Другой выход или как избежать войны?

Ночь в Хогвартсе всегда была временем тайн и полумрака, когда старые стены замка, казалось, дышали воспоминаниями о сотнях прожитых лет. Но для Гарри Поттера эта ночь стала чем-то иным — она превратилась в бездну, в которую он проваливался снова и снова, не находя дна. Гарри сидел на своей кровати в спальне Гриффиндора, прижимая ладони к лицу с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он пытался стереть с губ чужой привкус — металлический, холодный, пропитанный древней магией, которую он не мог понять. Но тот не исчезал. Он въелся в кожу, в память, в самое нутро, оставляя после себя липкое, тревожное ощущение, от которого хотелось то ли кричать, то ли мыться до крови, сдирая с себя верхний слой эпидермиса вместе с этим проклятым прикосновением. Комната вокруг него казалась чужой, хотя он знал каждый уголок этой спальни уже пять лет. Знакомые очертания кроватей, книги Невилла на тумбочке, тусклый свет луны, пробивающийся сквозь тяжёлые шторы, — всё это было прежним, неизменным, но Гарри чувствовал себя так, будто вернулся из другого мира. И принёс с собой частицу того, чужого, тёмного, что теперь пульсировало где-то глубоко внутри, словно второе сердце. Это был просто сон, — убеждал он себя, и голос в его голове звучал жалко и неубедительно. — Просто дурной сон. Я устал, я перенервничал, я… Он не договорил. Потому что на языке всё ещё чувствовался тот самый металлический привкус крови — его собственной или Реддла, Гарри не мог понять. И потому что на его пальце, там, где он не носил никаких колец, осталось едва заметное красное пятнышко, похожее на ожог, оставленный невидимым огнём. Он потёр его большим пальцем, но пятно не исчезло — оно словно впиталось в кожу, став частью его. — Ты чего не спишь? — раздался сонный голос Невилла из темноты. Тот приподнялся на локте, щурясь в сумраке, и его округлое лицо выглядело озабоченным. — Гарри? Ты в порядке? Гарри вздрогнул, не ожидая, что кто-то заметит его бессонницу. Он опустил руки, стараясь придать лицу спокойное выражение, но чувствовал, что маска выходит кривой, неестественной. — Всё хорошо, — ответил он, и собственный голос прозвучал хрипло, словно он долго кричал или пил песок. — Иди спать, Невилл. Невилл помедлил, явно не веря ни единому слову, но всё же лёг обратно, бормоча что-то о том, что Гарри нужно отдохнуть и что профессор Снейп будет недовольна, если он заснёт на зельеварении. Гарри не ответил. Он сидел неподвижно, глядя на свои дрожащие руки, и ждал, когда сердце перестанет колотиться о рёбра, словно загнанный зверь, пытающийся вырваться из клетки. Но сердце не унималось — оно билось в унисон с пульсирующей болью в пальце, и каждый удар отдавался в висках глухим, тягучим эхом. Он не лёг в ту ночь. Он сидел до самого рассвета, вглядываясь в темноту, и чувствовал, как что-то внутри него медленно, но неумолимо меняется. Как будто та часть что принадлежала Волан-де-Морту, начала просыпаться, потягиваться, чувствовать себя всё увереннее.

