наоборот, снова провалиться в этот странный, тёмный сон, где даже враг давал иллюзию тепла. Гарри закрыл глаза, понимая, что одиночество внутри стало чуть более плотным, осязаемым. И, возможно, это был его новый крест.