***

Утро пришло серое, хмурое, словно сама природа решила разделить его настроение. Небо над Хогвартсом затянули тяжёлые свинцовые облака, и свет, просачивающийся сквозь них, был бледным, больным, лишённым всякой надежды. Гарри спустился в Большой зал, и каждый шаг давался ему с трудом — тело казалось чужим, тяжёлым, будто налитым свинцом, и даже привычная магия замка, что всегда обволакивала его теплом, теперь ощущалась как колючая, враждебная. За завтраком он сидел молча, ковыряя вилкой яичницу, которая остыла и покрылась противной плёнкой. Аппетита не было — в горле стоял ком, и каждый кусок, который он заставлял себя проглотить, казался песком. Он смотрел в одну точку на столе, не видя ничего вокруг, и даже привычные споры Рона и Гермионы о том, стоит ли верить пророчествам или полагаться на логику, не могли вырвать его из оцепенения. — Гарри, ты нас вообще слушаешь? — голос Гермионы прозвучал резко, но в нём слышалась тревога. Она наклонилась к нему через стол, и её карие глаза, обычно полные решимости, сейчас выражали неподдельный страх за друга. — Мы волнуемся за тебя. Ты выглядишь ужасно. У тебя под глазами круги, и ты не притронулся к еде. — Я в порядке, — механически ответил Гарри, не поднимая глаз. Слова вылетали сами, лишённые всякой жизни, и он даже не узнавал собственного голоса — он звучал глухо, отстранённо, будто принадлежал кому-то другому. — Нет, не в порядке, — резко сказал Рон, откладывая ложку с такой силой, что та звякнула о тарелку. Его веснушчатое лицо было красным от волнения. — Ты уже неделю ходишь как призрак. Мы понимаем, тебе тяжело после того, что случилось с Сириусом, но… Гарри застыл. Неделя. С того момента прошла неделя. Он больше не видел те сны — нет, он видел их каждую ночь, просто теперь они казались ему не снами, а реальностью, более настоящей, чем этот серый, холодный мир вокруг. Он не спал, но и не бодрствовал — он существовал в каком-то странном пограничье, где границы между явью и кошмаром стёрлись до полной неразличимости. Он не рассказывал никому о кольце. Оно лежало в его сундуке, завернутое в старую мантию, и Гарри чувствовал его присутствие даже на расстоянии — оно пульсировало, как живое, зовущее, обещающее ответы на вопросы, которые он боялся задавать. Дамблдор ничего не сказал, хотя Гарри был уверен, что директор знает. Дамблдор знал всё — это было аксиомой, не требующей доказательств. Он знал, что кольцо у Гарри, знал, что тот взял его без разрешения в порыве отчаяния и боли, но молчал. Почему? Зачем старому магу понадобилось наблюдать за ним, словно за подопытным существом? — Дружище, ты вообще спишь? — спросил Рон, и его рука легла на плечо Гарри, возвращая того в реальность. Гарри вздрогнул от прикосновения — кожа под пальцами друга словно горела, и он с трудом подавил желание отшатнуться. Он задумался: а когда он спал в последний раз? Он даже не помнил, что делал эту неделю. Дни сливались в одно серое пятно, где не было ни начала, ни конца, только тягучее, липкое чувство тревоги, которое не отпускало ни на минуту. — Тебе нужно развеяться, — сказала Гермиона, и её взгляд был пристальным, внимательным, изучающим. Она всегда видела больше, чем хотелось бы Гарри, и сейчас она явно замечала то, что он пытался скрыть. — Выйди на улицу, подыши свежим воздухом. Мы можем сходить в Хогсмид или просто погулять у озера. Любовь друзей и их родителей, — подумал Гарри. — Единственное, что у меня было. Эта мысль пришла внезапно и обожгла его изнутри. Ведь так оно и было — всё, что у него было, всё, что он ценил, всё, что держало его на плаву, было связано с другими людьми. И эта общественная любовь, которой его так щедро одаривали, начинала его бесить. Он терпеть не мог её — эту сладкую, приторную фальшь, что вмиг могла превратиться в ненависть при первом же неверном слове. Двуличие. Он ненавидел двуличие больше всего на свете. Он видел его на лицах однокурсников, которые ещё вчера шептались у него за спиной, а сегодня уже искали его внимания. Он видел его в глазах министерских чиновников, что клеветали на него в «Пророке», а теперь вдруг стали вежливыми и почтительными. Но он посмотрел на друзей, и где-то глубоко внутри, там, где он чувствовал зияющую пустоту, стало немного теплее. Пустота не исчезла — нет, она осталась вырванной раной, которая болела при каждом движении, но появилось это маленькое, хрупкое тепло от осознания, что рядом с ним сидят люди, которым он действительно дорог. Друзья, — повторялось в голове Гарри снова и снова, как мантра. — Да, друзья. Он улыбнулся — криво, неестественно, но это была первая улыбка за последние несколько дней, и Рон с Гермионой переглянулись с облегчением. — Было бы хорошо, — сказал Гарри, и голос его чуть окреп. — Я чувствую себя в последнее время просто ужасно. Он сделал это. Он поделился с друзьями о своём состоянии, хотя бы частично. Мысль о том, что он не один, принесла некоторое облегчение, но тут же сменилась новой волной тревоги. Он украл кольцо Дамблдора. Он не рассказал друзьям о сне. Он не рассказал никому о том, что происходит с ним по ночам. Он не сказал о кольце ни слова. Он всё же скрыл что-то важное. Но разве можно считать это его проблемой, если никто не спрашивает? А если спросят, он скажет правду. Ну вот, например, если Дамблдор скажет: «Не видел ли ты, Гарри, моё кольцо?», — Гарри скажет правду. Скажет, что взял без разрешения в порыве эмоций, а потом забросил в сундук и забыл. Скажет и вернёт. Просто вернёт, и всё. Кольцо, — пронеслось в голове. — «Ужасно. Как же ужасно быть в руках у старого маразматика. Так ещё и мёртвым притворяться» Гарри вздрогнул, осознав, что это не его мысли. Это были слова кольца. Голос Реддла, тот самый, что звучал во сне, пробился сквозь его сознание, как ядовитый сорняк. Он с силой сжал виски, пытаясь прогнать чужой шепот, но тот не уходил. Он просто затихал, притаившись где-то на задворках его разума, и ждал своего часа. В раздумьях Гарри даже не заметил, как завтрак закончился и друзья повели его на улицу — подальше от шумного зала, от любопытных взглядов, от шепота, что становился всё громче с каждым днём. Он позволил вести себя, как слепой, слишком уставший сопротивляться.

***

Воздух на улице был холодным и влажным, и Гарри вдохнул его полной грудью, надеясь, что это поможет прояснить сознание. Но ветер не принёс облегчения — он лишь напомнил о том, как пусто внутри. Они шли по дорожке к озеру, и Гарри смотрел на свои ноги, не поднимая глаз, когда знакомый, насмешливый голос разрезал утреннюю тишину. — Что такое, Поттер? Выглядишь неважно. Неужели слава Избранного оказалась слишком тяжёлым бременем? Драко Малфой появился из ниоткуда, как всегда, в сопровождении своей неизменной свиты — Крэбба и Гойла, которые топтались позади, как два огромных, глупых охранника. Его лицо было надменным, глаза сверкали злорадством, и он явно ожидал привычной реакции — вспышки гнева, резкого ответа, хотя бы малейшего признака того, что его слова задевают цель. Гарри снова почувствовал эту странную, липкую слабость, которая окутывала его всё чаще. У него не было сил на споры. Не было сил на то, чтобы отвечать, защищаться, доказывать что-то. Почему эта слабость так часто начала брать верх? Куда уходили его силы, куда девалась та яростная энергия, что всегда помогала ему держаться на плаву? Почему всё чаще хотелось просто закрыть глаза и провалиться в сон, где не было ни боли, ни тревог, ни этой бесконечной борьбы? Снова кружились мысли в голове, разрывая сознание на части, так что Гарри не заметил, как шайка Малфоя начала приставать к Рону и Гермионе, которые, как верные псы, встали на его защиту. Он слышал обрывки фраз, но слова долетали до него сквозь вату. Почему мои мысли затягивают меня? — снова подумал Гарри, но усилием воли встряхнул головой и перевёл взгляд на Малфоя. — Малфой, у тебя какие-то дела ко мне? — спросил он, и голос его прозвучал холодно, пусто, безразлично — он даже сам удивился тому, насколько чужим был этот тон. Драко замер, явно не ожидая такого. Его лицо на мгновение потеряло надменное выражение, сменившись недоумением, а затем он быстро взял себя в руки. — Чего? — переспросил он, всматриваясь в пустое, ленивое выражение лица Гарри, пытаясь найти в нём привычную искру. — Если у тебя нет ко мне дел, попрошу любезно оставить меня в покое, — произнёс Гарри, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из глубокого колодца. Ему было всё равно. Всё, что происходило вокруг, казалось неважным, нереальным, похожим на плохо срежиссированный спектакль. Он хотел только одного — уйти куда-то, сесть в тишине, на свежем воздухе, и просто закрыть глаза, позволив темноте окутать его. Драко замер от такого ответа, открыл рот, чтобы сказать что-то колкое, но не успел. Гермиона, воспользовавшись моментом, схватила Гарри за руку и потянула его за собой, уводя от Малфоя. Рон зашагал следом, бросая на слизеринцев предупреждающие взгляды. Хочу на море, — внезапно подумал Гарри, и мысль эта была настолько ясной и отчётливой, что он даже остановился на мгновение. Хочу на море. Хочу смотреть на бесконечную воду, слушать шум волн и забыть обо всём. А почему он хотел на море? Откуда взялось это желание? Он никогда не был у моря — по крайней мере, не помнил, чтобы был. Может быть, это остатки воспоминаний родителей? Или что-то, что вложило в него кольцо? — Гарри, — начал Рон, когда они отошли на достаточное расстояние, и его голос был мягче, чем обычно. — Не хочешь полетать? Гарри задумался. Летать… высоко, на холодном ветру, где земля кажется маленькой и неважной, а все проблемы остаются внизу, прибитые к земле тяжестью обыденности. Да, это было бы чудесно. Это было единственное, что могло отвлечь его от бесконечного круговорота мыслей. — Да, почему бы и нет? — ответил он спокойно, и на его губах снова появилась та странная, полумёртвая улыбка. — Хотите полетать? — Гермиона остановилась, поправляя сумку на плече. — Думаю, сейчас хорошее время. На трибунах никого нет, и ничья команда не тренируется, так что поле свободное. Я подожду вас на трибунах. Гарри кивнул, а Рон улыбнулся ей — той особенной улыбкой, которую он приберегал только для неё. Но Гарри не заметил этого — он уже смотрел на свою метлу, которую принёс с собой. Подарок крестного. Его пальцы сжали древко, и в душе стало противно, отвратно, пусто. Казалось, мясо выливается из его груди, оставляя зияющую рану, и он не знает, чем её заполнить. Мысль пронеслась в голове, острая и болезненная: Он больше ничего не подарит мне. Я больше не скажу ему «спасибо». Он больше не напишет мне письма, не будет интересоваться моими успехами на тренировках, не будет хвалить мою игру в квиддич. Гарри застыл на мгновение, глядя на метлу, и в голове всплыл странный, тревожный вопрос: Интересно, кому тяжелее — тому, кто умер, или тому, кто остался жить? Кто больше страдает — ушедший, который больше не чувствует боли, или тот, кто несёт эту боль в себе каждую минуту? Из размышлений его вырвала рука Рона, который тряс его за плечо. Друг выглядел серьёзным — на его веснушчатом лице не было и следа обычной беззаботности. — Дружище, точно всё хорошо? — спросил Рон, и в его голосе слышалась неподдельная тревога. Гарри посмотрел на взволнованное, но серьёзное лицо друга и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он спокойно улыбнулся и кивнул, хотя улыбка далась ему с трудом. — Да, просто… — он запнулся, но решил не скрывать хотя бы это. — Метла. От Сириуса. Рон и Гермиона поняли. Им не нужно было объяснять. Гермиона просто подошла и обняла Гарри, и он почувствовал, как её руки сжали его плечи, пытаясь передать тепло, которое он так отчаянно искал. Ему стало плохо — горло сжалось от кома, и он знал, что не сможет говорить, потому что голос обязательно дрогнет. Он не заплакал, хотя слёзы жгли глаза. Он просто улыбнулся и кивнул, давая понять, что всё в порядке — или, по крайней мере, что он справится. — Может, хочешь сыграть? — спросил Рон, пытаясь разрядить атмосферу. — Нет, — ответил Гарри, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Игры мне и на тренировках хватает. Может, просто полетаем? Рон кивнул, соглашаясь, и они вместе поднялись в воздух, оставляя Гермиону на трибуне с книгой в руках.

***

Ветер в лицо был холодным, колючим, но Гарри не замечал этого. Он поднялся высоко, выше обычного, и смотрел вниз на Хогвартс, который казался игрушечным, на крошечные фигурки людей, на озеро, отражающее серое небо. В полёте они с Роном почти не разговаривали — лишь изредка перекидывались короткими фразами, позволяя ветру уносить их слова. И Гарри был благодарен за это молчание. Он не думал ни о чём — только о ветре, проникающем сквозь ткань его мантии, о высоте, о том, как его метла послушно откликается на каждое движение. Казалось, в эти мгновения он был свободен от груза, что давил на плечи. Как же прекрасен Хогвартс, — подумал Гарри, и эта мысль была светлой, чистой, лишённой горечи. Замок раскинулся внизу, величественный и древний, хранящий в своих стенах секреты веков, и Гарри вдруг осознал, что это место — единственный дом, который у него когда-либо был. Они летали долго, до тех пор, пока солнце не начало клониться к горизонту, окрашивая серое небо в багровые и золотые тона. Гарри заметил, что замёрз — его пальцы посинели, а дыхание вырывалось белыми клубами пара. Рон уже начал снижаться, направляясь к Гермионе, которая ждала их с нетерпеливым выражением лица. — Давайте быстрее! — закричала она, когда они приземлились. — Вы пропустили обед! Я принесла с кухни пару булочек и сок, но этого мало. Так что пошли быстрее в Большой зал, а то скоро ужин. Гарри и Рон переглянулись, и Гарри почувствовал, как где-то внутри разливается странное, почти забытое чувство — что-то похожее на умиротворение. В полёте он действительно отдохнул. Впервые за неделю его мысли не кружились в бесконечном вихре тревог, не возвращались к кольцу, к Дамблдору, к Реддлу. Он просто был. Они спустились к озеру, где Гермиона протянула им булочки, и Гарри с удивлением обнаружил, что голоден. Он ел, слушая болтовню друзей, и чувствовал себя почти нормальным — настолько, насколько это было возможно в его нынешнем состоянии.

***

В Большом зале было шумно — как всегда. Столы были полны учеников, которые оживлённо обсуждали последние новости. Гарри заметил, что взгляды, бросаемые на него, изменились. Раньше многие отворачивались, шептались у него за спиной, сомневались в его словах о возвращении Волан-де-Морта. Теперь же — после того, как Министерство наконец признало очевидное, после того, как слухи о воскрешении Тёмного Лорда разлетелись по всей магической Британии, — отношение к нему резко изменилось. Те, кто ещё вчера клеветал на него, сегодня искали его взгляда, пытались улыбнуться, заговорить. Гарри чувствовал это лицемерие каждой клеткой своего тела, и оно отдавало горечью во рту. Он сел за стол, и Рон с Гермионой тут же заняли места по бокам — верная защита от любопытных глаз и лести. Гарри был благодарен им за это. Он даже не смотрел на тех, кто пытался привлечь его внимание, и они быстро оставляли попытки, наталкиваясь на холодную стену его безразличия. — Поешь, — сказал Гарри, заметив, что Гермиона вместо еды достала книгу и начала читать. — Я на кухне поела, — коротко ответила она, не отрываясь от страниц. — Так что мне тут много не надо. Гарри кивнул, не став настаивать, и невольно бросил взгляд в сторону профессорского стола. Его взгляд сначала притянулся к Снейпу — тот, как всегда, смотрел на свой факультетский стол с задумчивым, почти печальным выражением лица, и Гарри на мгновение задержался на нём, размышляя, о чём может думать этот человек. Затем его глаза переместились дальше, и он встретился взглядом с Дамблдором. Гарри замер, сжав челюсть. Директор смотрел на него в упор, и его пронзительный голубой взгляд, казалось, проникал в самую душу, выворачивая наизнанку все тайны, которые Гарри так тщательно прятал. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок, и ему стало страшно — того особенного, липкого страха, когда кажется, что кто-то знает о тебе больше, чем ты сам. Он заставил себя кивнуть в знак приветствия, и Дамблдор ответил ему тем же, но взгляда не убрал. Он знает, — пронеслось в голове Гарри. — Он знает, что я стащил кольцо. Он не может не знать. Он всё знает, и он ждёт, что я сделаю дальше. Как подопытное животное в клетке. Гарри отвернулся, чувствуя, как взгляд директора продолжает жечь его спину. Он уставился в свою тарелку и только теперь заметил, что всё это время резал ножом хлеб на своей тарелке, превратив его в мелкую крошку. Несколько его однокурсников смотрели на него с недоумением, а кто-то даже усмехнулся. Рон лишь фыркнул. — Не думаю, что диета для ловца — хорошая идея, — сказал он, кивая на изуродованный хлеб. Гарри невольно тоже усмехнулся — коротко, но искренне. — Да? Хм, возможно, — ответил он, и в голосе его впервые за долгое время появилась лёгкая ирония. — А вот и нет, — вмешалась Гермиона, не отрываясь от книги. Она взяла одно из печений со стола, но так и не откусила от него. — Поддержание своего тела и хорошая диета делают тебя ловчее и красивее. Гарри улыбнулся — на этот раз искренне. От этих слов стало спокойно, как будто в пустоту, что разверзлась в его груди, вставили что-то тяжёлое, но тёплое. Пустота не исчезла — она всё ещё зияла раной, готовой открыться в любой момент, но хотя бы на мгновение она была прикрыта чем-то, что напоминало о нормальной жизни. Гарри вздохнул, стараясь вслушаться в звуки Большого зала, пытаясь не дать своим мыслям снова утянуть его в бездну. Но мысль о кольце вернулась, как бумеранг, и он не мог её прогнать. Зачем я держу это кольцо? Оно мне не нужно. Почему я не отдаю его и не извиняюсь? Зачем я его вообще забрал? Почему я не сказал друзьям о своём поступке? Снова стало душно, и Гарри расстегнул верхнюю пуговицу мантии, пытаясь вдохнуть глубже. — Кстати, — сказал Рон, прерывая его размышления. — Джордж и Фред приглашают нас в свой магазин. Говорят, что торговля идёт хорошо, и они хотят показать нам свои новейшие разработки. Гарри снова отвлёкся, ухватившись за эту тему как за спасательный круг. Разговор о братьях Уизли казался безопасным, обыденным, и он с радостью позволил себе утонуть в нём. — Да, думаю, хорошая идея, — сказал Гарри. — Нужно будет выбраться. Гермиона только кивнула, не отвлекаясь от книги, и Гарри заметил, что она так и не откусила печенье — она просто держала его в руке, используя как своего рода фокус для внимания. Речь за столом перетекла в обсуждение квиддича. Все оживлённо спорили о том, кто выиграет Кубок в этом году. Гриффиндорцы, разумеется, были уверены в победе своей команды, а слизеринцы упрямо отстаивали свои позиции. Гарри слушал их, но думал о своём. Сможет ли он играть в этом сезоне? Вопрос казался смешным — конечно, сможет. Он всегда мог. Но внутри него что-то изменилось, и он не был уверен, что это изменение не повлияет на его игру. Кольцо, — снова пронеслась мысль. — Что с ним делать? Отдать Дамблдору? Вернуть и извиниться? Надо было бы сделать это давно. Но что ещё можно? Заставить его говорить? Гарри задумался. Насколько он понял, это кольцо — что-то вроде дневника. Только дневник Тома Реддла был уничтожен, а сам Реддл выжил. Если кольцо — такая же часть души, то… где дневник? Он отдал его Малфою. Мысль была неожиданной и тревожной. Голова начала кружиться от обилия вопросов. Зачем мне нужен этот дневник? Зачем мне нужно это кольцо? — спрашивал он себя. — Надо их уничтожить. Надо уничтожить всё, что связано с Волан-де-Мортом. Но зачем? Снова пронеслась мысль в голове. Ну же, Гарри, думай! — приказал он сам себе. Это молодые версии Волан-де-Морта. Они не знают, что станут тем, кем станут. Они могут дать информацию. Он уставился в одну точку на столе, и мысли его завертелись с новой силой. А если попросить информации у них? Ну да, конечно, так они и дадут её. «Ужасно, как же отвратительно быть в руках у старика, так ещё и мёртвым притворяться», — вспомнились слова кольца. Тот явно ненавидел Дамблдора, так же как и дневник, как и сам Волан-де-Морт. Может быть, если Гарри пригрозит кольцу, что отдаст его обратно Дамблдору и расскажет, что тот жив, оно расколется? Расскажет ли оно что-то? Да, расскажет. Но каков шанс, что не солжёт? Мал. Очень мал. — Гарри, — раздался голос Гермионы прямо у его уха, и он вздрогнул, выныривая из омута мыслей. — Ужин закончился. Пошли уже. Гарри огляделся и с удивлением понял, что Большой зал почти опустел. Многие уже ушли, как и большинство учителей. Но Дамблдор остался — он сидел на своём месте, сложив руки перед собой, и всё так же смотрел на Гарри. Гарри сжался, и мурашки побежали по его телу. Ему стало страшно — того самого первобытного страха, который он не мог объяснить. — Да, конечно, — сказал он, поднимаясь. — Конечно. Рон уже стоял, потягиваясь и зевая. — М-м-м? Да, пошли. Я устал как не знаю кто, — сказал он и пошёл вперёд. Гермиона зашагала рядом с Гарри, и они вышли из зала под неотступным взглядом директора, который провожал их до самого выхода. Снова взгляд. Снова взгляды. Бесят. Гарри не видел их — он ощущал их. Как будто из темноты, как будто это был кошмар. Ему было ужасно.

***

В гостиной Гриффиндора было всё как обычно — мягкие кресла, камин с весело пылающим огнём, который старательно изображал уют, и несколько учеников, всё ещё не отошедших ко сну. Гермиона пожелала им спокойной ночи и ушла в комнату для девочек, унося с собой книгу, которую так и не закрыла. Рон поплёлся к своей кровати, не переставая зевать. Гарри медленно разделся, почистил зубы, глядя в зеркало на своё бледное, осунувшееся лицо, и переоделся в пижаму. Когда он вышел из ванной, Рон уже спал, и его дыхание было ровным, спокойным. Гарри лёг на кровать и задернул балдахин, отгораживаясь от мира. Он вздохнул, повернулся на бок и натянул одеяло до самого подбородка, чувствуя, как усталость накатывает на него тёмной волной. Глаза закрылись сами собой, и сон, долгожданный, выманивающий, быстро взял верх над сознанием, увлекая его в свои глубины.

***

Снова. Он снова оказался здесь. Пустой, большой, высокий зал без окон, выложенный тёмным камнем, который, казалось, впитывал в себя весь свет. Лишь в углу виднелся чёрный диван — нелепый, вычурный, неуместный в этой холодной, величественной пустоте. На нём сидел Реддл. Кольца. — Как давно не виделись, — усмехнулся тот, откидываясь на спинку дивана с ленивой грацией хищника. Его лицо было расслабленным, но в глазах затаилась та же липкая, холодная опасность, что и в прошлый раз. Гарри задумчиво смотрел на него, стараясь сохранить невозмутимость, хотя внутри всё сжималось от напряжения. Мысли его метались, как загнанные звери, от одной возможности к другой. — Что, ещё не отошёл от прошлой встречи? — спросил Реддл, поднимаясь с дивана и медленно приближаясь. Его движения были плавными, змеиными, и в них чувствовалась опасность. — Какая травма. Неужто этот кто-то умер у тебя на глазах? Голос его был насмешливым, издевательским, и Гарри почувствовал, как в груди закипает злость — тупая, горячая, почти животная. — Заткнись, — прохрипел он, сжимая кулаки. Реддл лишь ухмыльнулся, и его рука, холодная и уверенная, легла на подбородок Гарри, заставляя того поднять голову. Их взгляды встретились, и Гарри почувствовал, как что-то тёплое и чужое скользнуло в его сознание, пытаясь пробить защиту, которую он воздвиг. Гарри вздохнул, стараясь сохранить контроль, и задал вопрос, который мучил его с того самого момента, как он впервые заговорил с кольцом. — Как убить этого ублюдка? — спросил он, и части его души становилось смешно от самого себя. Реддл замер. Он явно не ожидал такого вопроса. Его глаза на мгновение затуманились, и он переспросил, недоверчиво сощурившись: — Ты про кого? — Я про Волан-де-Морта, — спокойно ответил Гарри, не отводя взгляда. Реддл застыл на мгновение, и его лицо исказилось — он то ли разозлился от такой смелости, то ли был заинтригован. — Хм, — протянул он, и его рука сжала щёки Гарри, не больно, но настойчиво. — Спрашиваешь у меня, как убить меня же? — Поверь, это не ты, — сказал Гарри, и в голосе его прозвучала уверенность, которой он сам не чувствовал. — И я не думаю, что ты бы хотел быть таким. — Хм? Думаешь? — Реддл расплавился в змеиной улыбке, и в ней было что-то до жути притягательное. — Да, — твёрдо ответил Гарри. — Что для тебя дороже сейчас? — Хм, — Реддл задумался, и его пальцы скользнули по щеке Гарри, почти ласково. — Если ты про ценность, то естественно — мой ум, моя харизма и моё лицо. Самое главное. Гарри усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Вот сейчас ты — змееподобный урод без носа и волос, с длинными противными руками, — ответил он, и каждое слово падало, как камень в воду, оставляя круги на поверхности. Реддл замер, представляя подобную картину, и его лицо исказилось от отвращения. — Чем докажешь? — спросил он, и в голосе его прозвучала неожиданная уязвимость. — Можешь просмотреть мои мысли, — сказал Гарри, зная, что контролировать разум он умеет, и что особой информации от него не скрыть. Реддл хищно усмехнулся, и его глаза сверкнули. — С твоего разрешения, — прошептал он, впиваясь взглядом в глаза Гарри. Возможно, прошло мгновение. Возможно, прошла целая вечность. Гарри не заметил, сколько времени длилось вторжение, но когда Реддл отшатнулся, его лицо было бледным, а на скулах заиграли желваки. Он сжал щёки Гарри с такой силой, что тот вскрикнул бы, если бы не страх. — Какого Мерлина! — выдохнул Реддл, и в его голосе звучала ярость. — Что с моим телом? Он оттолкнул Гарри в сторону, и тот едва удержался на ногах. — Ну, надеюсь, понятно, что ты свихнулся, изуродовался и стал ублюдком, — сказал Гарри, и последние слова он прошептал почти неслышно. — Хотя и до этого был. Реддл стиснул зубы, сдерживая гнев, и медленно, словно через силу, сел обратно на диван, задумавшись о чём-то. Его лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала буря. — Хочешь, чтобы я помог тебе? — усмехнулся он внезапно, и в этой усмешке слышалась опасная предвкушающая нотка. — Хорошо. Для начала принеси дневник. — С чего мне тебе доверять? — с опаской спросил Гарри, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Во-первых, ты сам попросил, — Реддл заговорил спокойно, деловито, словно обсуждал обычную сделку. — Во-вторых, у тебя, похоже, нет выбора. И в-третьих… подойди. Он скрестил ноги и уставился на Гарри с таким видом, будто был уверен в своей победе. Гарри стиснул челюсть и медленно, с неохотой, подошёл ближе. — Ну и? — спросил он, и в голосе его прозвучало вызов. Реддл схватил его за запястья и притянул к себе, а другой рукой снова взял за щёки, заставляя посмотреть в глаза. Гарри успел увидеть только вспышку алого света, а затем губы Реддла накрыли его рот, грубо, настойчиво, проникая языком. Гарри замер на мгновение, а затем яростно забился в его руках, пытаясь отстраниться, но почему-то почувствовал, что его тело вянет… как цветок, с которого опадают лепестки один за другим. Реддл отпустил его, проведя языком по своим губам с удовлетворённым видом, и тихо прошептал, скорее себе, чем Гарри: — Этого хватит. Он перевёл взгляд на Гарри, и в его глазах появилась холодная, расчётливая искра. — Сначала принеси дневник, — сказал он, и его голос зазвенел, как сталь. — И надень кольцо. Зачаруй его так, чтобы старик не понял. Гарри сидел на диване, всё ещё пытаясь прийти в себя, и чувствовал, как горький привкус чужого поцелуя обжигает его губы. — А обязательно было целовать? — прошипел он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Реддл усмехнулся, и его пальцы снова скользнули по его щеке — теперь уже мягче, почти ласково. — Обязательно, — ответил он, и в его голосе звучала насмешка. — Ну, запомни, что я тебе сказал. Гарри не успел ответить — он почувствовал, как сознание начинает уплывать, затягиваться туманом, словно он засыпал во сне. Или же сон менялся, увлекая его в новую, ещё более тёмную бездну?